|
|
Колоткевич (Колодкевич), Николай Николаевич (1850-1884). "Кот" Студ. Киевск.
ун-та. Член киевск. и харьковск. бунтарских кружков. Привлекался в 1877 г.
(по Чигиринскому делу) и в 1878 г. (за участие в попытке освобождения
Фомина). Член И. К. "Народной Воли". Участник подготовки покушения под
Одессой и подкопа на М. Садовой. Арест. 26 января 1881 г., по процессу 20-ти
приговорен к смертной казни, замененной пожизненной каторгой. Умер в Алексеевск. равелине.
Н.Колодкевич:
"Еще в юношеском возрасте меня крайне интересовал вопрос об
отношении класса имущего - как в материальном отношении, та и во всех
других, - как казалось тогда моему юношескому уму, неразрывно связанных с
этим правах и преимуществах, - к так называемому, на либеральном языке,
народу, лишенному не только всех прав свободного человека, но даже той
обеспеченности с материальной стороны, которыми пользуется, положим, лошадь
или какое-либо другое домашнее животное, пользуясь услугами которого
человек, поскольку он способен здраво и не в ущерб себе мыслить, доставляет
все нужное, как-то: пищу, питье и кров. Видя с одной стороны, т.-е. со
стороны народа, труд и труд, который, как казалось бы, должен обеспечивать
положение труженика своим трудом, конечно, личным, а не обоснованным на
эксплуатации другого такого же труженика, купившего право жить и
пользоваться плодами своих трудов. Что может быть естественнее и
справедливее этого, как мне, юноше, казалось! Но и этого не было.... Итак
труд и вопиющая бедность - с одной стороны; роскошь, ничем не отличающаяся
от разврата, и полное отсутствие продуктивного труда - с другой стороны...
Почему и отчего так? Вот вопросы, которые мне, еще 17-летнему юноше, ставила
окружающая меня жизнь! Не нигилист, не студент, не запрещенная брошюрка,
напечатанная где-то за границей, не цензурная какая-либо книга, осторожной
предусмотрительностью, в смысле уловления и пресечения, изъятая потом из
употребления, натолкнула меня на эти вопросы, а жизнь, и только жизнь, с ее
ужасами в борьбе за существование вечно голодного труженика, поставила мне
эти вопросы!"
А.В.Тырков:
"Я слышал о Колодкевиче, как о человеке тоже большой
нравственной силы, но сам видел его раза два. Я г. прети л его первый раз у
его старых знакомых, людей, по-видимому, прежней формации, от которых пахло
не то идеализмом народничества, не то еще чем-то более рпмнпм. Колодкевич
был молчалив и сумрачен, с виду тоже суров. Хозяйка завела почему-то речь о
Рудине и задала вопрос, возможны ли в настоящее время Рудины и какова была
бы их роль. Этот вопрос, обращенный к Колодкевичу, звучал очень странно. Он
не стал cii п же отмечать на исто, а указал рукой на одного из нр
1стион;ц1П1нх: спросите, мол, его. Вероятно, поду-M.I >к, K\;I.I хматила.
Колодкевнч оставил во мне впе-411; те чг.'шнекп в высшей степени
благородного, с характером, и если сурового, то только по отношению к себе."
П.С.Поливанов:
"Помню, как я обрадовался, когда за обедом услышал стук,
вызывавший меня. Я бросился к стене и назвал себя. Как всегда бывает в
первое время, такие разговоры шли очень бессвязно и беспорядочно. Так много
хочется сказать, так много хочется спросить, такая масса мыслей и чувств
овладевают тобой, что ни о чем толком не успеваешь переговорить, да к тому
же Колодкевич не мог стоять иначе, как на костылях, и говорил, что ему
трудно держаться на ногах более 10 минут сряду. Оказалось, что он четыре с
половиною месяца пролежал в постели. Цынга в этом коридоре у всех была очень
сильная, и если бы после посещения равелина Оржевским не приняли решительных
мер, то перемерли бы все поголовно.
Мне пришлось провести все остальное время моего пребывания в равелине с
Колодкевичем вплоть до его смерти (26 июня 1884 года). И чем более я
вспоминаю об этом честном и искреннем, добром и вместе сильным умом и
сильном волею человеке, тем больше и больше проникаюсь уважением, даже
просто благоговением к памяти и тем более понимаю, как многим лично я ему
обязан. Как он был нежен ко мне, как был заботлив, как хотелось чем-нибудь
облегчить мое тяжелое душевное состояние! Одиночное заключение и болезнь
всегда дурно отражаются на характере человека. Он невольно становится
раздражительным, брюзгливым, эгоистичным, тяжелым для себя и для других.
Ничего подобного я не замечал в Колодкевиче. Он был всегда одинаково ровен,
тверд, терпелив, ни на что не жаловался, даже не любил говорить о своих
страданиях и всегда старался их умалить. Как ловко он умел наводить разговор
на такие предметы, которые могли отвлекать меня от мрачных мыслей,
угнетавших меня! Как искусно он умел затрагивать в моей душе то, что могло
поддержать веру и надежду на будущую энергию и бодрость духа, так
необходимые для борьбы с душевным и физическим недугом, все еще не
покидавшим меня!
В это время меня страшно угнетала болезненная мысль, что жандармы отравляют
пищу, заражая ее стрихнинами. Я чувствовал, что эти стрихнины медленно
распространяются по всему организму, день за днем наполняют его все больше и
больше, и я с ужасом ждал, они проберутся в мозг, и я стану идиотом, а этого
именно жандармам и хочется. Сначала, когда я твердо верил в эту фантазию,
она терзала и приводила меня в отчаяние. Мороз пробегал по коже, когда в уме
рисовались картины того, что я буду тогда из себя изображать, и все чаще и
чаще я думал, не покончить ли скорее с собой, чтобы избежать такого ужасного
исхода.
Колодкевич внимательно следил за моим душевным состоянием и умел верно
понять, несмотря на такой неудобный способ сношений, какой был единственно
для нас возможным. Он своими больными ногами простаивал на костылях по
целому часу, заставляя меня рассказывать о моих охотничьих воспоминаниях, о
детстве; он просил меня описывать нашу усадьбу, сады, рощу, моего отца,
сестер; интересовался мелкими подробностями моей личной жизни. И часто я
отходил от стены успокоившись...
В конце июля (24-го числа 1884 г.) умер Колодкевич. Я совершенно не был
подготовлен к этому трагическому событию, поразившему меня как громом.
Состояние его здоровья настолько улучшилось к лету, что не только по камере,
но и на прогулку он стал ходить без постылей, настроение его было очень
бодрое, и я помню, как за несколько дней до его смерти, когда поздравил его
с днем рождения, мы проговорили по, ряд два часа очень весело и оживленно,
но потом он вдруг опять начал ходить на костылях. Я спросил его однажды, что
с ним такое.
“Да опять начали дурить”,— ответил он. Это было вечером, в субботу. В
воскресенье ему стало так худо, что он уже не вставал с постели. В
понедельник доктор был у него два раза, утром и вечером, и оба раза
оставался у него дольше, чем при обыкновенном посещении, а во вторник рано
утром он скончался тихо без малейших стонов и совершенно незаметно не только
для нас, но и для жандармов, которые увидали, что он мертв, только тогда,
когда вошли в его камеру с утренним чаем. Оттуда прямо пришли ко мне.
Я еще ничего не знал, но, посмотрев на Соколова догадался, что Колодкевича
уже нет на свете. Меня поразило выражение его лица: он был бледен, смущен,
не мог смотреть в глаза, упорно избегал моего взгляд и, право, я заметил на
лице этого злого, жестокого и тупого палача проблеск человеческих чувств...
Я часто задумывался над одним из наших последних споров, когда я доказывал,
что небытие предпочтительнее бытия, потому что оно составляет единственно
реальное, единственно доступное человеку блаженство; что люди должны считать
самыми счастливыми часами своей жизни те, которые они провели в крепком,
глубоком сне, не нарушавшемся сновидениями, и это может подтвердить общее
признание всего человечества, что, хотя раз явившись на свет, человек жадно
хватается за жизнь и упорно создает себе иллюзию за иллюзией, надежду за
надеждой по мере того, как они друг за другом разбиваются действительностью,
но каждый, если его спросить, что он предпочел бы: родиться на свет или не
родиться, в том случае, когда это зависело бы исключительно от его желания,—
каждый наверно ответит: предпочел бы не родиться. Колодкевич заметил на это:
“Я все-таки предпочел бы родиться”.—“Как,— спросил я,— даже зная наперед,
что будет ждать в жизни, чем и где она кончится?”—“Как человек, которому
всего дороже истина,— отвечал Колодкевич,— я говорю — предпочел бы родиться
и узнать, что такое бытие, что такое жизнь, чем не родиться и не знать
этого”.
Чем более я вспоминаю об этом честном и искреннем, добром и вместе сильном
умом и сильном волею человеке, тем больше и больше я проникаюсь уважением,
даже просто благоговением к его памяти и тем более понимаю, как многим лично
я ему обязан. Как он был нежен ко мне, как был заботлив, как ему хотелось
чем-нибудь облегчить мое тяжелое душевное состояние! Одиночное заключение и
болезнь всегда дурно отражаются на характере человека. Он невольно
становится раздражительным, брюзгливым, эгоистичным, тяжелым для себя и для
других. Ничего подобного я не замечал в Колодкевиче. Он был всегда одинаково
ровен, тверд, терпелив, ни на что не жаловался, даже не любил говорить о
своих страданиях и всегда старался их умалить. Как ловко он умел наводить
разговор на такие предметы, которые могли отвлекать меня от мрачных мыслей
угнетавших меня! Как искусно он умел затрагивать в моей душе все то, что
могло поддержать веру и надежду на будущее, энергию и бодрость духа, так
необходимые для борьбы с душевным и физическим недугом, все еще не
покидавшим меня... Колодкевич внимательно следил за моим душевным состоянием
и умел его верно понять, несмотря на такой неудобный способ сношений, какой
был единственно для нас возможным. Он со своими больными ногами простаивал
на костылях по целому часу, заставляя меня рассказывать о моих охотничьих
воспоминаниях, о детстве, он просил меня описывать нашу усадьбу, сады, рощу,
моего отца, сестер; интересовался мелкими подробностями моей личной жизни.
Как часто я отходил от стены успокоившись, с примиренной и охваченной добрым
чувством душой, в которой оно сменяло злобный порыв отчаяния, когда я готов
был пробовать разбить голову о стену... Я не сомневаюсь в том, что главным
образом соседству Колодкевича я обязан тем, что окончательно не сошел с ума
и не лишил себя жизни”.
Д-р Вильмс, рапорт от 24 июля 1884 г.:
"Содержавшийся в камере № 16 Алексеевского равелина
арестант, именовавшийся, по заявлению смотрителя равелина, Николаем
Колодкевичем, вследствие много раз повторявшихся продолжительных
произвольных голоданий, 23 сего июля 1884 года в 10 часов вечера умер от
истощения сил, несмотря на все принятые меры насильственного кормления”.
Использован
материал с сайта "Народная Воля" -
http://www.narovol.narod.ru/
Здесь читайте:
Персоналии "Народной Воли", "Земли и Воли", деятели
революционного движения 1870-80-х гг. и другие действующие лица
Народная воля,
революционно-народническая организация, образовалась в августе 1879 г.
Земля и воля,
тайное революционное общество, существовало в 1870-е гг.
Петрашевцы, участники кружка М. В. Петрашевского (1827-1866).
|
