Родственные проекты:
|
Алексей Степанович Хомяков
Хомяков как литератор
Хомяков Алексей Степанович (1804 - 1860), поэт, публицист, религиозный философ.
Родился 1 мая (13 н.с.) в Москве в старинной дворянской семье. Получил прекрасное домашнее образование.
В 17 лет сдал экзамен на степень кандидата математических наук при Московском университете. В том же
году начал печататься (перевод сочинения Тацита). Проявляет большой интерес к философии (тяготеет к немецкому идеализму) и литературному творчеству: пишет стихи, работает над исторической поэмой "Вадим", переводит античных авторов.
В 1822 Хомяков определяется на военную службу сначала в Астраханский кирасирский полк, через год переводится в Петербург в конную гвардию. Устанавливает знакомство с поэтами-декабристами, печатает в "Полярной звезде" стихотворение "Бессмертие вождя" (1824). В 1825 оставляет службу, уезжает за границу, занимается живописью и пишет историческую драму "Ермак", которую по возвращении в Москву читает в доме Веневитиновых и получает одобрение слушателей:
В 1828 - 29 Хомяков участвует в русско-турецкой войне, после окончания которой выходит в отставку и уезжает в свое имение, решив заняться хозяйством. Не оставляет и литературную деятельность, сотрудничая с различными журналами.
Уже в ранних стихотворениях Хомякова содержаться элементы
славянофильства, которые в 1830-е складываются в славянофильскую идею. Этой идеей проникнуты его стихотворения "Орел", 1832; "Мечта", 1834; историческая драма "Дмитрий Самозванец", 1833. Основные теоретические положения славянофильства были изложены им в статье "О старом и новом" (1839). В эти годы усиленно занимается самообразованием, расширяя круг своих научных интересов. В 1838 приступает к работе над своим основным историко-философским сочинением "Записка о всемирной истории".
В 1850 особое внимание уделяет религиозным вопросам, истории русского православия, в котором видит источник развития национального русского духа, основу народной нравственности. В эти годы публикует статьи "По поводу отрывков, найденных в бумагах И. Киреевского" (1857), "О современных влияниях в области философии" (1859) и др.
В 1854 в списках разошлось его стихотворение "России" с обличительными строчками:
В судах черна неправдой черной
И игом рабства клеймена...
Как и другие славянофилы, Хомяков идеализировал православие, патриархальный устой русской жизни, однако при этом был убежденным противником крепостного права, обосновывая эту позицию Евангельским учением. В лирике Хомякова этих лет отразилось отвержение славянофилами существующего строя за безнравственность и бездуховность.
Хомяков прожил 56 лет. Он скончался 23 сентября (5 октября н.с.) 1860 в селе Ивановском Липецкой губернии. Похоронен в Москве.
Использованы материалы кн.: Русские писатели и поэты. Краткий биографический словарь. Москва, 2000.
Основатель славянофильства
ХОМЯКОВ Алексей Степанович (01.05.1804-23.09.1860),
философ, писатель, публицист, один из основателей
славянофильства. Получил домашнее
образование, изучал философию, историю,
математику и другие науки, овладел несколькими
иностранными языками. В 1822 окончил
физико-математическое отделение Московского
университета. С 1823 по 1825 находился на военной
службе, затем вышел в отставку и уехал за границу
(Париж, Италия, Швейцария, Австрия). В 1828 в России
поступил на службу в гусарский полк, участвовал в
Русско-турецкой войне, по окончании которой
вновь вышел в отставку и занялся сельским
хозяйством в своем имении. Зимой жил в Москве, где
организовал кружок единомышленников, вскоре
ставший называться славянофильским. В 1847
совершил поездку в Германию и Богемию. На
протяжении всей последующей жизни Хомяков
сотрудничал в различных периодических изданиях
славянофильского направления, выступая со
статьями по вопросам крестьянской реформы,
социологии и философии. Круг умственных и
практических занятий Хомякова чрезвычайно
широк: богослов, социолог, историк мировой
цивилизации, экономист, автор технических
новшеств, поэт, врач, живописец. Но главной чертой
его личности была глубокая религиозность. Жизнь
Хомякова оборвалась неожиданно — он умер от
холеры.
Учение Хомякова пронизано религиозным
духом и подчинено одной идее — о коренном
различии путей России и Запада и доказательству
самобытности русского народа. Различие это
обусловлено неодинаковостью “внутренних
начал” русской и западноевропейской жизни,
формами религиозного мировоззрения —
православного христианства и католицизма.
Хомяков ожидал, что Православие через Россию
может привести к перестройке всей системы
культуры. История призывает Россию встать
впереди всемирного просвещения, — история дает
ей право на это за всесторонность и полноту ее
начал. По словам В. В. Зеньковского, “Хомяков
в подлинном смысле слова “христианский
философ”, ибо он исходит из христианства”. В
центре его воззрений — учение о начале
“соборности”, о принципе устроения бытия,
описывающем множество, собранное силой любви в
“свободное и органическое единство”. В такой
трактовке оно характеризует природу не только
Церкви, но и человека, общества, процессы
познания и творчества. В дальнейшем это учение
стало одной из основ концепций всеединства и
личности в русской религиозной философии.
Творцом и источником мира провозглашается
разумная воля, или, иначе, “волющий разум”.
Мыслящий разум наделяется атрибутом воли,
которая абсолютно свободна. “Волющий разум”
творит мир предметов и человека. Ядро
антропологии Хомякова — учение о целостности
человека. Целостность же в человеке есть
иерархическая структура души. Познание истины и
овладение ею не является функцией
индивидуального сознания, но вверено Церкви.
“Истина, недоступная для отдельного мышления, —
пишет Хомяков, — доступна только совокупности
мышлений, связанных любовью”.
Ф. Р.
Философия - из церковного сознания
Хомяков Алексей Степанович (1.05.1804—23.09.1860), философ, писатель,
публицист, один из основателей славянофильства. Получил домашнее
образование, изучал философию, историю, математику и др. науки, овладел
несколькими иностранными языками. В 1822 окончил физико-математическое
отделение Московского университета. С 1823 по 1825 находился на военной
службе, затем вышел в отставку и уехал за границу (Париж, Швейцария,
Австрия). В 1828 в России поступил на службу в гусарский полк.
участвовал в русско-турецкой войне, по окончании которой вновь вышел в
отставку и занялся сельским хозяйством в своем имении. Зимой жил в
Москве, где организовал кружок единомышленников, вскоре ставший
называться славянофильским. В 1847 совершил поездку в Германию и
Богемию. На протяжении всей последующей жизни Хомяков сотрудничал в
различных периодических изданиях славянофильского направления, выступая
со статьями по вопросам крестьянской реформы, социологии и философии.
Круг умственных и практических занятий Хомякова чрезвычайно широк:
богослов, социолог, историк мировой цивилизации, экономист, автор
технических новшеств, поэт, врач, живописец. Но главной чертой его
личности была глубокая религиозность. Жизнь Хомякова оборвалась
неожиданно — он умер от холеры.
Первая основная особенность философского творчества Хомякова состоит
в том, что он исходил из церковного сознания при построении философской
системы. Это было сознательным принципом для него, ибо в Церкви он видел
полноту истины, в Церкви видел источник того света, который освещает нам
и все тварное бытие. Не от изучения мира и его философского истолкования
шел он к свету веры, а наоборот — все светилось для него тем светом,
какой излучает Церковь. Хомяков в подлинном смысле «христианский
философ», ибо он исходил из христианства. В самом внутреннем мире
Хомякова приоритет принадлежал именно вере, которая не была для него
«объектом» мысли, «предметом» обсуждения, а была основной
первореальностью в его духовном мире. Исходя из христианского своего
сознания, Хомяков видел основу его в Церкви как первореальности. Вокруг
этого понятия развивается вся богословская доктрина Хомякова, но оно же
является основным для его философских построений.
Церковь, по учению Хомякова, есть «духовных организм», воплощенный в
видимой («исторической») своей «плоти», но самая сущность Церкви, ее
основа, есть именно духовный организм — «единство благодати, живущей во
множестве разумных творений, покоряющихся благодати». Она —
«многоипостасна», но все члены Церкви органически, а не внешне соединены
друг с другом. В единстве двух моментов (духовности и органичности)
заключена сущность Церкви как «наследия духовной жизни, унаследованного
от блаженных апостолов», — поэтому она не есть просто «коллектив»
(«собирательное существо», по выражению Хомякова), не есть и некая
«идея», отвлеченная или скрытая во внешней жизни церковной, а целостная
духовная реальность, обнимающая в живом и конкретном единстве видимую и
невидимую свою сторону. «Даже на земле, — пишет Хомяков, — Церковь живет
не земной человеческой жизнью, но жизнью божественной и благодатной..,
живет не под законом рабства, но под законом свободы». Как единый и
целостный организм, Церковь не может быть разделяема на видимую и
невидимую, — это «не две Церкви, но одна и та же под различными видами»,
Именно потому Церковь, как богочеловеческое единство, и есть целостный
организм.
Существенно в этом богословском построении Хомякова то, что «видимая
Церковь существует (как Церковь, а не как «учреждение»), только
поскольку она подчиняется Церкви невидимой (т. е. Духу Божию) и, так
сказать, соглашается служить ее проявлениям». Здесь заложено основание
учения Хомякова — очень смелого и яркого — о том, что «Церковь не
авторитет,.. ибо авторитет есть нечто внешнее для нас; Церковь не
авторитет, а истина…» «Крайне несправедливо думать, — читаем в др.
месте, — что Церковь требует принужденного единства или принужденного
послушания, — напротив, она гнушается того и др.: в делах веры
принужденное единство есть ложь, а принужденное послушание есть смерть».
Отсюда, из отрицания «авторитета» в Церкви, вытекает у Хомякова
решительное отрицание всякого «главы Церкви», кроме самого Христа. Но
Хомяков менее всего может быть заподозрен на основании этого учения о
свободе Церкви — в анархизме: взаимоотношение отдельной личности и
Церкви таково, что свобода церковная вовсе не есть функция,
индивидуализирующая или дарованная отдельному человеку. Свобода
принадлежит Церкви как целому, а вовсе не каждому члену Церкви в
отдельности. «Если свобода верующего не знает над собой никакого
внешнего авторитета, — пишет Хомяков, — то оправдание этой свободы — в
единомыслии с Церковью». Вне Церкви отдельный человек не то, что он же
есть в Церкви: «каждый человек находит в Церкви самого себя, но себя не
в бессилии своего духовного одиночества, а в силе духовного единения с
братьями, со Спасителем. Он находит в ней себя в своем совершенстве или,
точнее, — находит в ней то, что есть совершенного в нем самом». В учении
Хомякова одинаково отвергается и спиритуализм в понятии Церкви, и
слишком сильный акцент на видимой, исторической стороне Церкви. Церковь
есть первореальность, — и в приобщении к ней впервые и отдельная
личность открывается самой себе, — и не в случайных эмпирических
проявлениях, а в своем подлинном и глубоком начале.
Антропология Хомякова является дисциплиной, посредствующей между
богословием и философией, которая служит базой его гносеологии. Из
учения о Церкви выводит Хомяков то учение о личности, которое решительно
отвергает т. н. индивидуализм. «Отдельная личность, — пишет Хомяков, —
есть совершенное бессилие и внутренний непримиримый разлад». Лишь в
живой и морально здоровой связи с социальным целым личность обретает
свою силу, — и если Чаадаев, как мы помним, связывает личность с
«мировым сознанием», то для Хомякова личность, чтобы раскрыть себя в
полноте и силе, должна быть связана с Церковью. Хомяков решительно
отвергает теорию среды (как «совокупности случайностей, обставляющих
человеческие личности»), отвергает и индивидуализм, изолирующий и
абсолютизирующий отдельную личность. Лишь в Церкви, т. е. в свободном,
проникнутом братской любовью к др. людям единении во имя Христа, —
только здесь личность обретает все свои дары, всю полноту ее личного
богатства. Разум, совесть, художественное творчество хотя и проявляются
в отдельном человеке, но на самом деле они являются функцией Церкви, —
т. е. и разум, и совесть, и художественное творчество вне Церкви
реализуют себя всегда частично и неполно. Хомяков был восторженным
почитателем русской общины как раз за то, что в ней так ясно был выражен
примат социального целого.
Хомяков разработал учение о двух коренных типах личности, положенное
им в основе его историософии: в отдельной личности всегда идет борьба
двух противоположных начал, преобладание одного из которых и образует
один или др. тип. Начала эти — свобода и необходимость: «свобода и
необходимость, — пишет Хомяков, — составляют то тайное начало, около
которого в разных образах сосредоточиваются все мысли человека». Это
значит, что свобода есть такой дар, которым владеть нелегко, в силу чего
дух наш может уходить от свободы. Хомяков называет (в своих «Записках по
всемирной истории») тот тип, в котором господствует искание свободы, —
иранским, а тот, в котором господствует подчиненность необходимости, —
кушитским; для него вообще вся история движется под знаком этих двух
типов. Но это, так сказать, «естественная» типология; она не есть нечто
неизменное и абсолютное, однако преодоление рабства необходимости
невозможно в порядке естественном. Одно искание свободы (в иранском
типе) еще не раскрывает ее в полноте, — и только на почве христианства,
в частности, лишь в Церкви как благодатном организме, в котором
действует Дух Божий, торжествует дар свободы. Тут в антропологии
Хомякова есть существенный пробел, — у него нет учения о том, что есть
зло в человеке и откуда оно. Он хорошо видит то, что непросветленная
свобода носит в себе начало хаоса, но почему и как начало свободы
оказалось близким к путям зла — этого Хомяков нигде не касается.
В антропологии Хомякова с особой силой выдвигается учение о
целостности в человеке. Это учение, глубже и сосредоточеннее развитое И.
В. Киреевским, образует у Хомякова как бы основное ядро его
антропологии, — и от него он выводит разные построения, как в
гносеологии, так и в философии истории.
Целостность в человеке есть иерархическая структура души: существуют
«центральные силы нашего богообразного разума», вокруг которого должны
располагаться все силы нашего духа. Эта иерархическая структура —
неустойчива: тут есть противоборство центральных и периферических сил
души; особенное значение Хомяков придает уходу от свободы, который
обусловливает тот парадокс, что, будучи призваны к свободе, будучи
одарены этой силой, люди вольно ищут строя жизни, строя мысли, в котором
царит необходимость. В этом весь трагизм человеческой жизни — нам дано
лишь в Церкви находить себя, но мы постоянно уходим из Церкви, чтобы
стать рабами природной или социальной необходимости. Дело здесь не в
«страстях», как обычно думают, а в извращении разума. «Разумом все
управляется, — обронил мысль однажды в письме Хомяков, — но страстью все
живет». Беда поэтому не в страстях, а в утере «внутренней устроенности»
в разуме и неизбежной потере здоровой цельности в духе.
Гносеологические воззрения Хомякова вскрывают очень сложную и даже
запутанную борьбу в его духовном мире. С одной стороны, он строит
гносеологию, исходя из того, к чему его зовет церковное сознание, — но в
то же время Хомяков находится под обаянием трансцендентализма,
преодолеть или сбросить который ему не удалось. Его настойчивая, иногда
придирчивая и в то же время существенная критика Гегеля определяется его
глубоким противлением идеализму новейшей немецкой философии, — и здесь
Хомяков убежденно и твердо прокладывает дорогу для онтологизма в учении
о познании. Система его гносеологических идей, в частности все учение о
роковых ошибках т. н. «рассудочного познания», связана не только с
терминологией, но и самим духом трансцендентализма. Здесь есть не только
незаконченность и недоговоренность в гносеологии Хомякова, но и очень
глубокая несогласованность, доходящая до внутреннего противоречия.
Хомяков вдохновлялся теорией религиозного познания, которая у него
ясно связана с самим существом его учения о Церкви, но позже (вероятно,
не без влияния И. В. Киреевского) он распространил свои идеи на все
познание и пришел к учению о «живом знании», которое стало семенем
разнообразных и плодотворных построений в русской философии. Из учения о
Церкви вытекало для Хомякова основное положение его гносеологии о том,
что познание истины и овладение ею не является функцией индивидуального
сознания, но вверено Церкви.
Это положение не есть просто социологическое понимание познания, —
ибо дело идет не о том, чтобы восполнять индивидуальное сознание тем,
что дает социальная среда, а о том, чтобы искать восполнения
индивидуальности в Церкви как благодатном социальном организме. «Истина,
недоступная для отдельного мышления, — пишет Хомяков, — доступна только
совокупности мышлений, связанных любовью». Это значит, что только
«церковный разум» является органом познания всецелой истины. Но прежде
чем мы выясним понятие «целостного разума», которое является основным в
гносеологии Хомякова, обратим внимание на то, что раз «всецелая» истина
доступна лишь «церковному разуму», то, значит, индивидуальный,
обособленный разум осужден лишь на частичные, неполные знания, — и здесь
«полуправда» легко обращается в неправду. Эти частичные истины, как
достояние индивидуального разума, должны быть возводимы, собственно, не
к «разуму», — ибо разум должен быть «всецелым» и иным не может быть.
Обособленное индивидуальное сознание, не восполненное Церковью,
признается ведь связанным не с разумом, а с «рассудком». Это ходячее
тогда понятие рассудочного познания противопоставляется у Хомякова
целостному духу, — и отсюда надо объяснять то, что тема о «рассудочном
познании» так завладела Хомяковым.
Противопоставление рассудочного знания «всецелому разуму» слилось с
противопоставлением рассудочного знания — «вере». Это движение мысли тем
более было естественно, что именно у Хомякова и Киреевского главным
объектом их критики была религиозная сторона в культуре Запада.
Отождествление западного христианства со всей системой рационализма
произошло, по-видимому, очень рано именно у Хомякова.
Разработанное Хомяковым учение о познании основано на том, что высшие
истины открыты нам для их разумного овладения только в Церкви, — но при
условии, что в Церкви хранится свобода, что она не подменяется
авторитетом. Это значит, что истина, открывающаяся нам в Церкви, сияет
нам именно как истина, а не навязывается нам Церковью. Утверждая это
положение, Хомяков имеет в виду преодоление «латинства», которое требует
от индивидуального сознания покорности и послушания Церкви, не развивает
в индивидууме познавательной работы и даже подавляет ее. Но утверждая
все права свободного исследования, Хомяков с неменьшей силой отвергает и
индивидуализм, к которому склоняется протестантизм, объявляющий
индивидуальный разум вполне правоспособным к познанию истины. Для того
чтобы достичь истинного знания, нужно «соборование» «многих», нужна
общая, согреваемая и освещаемая любовью познавательная работа, «общение
любви», свидетельствующее о соучастии в познавательной работе моральных
сил души. Необходима целостная обращенность души к теме знания: «для
уразумения истины, — пишет Хомяков, — самый рассудок должен быть
согласен со всеми законами духовного мира.., в отношении ко всем живым и
нравственным силам духа. Поэтому все глубочайшие истины мысли доступны
только разуму, внутри себя устроенному, в полном нравственном согласии
со всесущим разумом». Для Хомякова имеет значение поэтому не
психологическая целостность, создающая субъективное единство в познающем
духе, а целостность объективная, т. е. связанная с моральными
требованиями, исходящими от «всесущего разума». Главный упрек латинству,
посылаемый Хомяковым в связи с церковным разделением XI в., как раз
заключается в том, что Западная церковь, принявшая новый догмат
(filioque) (без соглашения с Восточной церковью), нарушила моральные
условия познания и потому и оторвалась от истины, подпала под власть
рационализма.
Целостность духа нужна, по Хомякову, не только для преодоления
односторонности рассудочного познания, — она нужна и в самых первых
степенях познания, — в тех первичных актах, которыми начинается процесс
познания. Эти первичные акты Хомяков называет верой, — и понятие веры
как начальной стадии познания берется у Хомякова в широком смысле, т. е.
не в смысле одной лишь религиозной веры, а в смысле всецелого
«непосредственного» приобщения к реальности. Хомяков противополагает
веру именно рассудочному познанию, но не разуму: вера, по его мысли,
сама есть функция разума (целостного) «Я называю верой, — пишет Хомяков,
— ту способность разума, которая воспринимает действительные (реальные)
данные, передаваемые ею на разбор и сознание рассудка». Данные веры
являются тем первичным материалом, из которого строится все наше знание;
эти первичные данные «предшествуют логическому сознанию» — они образуют
«жизненное сознание, не нуждающееся в доказательствах и доводах». Это
первичное «знание веры», «не отрешено от сознаваемой действительности,
оно проникнуто ею,.. оно бьется всеми биениями жизни, принимая от нее
все ее разнообразие, и само проникает ее своим смыслом; оно разумеет
связь сознаваемой действительности еще непроявленного первоначала,.. оно
не похищает области рассудка, но именно оно снабжает рассудок всеми
данными для его самостоятельного действия и взаимно обогащается всем его
богатством — оно знание живое в высшей степени и в высшей степени
неотразимое». «Это «живое знание», — пишет Хомяков, — требует постоянной
цельности и неизменяемого согласия в душе человека». Само по себе это
«живое знание» — «еще не всецелый разум», ибо разум в своей всецелости
объемлет, сверх того, и всю область рассудка» — иначе говоря, «всецелый
разум» есть вершина познавательного процесса, который начинается в вере,
продолжается в работе рассудка и находит свое завершение во «всецелом
разуме». Имея в виду, что вера есть функция этого всецелого разума,
понятна формула Хомякова: «Разум жив восприятием явления в вере и,
отрешаясь от себя, само воздействует на себя же в рассудке». По
Хомякову, цельность, которой «требует» «живое знание», очевидно, не
совпадает с завершительным «всецелым разумом»: цельность, необходимая
для первичных актов веры, очевидно, не может колебаться тем, что разум
может как бы отделиться от моральной сферы.
По учению Хомякова, воля в человеке принадлежит «области
допредметной», и потому сама не может быть познаваема, — но это она
отделяет в сознании то, что «от меня», и то, что «не от меня», т. е.
проводит основоположное разграничение субъективного и объективного мира.
В первоначальной (низшей) стадии своей сознание неотделимо от
«действия», — хотя оно может и отделиться от него. Такое сознание
(слитно связанное с вытекающим или сопутствующим действием) Хомяков
называет «полным сознанием», — и как раз в нем еще не выступает функция
рассудка. В этом и состоит та «цельность», которая нужна актам
«живознания»: здесь сознание не отделяет себя от того, на что оно
направлено. В этом смысле Хомяков говорит: «сознание не сознает
явления», т. е. «явление недоступно сознанию как явление»: «сознание
может понять его закон, его отношение к др. явлениям, даже его
внутренний смысл», — но не больше. Это значит, прежде всего, что разум в
стадии «живознания» или восприятия еще не отделен от воли неотделим и от
объекта и даже от того, что стоит за объектом (что Хомяков называет
«непроявленным первоначалом»). Это есть основное положение онтологизма,
которое Хомяков со всей силой противоставляет идеализму, отрывающемуся
от реальности. Но поскольку Хомяков дальше характеризует логический
анализ так, что этот анализ имеет дело уже с «явлением», то уже в самой
терминологии этой Хомяков отступает от коренного онтологизма познания и
становится на линию идеалистической, в частности, трансцендентальной
гносеологии.
Хомяков отказывается признать исходным пунктом онтологии материю, т.
к. ее придется в таком случае мыслить бесконечной, как основу «всего».
Но понятие «бесконечного вещества» внутренне противоречиво, потому что
вещество дробимо, измеримо, всегда конечно. Отвергая материализм как
учение о природе бытия, должно признать, что «субстрат» бытия, который
необходимо мыслить бесконечным, тем самым перестает быть вещественным:
«всевещество, — говорит Хомяков, — является отвлеченностью
невещественной, не имеющей характера вещества». Динамизм бытия, так
сказать, поглощает вещественность, и мир приходится мыслить в терминах
силы. Если при первом приближении «мир является разуму как вещество в
пространстве и как сила во времени», то в дальнейшем вещественность
перестает быть изначальным понятием и становится функцией силы. «Время
есть сила в ее развитии, — говорит Хомяков, — пространство — сила в ее
сочетаниях». «Разум дает общее название “силы” началу изменяемости
мировых явлений».
Историософия Хомякова состоит прежде всего в признании естественной
закономерности в историческом бытии. Это не исключает действия Промысла
в истории. Для Хомякова в истории творится «дело, судьба всего
человечества», а не отдельных народов; хотя каждый народ «представляет
такое же лицо, как и каждый человек». Но именно (обычное в то время)
сближение народного целого с индивидуальным существованием подчеркивает
то, что в истории действует «естественная закономерность», возможны
«законы» исторического движения. Это вносит ограничения в систему
провиденциализма во имя свободы и ответственности людей в их
самоустроении. Известны превосходные стихи Хомякова, написанные перед
Крымской войной и обращенные к России:
Но помни: быть орудьем Бога
Земным созданьям тяжело;
Своих рабов Он судит строго,
А на тебя, увы! так много
Грехов ужасных налегло.
Молись молитвою смиренной
И раны совести растленной
Елеем плача исцели!
Провиденциализм в истории не только не ослабляет ответственности
людей, а следовательно, и их свободы, но, наоборот, он на свободу людей
как раз и опирается. Именно потому история движется свободой и
противоположной силой — свободным устремлением к оковам необходимости.
Потому исторический процесс по своему существу есть духовный процесс, а
основной движущей силой истории является вера, т. е. религиозные
движения в глубине народного духа.
Православие через Россию может привести к перестройке всей системы
культуры. «Всемирное развитие истории, — утверждает Хомяков, — требует
от нашей Святой Руси, чтобы она выразила те всесторонние начала, из
которых она выросла». «История призывает Россию стать впереди всемирного
просвещения, — история дает ей право на это за всесторонность и полноту
ее начал». У Хомякова было очень глубокое сознание не только особого
пути России, но и всемирной задачи России. Эта всемирная задача состояла
в том, чтобы освободить человечество от того одностороннего и ложного
развития, какое получила история под влиянием Запада. «Западная Европа,
— отмечал Хомяков, — развивалась не под влиянием христианства, а под
влиянием латинства, т. е. христианства односторонне понятого».
Социальная философия Хомякова покоится тоже на принципе
«органичности» — отсюда культ «общины» и борьба с индивидуалистическими
тенденциями современности, но отсюда же горячая защита свободы. Идеал
социальной жизни дан в Церкви, как единстве в свободе на основе любви, —
и это определяло изнутри стойкое и непоколебимое исповедание свободы у
Хомякова. Из органического понимания социальной жизни вытекает у
Хомякова и отношение к государству. У него нет никаких даже намеков на
анархическое отвержение государства, но у Хомякова есть нечто,
аналогичное учению Руссо о народном суверенитете. Для Хомякова в порядке
исторической реальности народ — значительнее и существеннее государства;
сама верховная власть покоится на том, что народ признает ее властью.
Народ, будучи источником власти, вручает эту власть царю, который и
несет «бремя власти». Себе же народ оставляет «свободу мнения».
Прот.
Зеньковский В.
+ + +
Поэтическая генеалогия Хомякова в историко-литературном смысле
восходит к Пушкину, современником и отчасти другом которого он был. Об
этом убежденно и убедительно свидетельствует др. великий друг Хомякова —
Гоголь. В статье «В чем же, наконец, существо русской поэзии и в чем ее
особенность» Гоголь утверждает: «Что же касается Пушкина, то он был для
всех поэтов, ему современных, точно сброшенный с неба поэтический огонь,
от которого, как свечи, зажигались другие самоцветные поэты. Вокруг него
образовалось их целое созвездие». К этому созвездию Гоголь причисляет
Дельвига, Козлова, Баратынского, Туманского, Тютчева и др., а затем
добавляет: «Даже прежние поэты стали перестраивать лад лир своих», имея
в виду Гнедича, Глинку, Д. Давыдова и, наконец, даже самого Жуковского,
из учителя превратившегося в ученика. «Сделались поэтами, — продолжает
Гоголь, — даже те, которые не рождены были поэтами, которым готовилось
поприще не менее высокое, судя по тем духовным силам, какие они показали
даже в стихотворных своих опытах, как то: Веневитинов, так рано от нас
похищенный, и Хомяков, слава Богу, еще живущий для какого-то светлого
будущего, покуда еще ему самому не разоблачившегося…». По замечательной
мысли Гоголя, Хомяков, без Пушкина, вряд ли бы стал поэтом, ибо многие
огромные дарования звали его на иное великое поприще. Но «поэтический
огонь» Пушкина зажег и воспламенил скрытое поэтическое дарование и
заставил Хомякова, кроме богослова, философа, историка и публициста
стать еще и поэтом.
Одним из крупнейших поэтов пушкинского созвездия был Баратынский.
Учеником и последователем Баратынского стал юный поэт Д. В. Веневитинов.
Для Веневитинова Баратынский имел большее значение, чем Пушкин.
Чрезвычайно талантливый юный поэт-философ Веневитинов (многие
современники считали его будущим русским Платоном) был другом юности
Хомякова и заразил его своим пламенным увлечением и поэзией («философия
есть истинная поэзия»). Первые, ранние стихотворения Хомякова несомненно
написаны под сильным воздействием Веневитинова. Что же касается до
вопроса о дальнейших литературных влияниях на Хомякова, то следует
отметить взаимное воздействие поэтов «пушкинского созвездия» друг на
друга. Особенно же ясны эти взаимные влияния у Хомякова, Тютчева,
Языкова и Аксаковых. Отдав короткую дань романтизму, Хомяков довольно
быстро вышел на путь реализма. Религиозно-философские,
религиозно-политические и интимно-личные религиозные мотивы его лирики,
своеобразно переплетаясь между собой, создали то неповторимое по силе
искренности и яркой индивидуальности поэтическое творчество, которое мы
называем «поэзией Хомякова».
Высокую оценку поэтического (именно лирического) дара Хомякова дали:
Пушкин, Гоголь, Тютчев, Л. Толстой и Достоевский, не говоря уже об
оценках близких друзей: Шевырева, Погодина, Аксаковых, Киреевских,
Языкова, Самарина и др. Пушкин, здраво, трезво и справедливо-объективно
указав на отсутствие у Хомякова драматического элемента в его трагедиях
(представляющих собой чистую лирику), назвал стихи трагедии «Ермак»
«очаровательной прелестью поэзии». Сам Хомяков дал о своих стихах
сдержанный и строгий отзыв (в письме к А. Н. Попову, в янв. 1850): «Без
притворного смирения я знаю про себя, что мои стихи, когда хороши,
держатся мыслью, т. е. прозаик везде проглядывает и, следовательно,
должен, наконец, заглушить стихотворца». Однако этого не случилось, и
поэзия Хомякова осталась поэзией высокого стиля, «земной сестрой религии
небесной», благодаря тому, что сама мысль, которой «держалась» эта
поэзия, была продуктом не отвлеченного рационализма, а явлением
целостного духа. Несправедливо резко отрицательно к поэзии Хомякова
отнесся Белинский, левые критики и И. С. Тургенев, утверждавший, что у
Хомякова «нельзя найти ни на грош поэзии, как и в измышлениях “скорбной
музы” Некрасова». Тургенев, для которого, по замечательному определению
В. Аксаковой, поэтическое творчество было только одним из видов
утонченной душевной «гастрономии», — конечно, не мог никогда понять
истинной религиозной поэзии, оценивая саму религию только с эстетической
точки зрения. Хомяков как «поэт славянофильства» во 2-й пол. XIX — н. ХХ
в. был чрезвычайно популярен в славянских странах, уступая место по силе
своего влияния только Пушкину и Лермонтову.
Декларируя в своих стихах особую миссию России, Хомяков не закрывал
глаза и на ее недостатки. Поэт призывает своих соотечественников
смотреть на высокую миссию России со смирением.
Тебя призвал на брань святую,
Тебя Господь наш возлюбил,
Тебе дал силу роковую,
Да сокрушишь ты волю злую
Слепых, безумных, диких сил…
Но помни: быть орудьем Бога
Земным созданьям тяжело;
Своих рабов Он судит строго, —
А на тебя, увы, как много
Грехов ужасных налегло.
В судах черна неправдой черной
И игом рабства клеймена,
Безбожной лести, лжи тлетворной,
И лени мертвой и позорной,
И всякой мерзости полна.
О, недостойная избранья.
Ты избрана. Скорей омой
Себя водою покаянья,
Да гром двойного наказанья
Не грянет над твоей главой…
И в др. стихотворении:
Пусть далеко грозой кровавой
Твои перуны пронеслись:
Всей этой силой, этой славой,
Всем этим прахом не гордись!
Бесплоден всякий дух гордыни,
Не верно злато, сталь хрупка,
Но крепок ясный мир святыни,
Сильна молящихся рука…
Признавая исторические заслуги Запада, Хомяков критически относится к
современной Европе.
О, грустно мне! Ложится тьма густая
На дальнем Западе, стране святых чудес:
Светила прежние бледнеют, догорая,
И звезды лучшие срываются с небес.
А как прекрасен был тот Запад величавый!
Как долго целый мир, колена преклонив,
И чудно озарен его высокой славой,
Пред ним безмолствовал, смирен и молчалив!..
Там в ярких радугах сливались вдохновенья,
И веры огнь живой потоки света лил…
О, никогда земля от первых дней творенья
Не зрела над собой столь пламенных светил!
Но горе! Век прошел, и мертвенным покровом
Задернут Запад весь! Там будет мрак глубок…
Услышь же глас судьбы, воспрянь
в сияньи новом,
Проснися, дремлющий Восток.
Вряд ли кто из западников способен был пропеть такой гимн заслугам
западной культуры в прошлом. Но разве не пророческими оказались горькие
слова о «мертвенном покрове» и «глубоком мраке», которые превратили на
наших глазах весь современный Запад в духовное кладбище?
Невольно вспоминаются слова Достоевского, вложенные в уста Ивана
Карамазова, о Европе, как о дорогом кладбище, где лежат дорогие
покойники…
Так же глубоко пророчески в отношении судьбы Англии звучат яркие и
сильные строки Хомякова в стихотворении «Остров»:
Дочь любимая свободы,
Благодатная земля,
Как кипят твои народы,
Как цветут твои поля.
Как державно над водою
Ходит твой широкий флаг!
Как кроваво над землею
Меч горит в твоих руках!
Как светло венец науки
Блещет над твоей главой!
Как высоки песен звуки
Миру брошенных тобой!
Вся облита блеском злата,
Мыслью вся озарена,
Ты счастлива, ты богата,
Ты роскошна, ты сильна…
Но за то, что ты лукава,
Но за то, что ты горда,
Что тебе мирская слава
Выше Божьего Суда;
Но за то, что Церковь Божью
Святотатственной рукой
Приковала ты к подножью
Власти суетной, земной:
Для тебя, морей царица,
День придет и близок он!
Блеск твой — злато, багряница,
Весь пройдет, минет как сон.
Гром в руках твоих остынет,
Перестанет меч сверкать
И сынов твоих покинет
Мысли ясной благодать!..
Сущность России, сущность русской народной души — воспета Хомяковым
так правдиво, так проникновенно и с такой благоговейной любовью в
стихотворении «Ключ».
Сокрыт в глуши, в тени древесной
Любимец муз и тихих дум,
Фонтан живой, фонтан безвестный,
Как сладок мне твой легкий шум!..
Лесов зеленая пустыня
Тебя широко облегла,
И веры ясная святыня
Тебя под кров свой приняла.
И не скуют тебя морозы,
Тебя не ссушит летний зной,
И льешь ты сребрянные слезы
Неистощимою струей.
В твоей груди, моя Россия,
Есть также тихий, светлый ключ:
Он также воды льет живые,
Сокрыт, безвестен и могуч.
Не возмутят людские страсти
Его кристальной глубины,
Как прежде холод чуждой власти
Не заковал его волны.
И он течет неиссякаем,
Как тайна жизни невидим,
И чист, и миру чужд, и знаем
Лишь Богу да Его святым!..
Поэтическое творчество Хомякова представляет собой совершенно особое
явление в русской и мировой литературе. Оно отражает в художественных
образах всю его личность, особенно же его глубокую религиозную мысль.
Поэтому Хомяков может быть назван поэтом религиозной мысли.
Но поэзия Хомякова не только образна, но и чрезвычайно музыкальна.
Музыка его стихов подобна звону русских православных колоколов, которые
могут выражать и радость, и скорбь, и тревогу, могут переливаться
пасхальным восторгом, рыдать в похоронной печали и гудеть в призывном
набате.
Многие стихотворения Хомякова положены на музыку композиторами:
Аренским, Балакиревым, Брянским, Данауровым, Ляпуновым, Рахманиновым,
Танеевым, Чайковским и др.
В наше страшное время, когда рушатся все т. н. духовные ценности и
только одна Православная церковь остается прибежищем и спасением от
отчаяния для русских людей, поэзия Хомякова, воспевшая эту Церковь, как
основу нашего национального творческого существования, становится
современной поэзией, вновь дорогой и близкой каждой православной русской
душе.
И. Андреев
Использованы материалы сайта Большая энциклопедия русского народа -
http://www.rusinst.ru
Жизнь в семье Хомяковых
Хомяков Алексей Степанович -
один из наиболее видных вождей
славянофильства (см. XXX, 307). Родился в
Москве 1 мая 1804 г. Отец Х., Степан
Александрович (умер в 1836 г.), был
слабовольный человек; член английского
клуба и игрок, он проиграл более миллиона;
богатый московский барин, он
интересовался явлениями литературной
жизни; без ума влюбленный в своих сыновей
(Алексея и старшего Федора), он не оказал
влияния на их духовное развитие. Главой
семьи была мать, Марья Алексеевна (урожденная
Киреевская, умерла в 1858 г.), властная и
энергичная женщина, державшая в своих
руках весь дом и огромное хозяйство. Ей Х.,
по собственному признанию, был обязан "своим
направлением и своей неуклонностью в
этом направлении". Все позднейшие
убеждения Х. имеют свои корни в семейных
традициях и обстановке детских лет. Мать
воспитала его в строгой преданности
православной церкви и национальным
началам жизни. Сначала главное внимание
было обращено родителями Х. на новые и
латинский языки, которому учил их аббат
Boivin.
В 1815 г. семья переехала в Санкт-Петербург.
11-летнему Х. Санкт-Петербург показался
языческим городом; он решил претерпеть
все мучения, но не отказываться от
православной веры. В Санкт-Петербурге Х.
учил русской словесности драматический
писатель Жандр , друг Грибоедова .
Образование его закончилось в Москве, где
по зимам жили родители Х. после отъезда из
Санкт-Петербурга (1817 - 1820). Здесь Х. и его
брат близко сошлись с братьями Д. и А.
Веневитиновыми, и вместе с ними
продолжали образование под руководством
доктора философии Глаголева, слушая на
дому лекции профессора университета
Щепкина по математике и Мерзлякова по
словесности. Закончив образование, Х.
выдержал при Московском университете
экзамен на степень кандидата
математических наук. В 1822 г. Х. поступил на
службу в кирасирский полк, стоявший на
юге России. В годы юности Х. мечтал о
войнах и жаждал военной славы; на 17-м году
жизни, когда в Греции начиналась война за
освобождение, он попытался тайно уйти из
дому, чтобы принять участие в войне, но на
заставе города его вернули.
В 1823 г. Х.
перешел в конногвардейский полк и жил в
Санкт-Петербурге. В начале 1825 г. Х. вышел в
отставку и уехал за границу. В Париже он
занимался живописью и заканчивал свою
трагедию "Ермак" (поставлена в Санкт-Петербурге
в 1827 г.). На возвратном пути, в конце 1826 г., Х.
побывал в Швейцарии, Северной Италии и
землях северных славян, которые его
встретили как "любимого родственника".
В 1827 - 1828 гг. Х. жил в Санкт-Петербурге,
посещая салоны Е.А. Карамзиной и князя В.Ф.
Одоевского и выступая с остроумными и
горячими опровержениями модного тогда
шеллингизма. Когда в 1828 г. началась война
с турками, Х. снова вступил на службу в
Белорусский гусарский полк; он был
адъютантом при генерале Мадатове и
принимал участие в нескольких сражениях;
за храбрость получил орден святой Анны с
бантом. По заключении Адрианопольского
мира Х. во второй и последний раз вышел в
отставку. Последующая его жизнь не богата
внешними событиями. Он не нуждался в
службе и успешно занимался сельским
хозяйством, деятельно заботясь о своих
интересах. В своих имениях (Липицах
Рязанской губернии и Богучарове Тульской
губернии) он проводил летние месяцы, а по
зимам обыкновенно жил в Москве. В 1836 г. он
женился на Екатерине Михайловне Языковой,
сестре поэта. Брак был на редкость
счастлив. В 1847 г. Х. ездил за границу,
побывал в Германии, Англии и Праге.
Последнее десятилетие его жизни было
ознаменовано для него тяжелыми событиями:
смертью жены, друга - И.В. Киреевского - и
матери. Сам Х. умер от холеры 23 сентября 1860
г., в селе Терновском (Казанской губернии).
Х. был один из немногих людей, не
переживших кризиса в своем мировоззрении.
Для него всегда оставались вне всякого
сомнения истины православия, вера в
исключительную судьбу России и в ее
национальные устои. Н.А. Муханов,
познакомившись с Х. в 1824 г., говорит о нем,
что "он никогда не вдавался в
заблуждения молодости, жизнь вел строгую,
держал все посты, установленные церковью,
так что с самых юных лет он был, каким мы
знали его в позднее время".
А.И.
Кошелев ,
знавший Х. с 1823 г. до самой смерти,
утверждал, что ему не приходилось
встречать человека более постоянного в
своих убеждениях и в сношениях с людьми.
Тот же Кошелев говорит о петербургском
периоде жизни Х. (1827, 1828): в это время и
всегда Х. был "строгим и глубоко
верующим православным христианином".
Вся жизнь Х. ушла на защиту и утверждение
основ его миросозерцания. Он
отрицательно относился к выводам
Шеллинга и Гегеля, но пользовался их
оружием как аргументами. Х. начал писать
рано: еще до поступления в военную службу
он писал стихи, перевел "Германию"
Тацита и несколько стихотворений из
Виргилия и Горация. Первые стихотворения
Х. написаны под сильным впечатлением
поэзии Веневитинова, в духе романтизма.
Еще больше романтические течение
отразились в двух его драмах. О "Ермаке"
(напечатан в 1832 г.) Пушкин отозвался
следующим образом: "Ермак - лирическое
стихотворение, не есть произведение
драматическое. В нем все чуждо нашим
нравам и духу, все, даже самая
очаровательная прелесть поэзии". О "Дмитрии
Самозванце" Белинский писал: "стихи
так же хороши, как и в "Ермаке",
местами довольно удачная подделка под
русскую речь, а при этом совершенное
отсутствие драматизма, характеры -
сочиненные по рецепту; герои драмы -
идеальный студент на немецкую стать; тон
детский, взгляды невысокие, недостаток
такта действительности совершенный". В
настоящее время трагедии Х. имеют лишь
биографический и исторический интерес,
точно так же как и большинство его
стихотворений. Х. не был истинным поэтом:
он вполне справедливо писал о своих
стихах, что "они когда хороши, держатся
мыслию, т. е. прозатор везде проглядывает,
и следовательно должен, наконец, задушить
стихотворца". В тридцатые годы
складывается теория славянофильства - и Х.
принадлежит важнейшая роль в ее
разработке. Члены кружка, которые взялись
за это дело, в начале тридцатых годов были,
по словам Кошелева, ярыми западниками, и Х.
почти один отстаивал необходимость для
каждого народа самобытного развития,
значение веры в человеческом душевном и
нравственном быту и превосходство нашей
церкви над учениями католичества и
протестантства. И.В. Киреевский перешел к
славянофильским взглядам под большим
влиянием Х. После закрытия "Европейца"
происходит тесное сближение Киреевского
с Х., начинается совместная работа над
разработкой системы, вербуются прозелиты
(Д.А. Валуев , А.Н. Попов , позже К.С. Аксаков
и Ю. Самарин ). В стихотворениях Х.
тридцатых годов имеются налицо все
элементы славянофильской теории: вера в
гибель Запада и будущее России ("Ложится
тьма густая на дальнем Западе, стране
святых чудес... Век прошел и мертвенным
покровом задернут Запад весь. Там будет
мрак глубок... Услышь же глас судьбы,
воспрянь в сияньи новом, проснися
дремлющий Восток"... "И другой стране
смиренной, полной веры и чудес, т. е.
России - Бог отдаст судьбу вселенной, гром
земли и глас небес"), убеждение в
самобытности и ценности русских начал и т.
д. В своих стихах Х. всегда отводил много
места славянству и его будущему: его
поэзия даже называется "поэзией
славянства". Еще в 1831 г. Х., в оде по
поводу польского мятежа, рисовал картину
будущего: "гордо над вселенной, до
свода синего небес орлы славянские
взлетают широким дерзостным крылом, но
мощную голову склоняют пред старшим -
Северным Орлом. Их тверд союз, горят
перуны, закон их властен над землей, и
будущих Баянов струны поют согласье и
покой!.." К концу тридцатых годов Х., по
настоянию своих юных друзей, Д.А. Валуева
и А.Н. Попова, начал заносить на бумагу
свои "Мысли о всеобщей истории". С
этим трудом Х. не расставался до своей
смерти и довел систематическое обозрение
всемирной истории до половины средних
веков. "Записки о всемирной истории"
были напечатаны только по смерти Х. и
занимают в последнем издании его
сочинений три объемистых тома (V - VIII). Х.
ставил своей задачей собственно не
историю, а схему, которая охватывала бы
жизнь всех племен земного шара и
рассматривала бы исторический процесс с
точки зрения внутренних сил, его
обуславливающих, главным образом -
религии. Нельзя отказать Х. в огромных
сведениях, но он пользуется ими до
крайности тенденциозно, оправдывая
излюбленные славянофильские идеи о
характере истинного просвещения, о
рационализме и вещественности западных
начал, о полноте духа, проявившейся в
славянских землях и т. д. Исторический
трактат изобилует самыми странными с
научной точки зрения положениями: Х.
находит славян за несколько тысячелетий
до Рождества Христова: англичане, по его
мнению, в сущности, угличане, тюринги -
тверичи, Эвксин - Сине море и т. п. - В
начале сороковых годов славянофильская
доктрина получает выработанный и
стройный вид во время споров с
западниками (Герценом , Грановским и др.) в
салонах Елагиной и Свербеевых . В этих
спорах главную роль среди славянофилов
играл Х.; обладая огромной эрудицией,
особенно в сфере церковной истории и
богословия, и необыкновенными
диалектическими способностями, он был
опасным противником западников. Вот как
характеризует его Герцен: "Ум сильный,
подвижный, богатый средствами и
неразборчивый на них, богатый памятью и
быстрым соображением, он горячо и
неутомимо проспорил всю свою жизнь... Во
всякое время дня и ночи он был готов на
запутаннейший спор и употреблял для
торжества своего славянского воззрения
все на свете - от казуистики византийских
богословов до тонкостей изворотливого
легиста. Возражения его, часто мнимые,
всегда ослепляли и сбивали с толку".
Первая журнальная статья Х.: "Замечания
на статью о чресполосном владении"
напечатана в "Московском Наблюдателе"
(1835, апрель, книга 2-я). Статья "О старом и
новом", не предназначавшаяся для
печати, была прочитана на вечере у
Киреевского. Взгляды, высказанные здесь Х.,
во многом отличаются от его позднейших и
поражают своей парадоксальностью. Статья
Х.: "О сельских условиях" ("Москвитянин",
1842, книга 6) была вызвана указом об
обязанных крестьянах. Вслед за ней
появился (там же, книга 10) ответ Х. на
сделанные ему возражения ("Еще о
сельских условиях"). По вопросу о
способах и сроке совершения крестьянской
реформы славянофилы расходились во
взглядах: Киреевский был против крайних
мер, а Х. и Кошелев защищали полное
освобождение крестьян посредством
одновременного выкупа во всей России. В
названных статьях Х. рассуждал о
принципах, которые должны были лечь в
основу свободных договоров между
крестьянами и помещиками. Как
вознаграждение со стороны первых за
землю, Х. рекомендует половничество.
Защищая полюбовность сделок и отрицая
определение повинностей законом, Х.
настаивает на том, чтобы помещики
заключали договоры не с отдельными
лицами, а с обществом, при условии
сохранения общинного землепользования.
Выяснение вопроса об общине составляет
заслугу Х.: защитники общины немного
прибавили его к доводам в пользу общины. Х.
выяснял и экономическое, и нравственное
значение общины, с помощью которой
достигаются "сохранение исконного
обычая, право всех на собственность
поземельную и право каждого на владение,
нравственная связь между людьми и
нравственное воспитание людей в смысле
общественном посредством постоянного
упражнения в суде и администрации
мирской, при полной гласности и правах
совести". Х. видел в общине единственно
уцелевшее гражданское учреждение всей
русской истории, из которого мог
развиться целый гражданский мир. Взгляды
Х. на общину изложены в замечательном
письме к А.И. Кошелеву от 1849 г.
Крестьянский вопрос не переставал
занимать Х. в течение всей его жизни:
много свидетельств этому представляет
его переписка. В 1858 г. он отослал свой
проект об отмене крепостного права Я.И.
Ростовцеву . Требуя освобождения с землей
путем однообразного, одновременного и
обязательно выкупа, Х. проектировал
чрезвычайно мелкий надел. Практические
мероприятия Х. по отношению к своим
крестьянам не вполне соответствуют его
теоретическим взглядам. - В первой
половине 40-х годов Х. помещал свои статьи
в "Москвитянине". Обладая блестящим
литературным талантом, Х. защищал
положение славянофильской школы, касаясь
самых разнообразных тем. Таковы его
статьи: "Письмо в Петербург о выставке"
(1843), "Опера Глинки "Жизнь за Царя"
(1844), "Письма в Санкт-Петербург по
поводу железной дороги" (1845). В 1844 г. Х.
выпустил сборник стихотворений, крайне
недружелюбно встреченный Белинским. В 1845
- 1847 гг., по поводу написанного Х. введения
к "Историческому Сборнику" Д.А.
Валуева, между Х. и Грановским завязалась
полемика; в своем последнем ответе,
отказываясь от ее продолжения,
Грановский признал "превосходную
ловкость противника в умственной
гимнастике". Наиболее значительна
статья Х.: "Мнение иностранцев о
русских" ("Москвитянин", 1845). В "Московских
Сборниках" 1846 и 1847 гг. Х. напечатал "Мнение
русских об иностранцах" и "О
возможности русской художественной
школы". В последней статье
подчеркивается необходимость живого
общения с народом ("восстановление
наших частных умственных сил зависит
вполне от живого соединения со
стародавней и все-таки нам современной
русской жизнью, и это соединение возможно
только посредством искренней любви").
"Письмо об Англии" ("Москвитянин",
1848, книга 7-я) содержит парадоксальную, но
блестящую характеристику англичан,
торизма и вигизма. Сочувствие автора - на
стороне торизма. К 1849 г. относится статья
"По поводу Гумбольдта": западные
начала жизни оказываются беспомощными,
единственное спасение Запада - в принятии
православия, содержащего вечную истину
первобытного христианства во всей ее
полноте, т. е. тождество единства и
свободы, проявляемое в законе духовной
любви. В последние годы царствования
Николая I , годы крайнего стеснения мысли,
Х. писал мало. Статья, написанная им по
поводу статьи И.В. Киреевского "О
характере просвещения и о его отношении к
просвещению России" (помещенной в
первой книге "Московского Сборника"),
предназначалась для 2-й книги Сборника,
которая не была пропущена цензурой. В
этой статье Х. развивает положения
Киреевского о раздвоении и рассудочности,
как последнем слове западноевропейской
образованности, и цельности и разумности,
как выражении древнерусской
образованности, но отказывается принять
мнение Киреевского о том, что "христианское
учение выражалось в чистоте и полноте во
всем объеме общественного и частного
была древнерусского". На вопрос, почему
же Россия, при гораздо высшем начале, не
опередила Европу, Х. отвечает: "просветительное
начало, по своей всесторонности и полноте,
требовало для своего развития внутренней
цельности в обществе, которой не было;
этой цельности не могло оно дать мирными
путями вследствие неполного понятия о
православии в значительной части людей,
составляющих русский народ, и недостатка
определенного сознания во всех". В
древней Руси шла борьба народа с
государственной властью или земщины с
дружиной. Дружина и была той силой,
которая препятствовала действительному
воплощению истинного просветительного
начала в русскую жизнь.
В 1854 г. было
написано Хомяковым и распространилось во
многочисленных списках стихотворение
"Россия", заключающее известную
характеристику: "В судах черна
неправдой черной и игом рабства клеймена,
безбожной лести, лжи тлетворной, и лени
мертвой и позорной, и всякой мерзости
полна!" Когда славянофилы, в 1856 г.,
получили возможность издавать "Русскую
Беседу", Х. был деятельным сотрудником
и духовным руководителем журнала. Многие
редакционные статьи принадлежат ему. Им
было написано и предисловие к журналу,
излагавшее его credo. Из статей Х.,
напечатанных в "Русской Беседе",
выдаются: "Разговор в Подмосковной" (определение
элемента народного и общечеловеческого),
"Письмо к Т. Филиппову", "Замечания
на статью Соловьева "Шлецер и
антиисторическое направление", "Картина
Иванова". В последние годы своей жизни
Х. принял деятельное участие в
восстановлении "Общества Любителей
Российской Словесности при Московском
университете" и был избран его
председателем. Сохранилось несколько его
речей; одна из них была обращена к графу Л.
Толстому , в ответ на его речь о
необходимости свободного искусства. Х.
указывает на несоответствие его теории о
самодовлеющем искусстве с его
художественной деятельностью, одним из
важных элементов которой является
обличение. В словесности, по словам Х., "вечное
и художественное постоянно принимает на
себя временное и преходящее, превращая и
облагораживая его, и все разнообразные
отрасли человеческого слова беспрерывно
сливаются в одно гармоническое целое".
В 1858 г. Х. редактировал известное "Послание
к Сербам". Объединение славянофильских
начал происходило на почве богословия и
своеобразной философии. Философия Х.
ближайшим образом примыкает к
Киреевскому, но богословие - та
специальная область, единственным
представителем которой был Х., являвшийся
среди славянофилов верховным
авторитетом по вопросам веры. Особенно
занимали его вопросы об отношении веры к
знанию и о положении православия среди
других исповеданий. В конце второй
половины 1840-х годов он написал "Опыт
катехизического изложения учения о
церкви"; этот труд был издан только
после его смерти в "Православном
Обозрении" 1864 г. К 1844 - 55 годам относится
переписка Х. с англичанином Пальмером,
вызванная желанием последнего оставить
англиканскую церковь. С особенной
обстоятельностью рассмотрено
православие в его отношениях к
католичеству и протестантству в трех
брошюрах Х., вышедших по-французски за
границей в 1853, 1855 и 1858 годах, под общим
заглавием: "Несколько слов
православного христианина о западных
вероисповеданиях". Во второй брошюре
результатом нравственного братоубийства,
выразившегося в разделении церквей,
выставляется, между прочим, союз Запада с
исламом против православия.
В 1860 г. Х.
приготовил для французского журнала "Union
Chretienne" статью "о библейских трудах
Бунзена", "Письмо к Утрехтскому
епископу" и заметку "о значении слов:
католический и соборный"; только
последняя была напечатана в журнале. Х.
принадлежит перевод посланий апостола
Павла к Галатам и к Ефсеям. Все
богословские труды Х. собраны во 2-м томе
его "Сочинений". Только в 1879 г. этот
том был допущен к обращению в России,
причем издателем было поставлено в
обязанность упомянуть, что "неопределенность
и неточность встречающихся в нем
некоторых выражений произошла от
неполучения автором специально-богословского
образования". Последователи Х.
приписывают его богословским трудам
огромное значение и готовы признавать
его "отцом церкви". Представители
официальной науки расходятся в их оценке:
одни заподозревают Х. в неправославии.
Другие думают, что Х. открыл новый метод в
науке православного богословия и что
немногие профессиональные богословы так
хорошо поняли дух православия, как Х. Во
всяком случае, в русском богословии не
обнаруживаются до сих пор результаты
пользования новым методом, а за границей
брошюры Х. большого впечатления не
произвели. Центральным пунктом теологии
Х. является выяснение идеи церкви.
Рассматривая церковь как живой организм
любви и истины, Х. говорит: "Церковь не в
более или менее значительном числе
верующих, даже не в видимом собрании
верующих, но в духовной связи, их
объединяющей". Полнейшая свобода
исследования предоставляется членам
церкви, и только начало деятельной любви
обеспечивает ее единство. Церковь
составляют или, вернее, творят не одна
иерархия, но все ее члены, пребывающие в
живом взаимодействии между собой.
Католичество изменяет началу свободы во
имя единства, протестантство - наоборот.
Православие одно осталось верным духу
христианства, являясь гармоническим
сочетанием единства и свободы в принципе
христианской любви; католичество, в силу
особых условий своего развития,
прониклось рационализмом, отвергнув
соборное начало; протестантство есть
только дальнейшее развитие
католического рационализма, приводящее
от единства к свободе. По мнению
Владимира Сергеевича Соловьева , Х.,
критикуя католичество и протестантство,
имеет дело с конкретными историческими
явлениями; между тем православие
рассматривается им не в исторической
обстановке, а в том идеальном
представлении, которое составили о нем
славянофилы. Свои философские воззрения
Х. не успел выразить с той полнотой, с
какой обработана его теология. Первая
философская его статья "По поводу
отрывков, найденных в бумагах И. В.
Киреевского" ("Русская Беседа", 1857,
1), и представляет реконструкцию
философских взглядов Киреевского. Письмо
его к Ю.Ф. Самарину: "О современных
явлениях в области философии"
напечатано в "Русской Беседе" (1859,
книга 1-я). Второе философское письмо к
Самарину осталось незаконченным ("Русская
Беседа", 1860, книга 2-я). В этих статьях
набросана только гносеология Х. Исходя из
обычного славянофильского взгляда, по
которому рационализм упирается в глухую
стену, Х. усматривает гносеологическую
ошибку рационализма в том, что он
источник познания видит только в
рассудочной деятельности, в не во всей
полноте сил духа, недостаточно высоко
ценя значение воли для познания. Рассудок
постигает только законы познаваемого;
живая действительность воспринимается
всею полнотой сил духа. В онтологии Х.
успел установить только одно понятие
Сущего, которое он определяет как
Разумную Волю или как Волящий Разум.
Философская система славянофильства,
построенная Х и Киреевским, еще не нашла
компетентной оценки. В гносеологических
взглядах Х. несомненно много нового и
интересного.
В 1900 г. сочинения Х. вышли в
Москве в новом тщательном издании в 8
томах (том 1 и 3 - прозаические сочинения;
том 2 - богословские труды; том 4 - драмы и
стихи; т. 5, 6 и 7 - записки о всемирной
истории, том 8 - письма). Биография и свод
отрывков, характеризующих учение Х. - в
книге В. Ляскоронский "А. С. Х. Его жизнь
и сочинения" (Москва, 1897). Взгляды Х.
рассматриваются во всех трудах,
посвященных славянофильству.
Теологическому учению Х. посвящены
статьи Н.И. Барсова (в книге "Исторические,
критические и полемические опыты",
Санкт-Петербург, 1879), Иванцова-Платонова (в
"Православном Обозрении", 1869),
Певницкого (в "Трудах Киевской
Духовной Академии", 1869 и 1870). Обозрение
литературы о Х. - см. в статье Колубовского
"Материалы для истории философии в
России" ("Вопросы философии и
психологии", 1891, книга 6-я). Подробный
библиографический указатель дан также в
появившемся в 1902 г. обширном труде
профессора Завитневича "А. С. Х." (том
I, книги 1 и 2, Киев). В первой книге
рассмотрены молодые годы, общественная и
научно-историческая деятельность Х.; во
второй - труды Х. в области богословия.
Труд господина Завитневича еще далек от
окончания.
И. Щ.
Использованы материалы сайта http://www.rulex.ru/
Алексей Хомяков
«Парус поднят, ветра полный...»
Парус поднят; ветра полный,
Он канаты натянул
И на ропщущие волны
Мачту длинную нагнул.
Парус русский. Через волны
Уж корабль
несется сам.
И готов всех братьев челны
Прицепить к крутым бокам.
Поднят флаг: на флаге виден
Правды суд и мир любви.
Мчись, корабль:
твой путь завиден...
Господи, благослови!
(конец 1858)
Любитель российской словесности
Хомяков Алексей Степанович (1804, Москва-1860, там же) - литератор, идеолог славянофильства. Род. в старинной дворянской семье, где получил православное воспитание, позволившее ему никогда не испытывать религиозных сомнений, и хорошее образование. В 15 лет Хомяков сделал перевод "Германии" римского историка Тацита, ставший его первой печатной работой. Успешно выдержав экзамен в Моск. ун-те, Хомяков получил степень кандидата математических наук. В 1822 был определен на военную службу в престижный Астраханский кирасирский полк, затем перевелся в лейб-гвардии Конный полк. Живя в Петербурге, Хомяков познакомился со многими декабристами, но не разделял их полит, взглядов. Получив в 1825 бессрочный отпуск, Хомяков отправился в заграничное путешествие, положившее начало его негативному отношению к европейской цивилизации. В 1828 - 1829 участвовал в рус.-турецкой войне и за "блестящую храбрость" был награжден орденом Анны с бантом. После подписания Адрианопольского мира в 1829 вышел в отставку, деля свое время между деревней и моек. домом на Арбате. Широко одаренный человек, Хомяков проявил себя как литератор (о его стихах лестно отозвался А. С. Пушкин), богослов, философ, историк, чрезвычайно разнообразное творческое наследие к-рого составило 8 томов. Являясь убежденным монархистом, Хомяков считал необходимой деятельность Земского собора с выборным представительством, ратовал за отмену смертной казни, реформу суда и развитие просвещения. Рассматривая борьбу и взаимодействие различных религий как основной фактор исторического развития, Хомяков считал православие истинным выражением христианства. В 1839 он написал программную ст. "О старом и новом", ставшую отправной датой формирования идеологии славянофильства. Хомяков пытался доказать, что рус. православный мир, являющийся ядром рус. культуры, станет той нравственной силой, к-рая преобразует мир на подлинно христианских началах. В выполнении этой задачи Хомяков видел историческую миссию России. Хомяков увлекался геологией, астрономией, успешно занимался сельским хоз-вом и даже запатентовал в Англии изобретенную им паровую машину. Добиваясь прибыльности своих аграрных предприятий, Хомяков убедился не только в нравственно, но и экономически необоснованном существовании крепостного права, составив в 1859 проект реформы освобождения крестьян с землей и за выкуп. В этом же году был избран председателем Общества любителей росс. словесности. Умер от холеры.
Использованы материалы кн.: Шикман А.П. Деятели отечественной истории. Биографический справочник. Москва, 1997 г.
Алексей Хомяков
«Не горюй по летним розам...»
Не горюй по летним розам;
Верь мне, чуден божий свет!
Зимним вьюгам
да морозам
Рады заяц да поэт.
Для меня в беспечной лени,
Как часы
ночного сна,
Протекли без вдохновенья
Осень, лето и весна.
Но лишь
гулкие метели
В снежном поле заревут
И в пушистые постели
Зайцы
робкие уйдут,
Песен дева молодая
В буре мне привет пришлет,
И,
привету отвечая,
Что-то в сердце запоет.
Далее читайте:
Соборность
- понятие русской философии, введенное в оборот А.С.Хомяковым
Хомяков Николай
Алексеевич (1850-1925), депутат II, III и IV Думы, сын Алексея
Степановича.
Хомяков Дмитрий
Алексеевич (1841-1919), педагог, церковный деятель, философ, сын
Алексея Степановича.
А.А. БЕЗРУКОВ. О характере
эпохи А.С. Хомякова. 01.02.2011
Сочинения:
24 стихотворения. М., 1844;
Полн. собр. соч.: В 8 т. М., 1900—04;
Полн. собр. соч. Т. 1—2. М., 1900—14;
Соч. Кн. 1—6. Пг., 1915;
О старом и новом. Ст. и очерки. М.,
1988;
Соч. В 2 т. М., 1996.
Стихотворения. Прага, 1934;
Стихотворения и драмы. Л., 1969;
О
возможностях русской художественной школы // Русская эстетика и критика
в 40—50-е годы XIX в. М., 1982.
Литература:
Керимов В.И. Историософия А.С. Хомякова. М., 1989;
Лясковский В.Н. Алексей Степанович Хомяков, его жизнь и сочинения. М., 1897;
Сухов А.Д. Хомяков, философ славянофильства. М., 1993;
Шапошников Л.Е. Философские портреты. (Из истории отечественной мысли.) Н. Новгород, 1993.
|
