Чичерин Борис Николаевич

1828-1904

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

XPOHOC

ФОРУМ ХРОНОСА

НОВОСТИ ХРОНОСА

БИБЛИОТЕКА ХРОНОСА

ИСТОРИЧЕСКИЕ ИСТОЧНИКИ

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ

ГЕНЕАЛОГИЧЕСКИЕ ТАБЛИЦЫ

СТРАНЫ И ГОСУДАРСТВА

ИСТОРИЧЕСКИЕ ОРГАНИЗАЦИИ

ЭТНОНИМЫ

РЕЛИГИИ МИРА

СТАТЬИ НА ИСТОРИЧЕСКИЕ ТЕМЫ

МЕТОДИКА ПРЕПОДАВАНИЯ

КАРТА САЙТА

АВТОРЫ ХРОНОСА

Б.Н. Чичерин. С портрета В.А. Серова. 1903 год.

Чичерин Борис Николаевич (1828—1904), юрист, историк, философ. Образование получил в Московском университете, по окончании которого занимал кафедру государственного права до 1868. Избранный московским городским головой, он вынужден был оставить этот пост в 1884 и выехал в деревню, где проживал до своей кончины. Последователь либеральных доктринеров, Чичерин отличался узостью и прямолинейностью научных и политических воззрений, но вызывали всеобщее уважение стойкость его убеждений и благородство поведения. Из работ Чичерина следует выделить «Опыты по истории русского права» и «Очерки Англии и Франции» , первое на русском языке систематическое описание государственного устройства этих стран.

Использованы материалы сайта Большая энциклопедия русского народа - http://www.rusinst.ru 

Чичерин Борис Николаевич (1828, с. Караул Тамбовской губ. - 1904, Москва) - один из идеологов либерализма. Род. в дворянской семье помещика. Получив основательную домашнюю подготовку, в 1845 поступил на юридический ф-т Моск. ун-та, где стал одним из лучших учеников Т.Н. Грановского, С.М. Соловьева, К.Д. Кавелина; был оставлен при ун-те для подготовки к профессорскому званию. С сер. 50-х гг. Чичерин деятельно участвовал в общественно-полит, жизни. Его первые историко-юридические произведения "Опыты по истории русского права", "Областные учреждения России в XVII веке", "Очерки Англии и Франции", публикация в "Голосах из России" А. И. Герцена статьи "Современные задачи русской жизни" (1858) принесли ему славу одного из главных идеологов либерализма в России. Встреча в Лондоне с А.И. Герценом в 1858, когда Чичерин попытался убедить "Искандера" в необходимости изменить направление пропаганды "Вольной русской типографии", закончилась разрывом их отношений. Чичерин , убежденный, что "у нас можно действовать только через правительство", считал самодержавие силой, способной сплотить вокруг себя сторонников преобразований, среди к-рых не должны были находиться ни реакционеры, ни радикалы. Эта мысль являлась основой его программы "либерального консерватизма". Приветствовал отмену крепостного права и резко отрицательно отнесся к рев. демократам и их оценкам реформы. С 1861 Чичерин начал преподавать на кафедре гос. права юридического ф-та Моск. ун-та. Разработанная Чичериным программа преобразования России "сверху" встретила поддержку А.М. Горчакова, оказывавшего большое влияние на Александра II. С 1863 Чичерин стал читать курс гос. права наследнику престола Николаю Александровичу, надеясь на реформистский курс будущего имп. Однако в 1865 наследник умер, а будущий Александр III был полной противоположностью брату.

В 1866 Чичерин защитил докторскую диссертацию "О народном представительстве". В 1868 вместе с группой профессоров вышел в отставку в знак протеста против нарушения университетского устава ("Где есть беззаконие, там должен быть и протест. Он может быть практически бесполезен, но он всегда нравственно необходим", - так впоследствии объяснил Чичерин свое поведение). Занимался наукой, написал труды, имевшие важное значение в развитии рус. либерализма ("Конституционный вопрос в России", 1878; "Задачи нового царствования", 1881), участвовал в работе тамбовского земства. После убийства Александра II Чичерин предпринял последнюю попытку повлиять на формирование политики нового царствования и был избран Моск. городским головой. Противоречия между К.П. Победоносцевым, готовившим контрреформы, и Чичерин становились все более острыми. В 1883 одна из речей Чичерина была истолкована как требование конституции, после чего последовала отставка. Понимая, что ограничение самодержавия "становится насущной потребностью", Чичерин тем не менее писал: "Те, которые не хотят ни железного властителя, ни буйства революционных страстей, могут желать только прогресса умеренного и постепенных преобразований". Выступил с критикой марксизма: "Социализм - есть бессмысленное отрицание всего существующего общественного строя во имя фантастического будущего". Он призывал отказаться от России "рабов и господ" и начать движение к цивилизованному обществу, но не смог найти общественного признания, и полит, судьба Чичерина не состоялась. Живя в своем имении, занимался математикой, естественными науками (по рекомендации Д. И. Менделеева Чичерин был избран почетным членом Рус. физико-химического общества), подготовил фундаментальные труды по философским проблемам ("Наука и религия", 1879; "Философия права", 1900; "Вопросы философии", 1904, и др.). Чичерин - автор "Воспоминаний", являющихся ценным источником по истории России 40 - 80-х гг. XIX в.

Использованы материалы кн.: Шикман А.П. Деятели отечественной истории. Биографический справочник. Москва, 1997 г.

Чичерин Борис Николаевич (26.05[7.06].1828—3[16].02.1904), философ, правовед, публицист и историк. Родился в Тамбове. Происходил из знатной дворянской семьи. Учился в Московском университете, слушал лекции Грановского. Был профессором права Московского университета в 1861—68. При Александре II был воспитателем наследника престола. Будучи крупным помещиком Тамбовской губ., активно участвовал в общественной земской деятельности. Был Московским городским головой в 1882—83. Чичерин — один из виднейших представителей русского гегельянства.

Вся антропология Чичерина строится на признании того, что в человеке есть «абсолютное начало» — и из метафизики человека вытекает для него абсолютное значение нравственного начала в человеке. Твердо и неуступчиво защищая права личности, Чичерин связывал с этим идею «порядка» — он очень сознательно стоял за твердую власть, решительно и резко осуждал все проявления революционного духа. Это отталкивало от Чичерина русское общество и, наоборот, делало его ценным в глазах правительства. Письма Чичерина к брату, служившему в Петербурге, докладывались Александру II, настолько их ценили консервативные круги, группировавшиеся тогда вокруг молодого Царя. Не случайно поэтому было приглашение Чичерина, только что получившего кафедру в Московском университете, в преподаватели наследника Николая Александровича (старшего сына Александра II, скончавшегося очень рано, вследствие чего наследником, а позже Царем стал второй сын Александра II — Александр III). Но репутация консерватора, очень рано сложившаяся относительно Чичерина, была, конечно, лишь отчасти верна: как не случайны были у Чичерина резкие осуждения революционного движения, так же не случайно было и то, что он явился в Московском университете лидером (тогда немногочисленной) группы либеральных профессоров. Победа его противников привела к тому, что Чичерин бросил профессуру… Когда позже он был избран городским головой Москвы, ему пришлось приветствовать на коронации Александра III, и его речь, очень лояльная, но все же намекавшая на ценность конституционных учреждений, вызвала своей неожиданностью целую суматоху — и Чичерину пришлось покинуть свой пост.

Первоначально занятие философией направило сознание Чичерина к религиозному имманентизму, который лежит в основе всех построений трансцендентального идеализма. «Передо мной, — пишет в своих «Воспоминаниях» Чичерин, — открылось новое миросозерцание, в котором верховное начало бытия представилось не в виде личного божества, извне управляющего созданным им миром, а в виде внутреннего бесконечного духа, присущего вселенной». В этом состоянии расплывчатой ни к чему не обязывающей и ничего не дающей религиозности Чичерин пребывал довольно долго. Но час испытаний настал и для него. Когда, после года преподавания Чичериным наследнику цесаревичу, гр. Строганов (заведовавший всем делом образования наследника) пригласил Чичерина поехать за границу вместе с наследником, Чичерин, который успел искренне привязаться к юноше, принял это предложение. Страницы в «Воспоминаниях», посвященные этому путешествию, исключительно интересны для характеристики самого Чичерина — широта ума, внутренняя серьезность, живая отзывчивость на все светлое и ценное выступает здесь с полной силой. Но когда он очутился с наследником в Италии, Чичерин заболел тяжелой болезнью. «Я был уверен, — пишет Чичерин, — что умираю, что жизнь утекает от меня тихим журчащим ручьем… Смерти я не боялся… у меня не было того инстинктивного чувства, которое заставляет человека хвататься за жизнь. В загробную жизнь тогда я не верил… В долгие ночи, когда я был как бы оторван от всего земного и погружен исключительно в самого себя, — все мое прошлое вставало передо мною. Подробности исчезли, но все заветное, все затаенное, все, что составляет временно затмевающуюся, но в сущности — вечную и незыблемую основу человеческого существования, всплыло наружу с неудержимой силой. Одно непоколебимое отныне чувство овладело мной: сознание невозможности для бренного человека отрешиться от живого источника всякой жизни, от того, что дает ему смысл и бытие. Мне показалось непонятным, каким образом мог я в течение 15 лет оставаться без всякой религии, и я обратился к ней с тем большим убеждением, что все предшествующее развитие моей мысли готовило меня к этому повороту».

Мы привели этот отрывок не только для того, чтобы показать, что «холодный, уравновешенный» ум Чичерина не помешал внутренним движениям духа возобладать в сознании. Важно тут же подчеркнуть, что религиозный перелом очень глубоко отразился на всем мировоззрении Чичерина. Важнее всего здесь то, что под вилянием религиозных переживаний Чичерин совершенно отбрасывает одну из коренных идей Гегеля о «становящемся Абсолюте». «Я понял, — пишет он в «Воспоминаниях» — уже после рассказа о религиозном переломе, — что если дух есть конечная форма абсолютного, то он есть и форма начальная — никогда не оскудевающая, всемогущая сила, источник всего сущего». К этой формуле надо свести все основное изменение, которое внес Чичерин в систему Гегеля. Но и больше: подлинная, глубокая связь мысли Чичерина с его религиозными переживаниями неожиданно вскрывает черты романтизма в нем. Это звучит сразу парадоксально: как этот рационалист, самоуверенный и гордый, все укладывающий в схему своего разума, может быть сближаем с романтизмом? Но в романтизме одной из основных черт уделяется то большое место, какое во внутренней работе принадлежит чувству, эмоциональным движениям. И вот должно признать, что под холодной поверхностью души Чичерина скрыта всегда горячая и даже страстная жизнь чувств: достаточно вчитаться во все его воспоминания, чтобы согласиться с этим. Внешняя холодная рациональность, присущая Чичерину и в сочинениях, и в жизни, помешала всем разглядеть в нем большую и насыщенную жизнь чувства. Пережив религиозный кризис, Чичерин не остановился на чисто интеллектуальном «приятии» религии — он без колебания вступил на путь мистической жизни, участия в таинствах. Он пишет в тех же «Воспоминаниях»: «Я понял, что всякая религия служит живой связи между человеком и Божеством… и во мне возгорелось страстное желание приобщиться к христианству… и я, после многолетнего перерыва, исповедался и причастился».

Для Чичерина внутреннее единство и внутренняя последовательность стоят на первом месте, но к этому присоединяется диалектический принцип, который с таким мастерством раскрыт Гегелем. Правда, Чичерин заменяет троичную схему диалектического процесса у Гегеля (тезис — антитезис — синтез) четверичной схемой: а) первоначальное единство, содержащее в непосредственной слитности общее и частное; б) и в) распад единства на отвлеченное общее и частное и г) высшее или конечное единство обоих, — но зато уже с чрезмерным усердием он свою четверичную схему проводит решительно всюду. У Гегеля Чичерин почти все переделывает по-своему — притом настолько, что совершенно основательно было бы поставить даже вопрос — можно ли считать Чичерина гегельянцем? Решительно следует Гегелю Чичерин только в одном — в учении о диалектике; Чичерин так высоко ставит диалектику, что однажды даже называет диалектику «верховной философской наукой». Чичерин считает, что «движущей причиной развития является внутреннее противоречие самих начал». Вместе с тем для Чичерина — и здесь он до конца находится в плену трансцендентализма — единство бытия и разума есть в сущности аксиома. «Основной закон разума есть и основной закон материального мира», — категорически утверждает Чичерин. Этот «абсолютный рационализм» психологически привязывает Чичерина к Гегелю, логика которого, по его утверждению, «не может быть поколеблена». Но что решительно повлияло на Чичерина в системе Гегеля — это было то действительно замечательное приложение диалектики к пониманию истории, которое составляет самое существенное выражение гегельянства. «Все историческое развитие, — пишет по этому поводу Чичерин, — получило для меня смысл; история представилась мне действительным изображением духа, излагающего свои определения по присущим ему вечным законам разума».

Чичерин — очень последовательный и настойчивый рационалист, — но его рационализм всецело определяется послекантовским трансцендентализмом. «Умозрение», которое есть, по выражению Чичерина, «основание всей философии», есть не что иное, как «самодеятельность чистого разума». Никакого «сверхчувственного опыта» не может быть — между тем «наш разум создан для познания абсолютного». Эта направленность разума на абсолютное, конечно, не есть ни «трансцендентальная иллюзия», как думал Кант, ни выражение «примата практического разума»: «человек обречен стремиться к непостижимому»; «если все человеческое познание ограничивается опытом, то нет в мире более жалкого существа, нежели человек. Он обречен на безвыходное противоречие между своими стремлениями и своими средствами, между неотразимо осаждающими его задачами и невозможностью их разрешения».

Тяга к абсолютному лежит в самой природе нашего духа; даже более: собственно «настоящий предмет познания составляет само бесконечное», т. к. мы, прилагая законы разума к познанию явлений, в конечном ищем бесконечное. Поэтому нам не только дано стремление к Абсолютному, но в форме разумности, неизбежно привходящей во всякое познание, Абсолютное владеет нами. «Это абсолютное начало в человеке и есть разум, — думает Чичерин. Совсем точно следуя Гегелю, Чичерин полагает, что «историческое развитие человечества как раз и определяется развивающимся в нем сознанием абсолютного», т. е. философией и религией: «Здесь само абсолютное становится явлением».

До сих пор Чичерин верен Гегелю в его своеобразном развитии трансцендентального идеализма, — но в дальнейшем он отступает от Гегеля. Для Чичерина «полнота» бытия Абсолюта — есть не конечный, а начальный момент: «нельзя начинать с крайнего отвлечения чистого бытия». Первоначальное единство становится основой всего сущего или производящей причиной — оно есть «субстанция». Чичерин, т. о., возвращается к признанию трансцендентности Абсолюта — и в этом решительно и глубоко расходится с Гегелем.

Для Чичерина религиозный имманентизм стал неприемлем. «Я понял, — писал он, — что если дух есть конечная форма абсолютного, то он есть и форма начальная — никогда не оскудевающая всемогущая сила, источник всего сущего».

Чичерин без колебаний отождествляет метафизическое понятие Абсолюта с религиозным понятием Божества. «Абсолютные начала бытия, — твердо заявляет Чичерин, — не могут быть понятны только как отвлеченная категория» — и оттого учение об Абсолюте как «источнике всего сущего» без затруднений переходит в религиозное учение, в учение о Творце мира и Промыслителе. В мире «господствует верховный разум, то есть личный Бог», «верховный разум есть всемирное начало»; «вся видимая вселенная представляется осененной божественной сущностью, которая проникает в нее со всех сторон и связывает ее высшими, невидимыми узами».

Чичерин не хочет идти в своих книгах дальше «философского понятия об Абсолюте или Боге», но он философски защищает и учение о Троичности в Боге, и учение о воскресении. «Всемирный» характер Божества, его трансцендентность не устраняет, однако, для Чичерина его рационализма — ведь само Божество, как Абсолют, открывается нам в разуме, с др. стороны — разум движется этой обращенностью своей к Абсолютному. Вырвавшись за пределы чистого трансцендентализма в учении об Абсолютном, установив трансцендентность Абсолюта, Чичерин затем возвращается и к диалектическому принципу, и к построениям Гегеля в области философии природы.

«Развитие идеи абсолютного в человеческом сознании указывает на присутствие в человеке абсолютного начала», — пишет Чичерин. Это положение может вполне входить и в систему Гегеля, для которого каждая личность воплощает в себе абсолютное начало, — но сама она от этого, у Гегеля, не становится абсолютной. Чичерин же, возвращаясь к Канту, признает не только «присутствие» абсолютного начала в человеке, но говорит о «метафизической сущности человека», о «сверхчувственной его природе». Даже более: «Значение человеческой личности, — твердо заявляет Чичерин в явном противлении Гегелю, — не ограничивается тем, что она становится органом всемирно-исторического процесса. Как носитель абсолютного начала, человек сам по себе имеет абсолютное значение». Несколькими страницами дальше Чичерин, подчеркивая субстанциональный характер индивидуальности в человеке, утверждает бессмертие человеческого духа. «Человек, даже… отрешаясь от всего земного… в этом всецелом обновлении все-таки является единичным существом… индивидуальное его существование может прекратиться только чудом».

Как трансценденталист, Чичерин не боится утверждать, вслед за Гегелем, что «основной закон разума есть и основной закон материального мира», и т. к. диалектическая схема — общая для всего бытия — по Чичерину, четырехчленна, то проблема космоса оказывается у него тоже четырехчленной (пространство, сила, материя, движение). Интересны его мысли о том, что «вселенная имеет общий центр», рецепция аристотелевского учения о душе и о «финальной причинности», остроумнейшие замечания о дарвинизме. Чрезвычайно любопытно учение об идеях, точнее о «мире идей», принадлежащих Абсолютному Разуму, и о реальном смысле «мыслимых сущностей». Все это иногда лишь намечено и недостаточно аргументировано, но всегда очень хорошо укладывается в категориальные схемы.

В этике Чичерин ближе к Канту, чем к Гегелю уже по одному тому, что признает абсолютное значение личности и учит о «метафизической сущности» человека. Смысл свободы человека — реальность чего категорически утверждается непосредственным чувством — заключается в возможности для человека «возвышаться к сознанию безусловной своей сущности и тем самым — к сознанию своей независимости от чего бы то ни было, кроме самого себя». «Человек может считаться свободным единственно вследствие того, что он носит в себе абсолютное начало». Но поскольку все абсолютное, по Чичерину, разумно, — «источник» свободы все же не в самом абсолютном начале уже просто потому, что свобода «предполагает возможность уклоняться от закона» (т. е. разума). Чичерин приходит к оригинальному объяснению свободы из того, что в человеке наличествуют «два противоположных начала — бесконечное и конечное». «Последовательный спиритуализм, — говорит Чичерин, — неизбежно ведет к детерминизму, к отрицанию свободы». Лишь присутствие «низшей» природы дает возможность проявления свободы, лишь наличность чувственной стороны в человеке раскрывает тайну свободы в сверхчувственном начале в человеке. То же начало свободы, которое вытекает из противоположности сверхчувственного и чувственного начал в человеке предохраняет от поглощения ее обществом и государством. «Личность, — пишет Чичерин, — не есть только мимолетное явление, а известная, пребывающая сущность, которая признает своими вытекающие из нее действия — в прошедшем и будущем. Но этим самым личность определяется как метафизическое начало. Права и обязанности личности превращаются в чистейшую бессмыслицу, если мы не признаем единства личности, если она сводится для нас к ряду меняющихся состояний». И далее: «Личность есть сущность единичная. Это не общая сущность, разлитая во многих особах, а сущность, сосредоточенная в себе и отдельная от других, как самостоятельный центр силы и деятельности».

В гносеологии Чичерина собственно нет ничего оригинального — она всецело определяется его трансцендентализмом. Чичерин признает решительную иррациональность опыта, т. е. невозможность его трансцендентальной дедукции, но этим не колеблется его общий рационализм. Принципиальный рационализм ведет и к тому, что всюду открывается «четвертая» структура бытия, что диалектический процесс всюду знает те же четыре ступени. Чичерин готов даже различать «единство реальное, лежащее в основе явлений, и единство логическое, связывающее эти явления в человеческом познании». Сравнивать эти 2 единства невозможно, т. к. «реальное единство не дано нам в опыте», что ведет к признанию, что «мы не можем непосредственно познавать самую сущность вещей». Но все это не ограничивает нашего познания, — а ограничивает лишь значение опыта, который восполняется нашим разумом. Эмпирический метод восполняется поэтому диалектическим, который связывает понятия в систему. Это связывание понятий в систему для Чичерина подчинено особому закону, который определяет движущую силу диалектического процесса и который достиг своего высшего выражения у Гегеля. «История философии, — пишет Чичерин, — убеждает нас, что движущей пружиной развития является внутреннее противоречие самих начал». Чичерин видоизменяет схему диалектического движения: вместо троичного, он устанавливает четверичный принцип. Он строит свою схему т. о.:

А) начальное единство — распад его на множество протекает в форме:

В) либо отношения элементов,

С) либо сочетания элементов,

что и дает категорию (в обоих случаях) множества.

Схематически это выражается так:

Единство

Отношение сочетание

Множество

Не трудно видеть, что здесь в диалектическую схему вводится учение Аристотеля о четырех видах причинности, хотя их взаимное соотношение дано у Чичерина недостаточно ясно. Во всяком случае всякое понятие от первоначального единства через анализ и синтез восходит к «высшему или конечному единству».

Прот. Зеньковский В.

Использованы материалы сайта Большая энциклопедия русского народа - http://www.rusinst.ru 

Сочинения:

История политических учений. Ч. 1—5. М., 1869—1902; Мистицизм в науке. М., 1880; Собственность и государство. Ч. 1, 2. М., 1882—83; Положительная философия и единство науки. М., 1892; Основания логики и метафизики. М., 1894; Курс государственной науки. Ч. 1—3. М., 1894—98; Философия права. М., 1900; Вопросы философии. М., 1904; Система химических элементов. М., 1911; Воспоминания. Т. 1—4. М., 1929—34; О началах этики. Оправдание добра, нравственная философия Вл. Соловьева. — Право и нравственность, очерки из прикладной этики // Философские науки. 1989. № 9.

Литература:

Секиринский С.С., Филиппова Т.А. Родословная российской свободы. М., 1993. С. 186 - 197.

Здесь читайте:

Философы, любители мудрости (биографический указатель).

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ