|
|
10 сентября 1911 г.
1911 года, сентября 10 дня, в г. Киеве, я, отдельного корпуса жандармов
подполковник Иванов, вследствие предложения прокурора Киевского окружного
суда от 3 сего сентября за № 531, в порядке 2613 ст. Уст. угол. суд.,
дополнительно допрашивал нижепоименованного, который показал:
Зовут меня Дмитрий Григорьевич Богров. В предъявленной мне фотографической
карточке (предъявлена фотографическая карточка Петра Лятковского) я признаю
того человека, который явился ко мне в первых числах марта сего года и
сообщил мне, что в Лукьяновской тюрьме, из которой он вышел в феврале
месяце, существует сильное раздражение против меня. Еще раньше, в 1908 году,
приблизительно в мае месяце, отбывающие наказание за участие в анархической
группе Наум Тыш, «Филипп» и несколько других лиц возбудили против меня
обвинение в провокации. Обвинение это, однако, окончилось ничем и доверие ко
мне было восстановлено. Однако в 1910 году, приблизительно в сентябре или
октябре месяце, в тюрьму поступили новые сведения, а именно, письмо от
некоего «Николая», настоящее имя которого Рафаель Черный, в котором он
обвинял меня в растрате партийных денег, а также письмо из Парижа с запросом
о некоторых обстоятельствах моей деятельности. Ввиду этого в Лукьяновской
тюрьме вновь был возбужден и решен в утвердительном смысле вопрос о моем
сотрудничестве в охранном отделении. П. Лятковский был уполномочен
находящимися в тюрьме анархистами расспросить меня о деньгах и вообще
сообщить мне свои впечатления. После разговора с Лятковским, уехавшим через
несколько дней домой, на Кавказ, я в течение двух месяцев не имел никаких
сведений и свиданий с кем-либо из анархистов. Лятковский приходил ко мне
один раз, был одет в студенческую форму. Дверь ему, насколько помню,
открывала горничная и впустила его в мою комнату, находящуюся направо от
главной передней. Разговор с Лятковским велся в миролюбивой форме и, уходя
от меня, он взял у меня две книги (помню, что часть журнала «Былое» ).
Приблизительно числа 6–7 мая месяца ко мне явилось два человека, из которых
одного я знал по Парижу, как анархиста, состоявшего в группе «Буревестник»,
имени и клички я его не помнил, но он назвался «Василий». Что касается
второго из моих посетителей, то о нем я никакого понятия не имел, но он
говорил, что также меня знает из Парижа. Не назывался он мне никак. Василий
и неизвестный заявили мне, что они присланы из Парижа в качестве членов
«ревизионной комиссии», имеющей целью объехать те города России, в которых
была, но прекратилась революционная работа, отчасти в целях выяснения
оставшихся на местах сил, спрятанных материалов (шифра, револьверов и т.п.),
отчасти же для выяснения причины провалов организаций. От меня лично они
требуют отчета в деньгах, которые находились у меня на руках, в течение 1908
года, при этом они представили мне мой отчет в 2000 руб., помещенный в № 4
«Бунтаря», копию подробного отчета, присланного мною в 1908 году в Париж
Иуде Гросману и указывали на погрешности его, доходившие, по собранным ими
справкам, до 520 рублей. Я оспаривал правильность их счетов и сначала пришел
с ними к соглашению, по которому должен был уплатить им 260 рублей. Деньги я
должен был доставить через два дня, но к условленному сроку явился один
«Василий» и заявил, что они – «ревизионная комиссия» – на прежнее решение не
согласны и что требуют все деньги сполна. Я попросил еще три дня срока и
потом внес «Василию» все требуемые от меня деньги. Деньги я получил от
родителей, причем в первый раз от матери моей 150 рублей, а через два дня от
отца 210 рублей. 160 рублей были у меня. Обстоятельства эти мои родители
могут подтвердить. «Василий», светлый шатен, низкого роста, слабого
сложения, лет 24–26, маленькая бородка и усы. Другой неизвестный,
по-видимому, еврей, чрезвычайно маленький, брюнет, без усов и бороды, лет
20–21. Расписки я у них о вручении мною денег не взял, а вместо того написал
вместе с «Василием» письмо Гросману в Париж, где подтверждал «вторичную
уплату мною уже раз истраченных на партийные цели денег». Всего я виделся с
членами «ревизионной комиссии» три раза, из коих два раза у себя дома, а
один раз в Центральной молочной на Крещатике. После этого я считал все мои
партийные счеты окончательно законченными, но в конце июля месяца в Потоки
мне было переслано заказное письмо из Парижа; письмо это было адресовано мне
в Киев. Пересылал его, должно быть, швейцар. Письмо это было написано
Максимом, Раевским, «Томом» и еще, кажется, Василием Жел. («Железный» –
кличка), а также Аскаровым. Все эти лица состоят членами парижской группы
«Буревестник». В письме этом, написанном в явно враждебном тоне, от меня
требовались ответы на целый ряд вопросов о моей прежней деятельности, а
именно: 1) передавал ли я при подготовлявшемся побеге из Лукьяновской тюрьмы
Н. Тыша и Филиппа, который организовала Роза Сельская, телефонограмму в
тюрьму для вызова означенных лиц к следователю; 2) был ли известен
кому-либо, кроме меня, адрес «Николая» в Варшаве; 3) каковы были мои
отношения к Борисоглебским максималистам, почему я сам не ездил в
Борисоглебск и кто та «Роза», которую я посылал в Воронеж за литературой. На
это письмо я не ответил непосредственно написавшим его, а вновь написал
Гросману о том, чтобы он передал «буревестникам», что подобными письмами они
меня могут легко провалить, если таковое письмо попадет в руки полиции, и
что я, отстранившись от всяких партийных дел, ни в какую переписку вступать
не желаю. После этого письма, 16-го августа с.г., ко мне на квартиру явился
известный мне еще с 1907–08 года «Степа». Последний был в Киеве в 1908 году
летом. Он бежал с каторги, куда был сослан по приговору Екатеринославского
суда за убийство офицера. Преступление его, насколько помню, было совершено
в следующей обстановке: «Степа» направился на какой[-то] террористический
акт или на экспроприацию и был вооружен браунингом. На улице его внимание
обратил на себя офицер, бранивший солдата, не отдавшего ему чести, «Степа»
выхватил браунинг и ранил или убил офицера, затем был арестован и приговорен
к каторжным работам на 8 или 10 лет. В Киеве он был на пути за границу,
причем со мной встретился только для того, чтобы я помог деньгами. Я дал ему
денег (8 рублей) и адрес в Черкассы, куда он и отправился. После этого
«Степу» я видал в 1909 году в Париже в Русской столовой. Он говорил мне, что
работает на заводе, но собирается эмигрировать в Америку. При его появлении
16-го августа «Степа» был одет очень прилично, вообще настолько изменил свою
внешность, что я его совершенно не узнал. Открыл я ему двери сам, ибо в это
время уже жил в двух комнатах, имеющих отдельный парадный ход. Приметы
«Степы»: высокого роста, лет 26–29, темный шатен, усы, падающие вниз, волосы
слегка завиваются, довольно полный и широкоплечий. «Степа» заявил мне, что
моя провокация безусловно и окончательно установлена, что сомнения, которые
были рань-ше из-за того, что многое приписывалось убитому в Женеву в 1908
году провокатору Нейдорфу (кличка «Бегемот», настоящая фамилия, кажется,
Левин из г. Минска), теперь рассеялись и что решено обо всех собранных
фактах довести до сведения общества, разослав объявления об этом во все те
места, в которых я бываю, как, напр., суд, комитет присяжных поверенных и
т.п.; вместе с тем, конечно, мне в ближайшем будущем угрожает смерть от
кого-то их членов организации. Объявления эти будут разосланы в самом
ближайшем будущем. Когда я стал оспаривать достоверность парижских сведений
и компетентность партийного суда, «Степа» заявил мне, что реабилитировать
себя я могу только одним способом, а именно, путем совершения какого-либо
террористического акта, причем намекал мне, что наиболее желательным актом
является убийство начальника охранного отделения Н.Н. Кулябко, но что во
время торжеств в августе я «имею богатый выбор». На этом мы расстались,
причем последний срок им был дан мне 5-го сентября. После этого разговора я,
потеряв совершенно голову, из опасения, что вся моя деятельность в охранном
отделении будет раскрыта, решил совершить покушение на жизнь Кулябко. Для
того чтобы увидеться с ним, я по телефону передал, что у меня имеются важные
сведения и приготовил в общих чертах рассказ о «Николае Яковлевиче». Но
будучи встречен Кулябко очень радушно, я не привел своего плана в
исполнение, а вместо этого в течение получаса рассказывал ему и приглашенным
им Спиридовичу и Веригину вымышленные сведения. Уйдя от Кулябко, я опять в
течение трех дней ничего не предпринимал, потом, основываясь на его
предложении (при 1-ом свидании) дать мне билеты в Купеческое и театр, я
попросил у него билет в Купеческое. Там я вновь не решился произвести
никакого покушения и после Купеческого ночью поехал в охранное отделение с
твердой решимостью убить Кулябко. Для того чтобы его увидеть, я в письменном
сообщении еще больше подчеркивал грозящую опасность. Кулябко вызвал меня к
себе на квартиру, встретил меня совершенно раздетым и хотя я при такой
обстановке имел все шансы скрыться, у меня не хватило духа на совершение
преступления и я вновь ушел. Тогда же ночью я укрепился в мысли произвести
террористический акт в театре. Буду ли я стрелять в Столыпина или в
кого-либо другого, я не знал, но окончательно остановился на Столыпине уже в
театре, ибо, с одной стороны, он был одним из немногих лиц, которых я раньше
знал, отчасти же потому, что на нем было сосредоточено общее внимание
публики. В предъявленной мне фотографической карточке (мне предъявлена
фотографическая карточке Муравьева ) я не признаю знакомого мне лица и
отрицаю, чтобы это лицо посещало меня на квартире. Относительно «Степы» я в
1908 году давал сведения Кулябко. Билет в театр мне был передан «Самсон
Ивановичем» в 8 часов вечера на углу Пушкинской и Бибиковского бульвара. В 5
часов вечера 1-го сентября я по телефону передал Кулябко о том, что «Николай
Яковлевич» заметил наблюдение и беспокоится. Разговор мой по телефону 31-го
августа с Кулябко, когда я просил билет в Купеческое, был случайно услышан
одним из клиентов моего патрона Певзнером, который мне об этом в иронической
форме заявил. Относительно сохранившихся в Черкассах и Киеве оружия и шрифта
могу соответственно тому, что слышал от членов «ревизионной комиссии» и знал
сам, сообщить следующее. В Киеве около пуда шрифта должно быть закопано в
усадьбе на Боричевом Току, где в 1908 году произошел взрыв бомбы. В Черкассы
из Киева в том же году был отправлен транспорт в 21 браунинг, которые в
значительной части были спрятаны в усадьбе, в которой было оказано
вооруженное сопротивление группой анархистов. Где в настоящее время
находится Петр Лятковский, члены «ревизионной комиссии» и «Степа» не знаю.
Полагаю, что Лятковский на родине – на Кавказе; «Степа» же на Юге России, но
не в Екатеринославе. Настоящее показание написано мною собственноручно.
Дмитрий Богров.
Подполковник Иванов.
РГВИА. Ф. 1769. Оп. 13. Д. 11. Л. 133–135об. Автограф.
Опубл.: Архiви Украïни. 1990. № 4. С. 11–14.
Электронную версию документа предоставил Фонд изучения
наследия П.А.Столыпина
www.stolypin.ru/
Здесь читайте:
Столыпин Петр
Аркадьевич (биографические материалы)
Программа реформ
П.А.Столыпина. Том 1. Документы и материалы. М.: «Российская политическая
энциклопедия», 2002
Программа реформ
П.А.Столыпина. Том 2. Документы и материалы. М.: «Российская политическая
энциклопедия», 2002
Тайна
убийства Столыпина (сборник документов)
Столыпин П.А. Переписка. М. Росспэн,
2004.
Богров Дмитрий Григорьевич
(1887-1911). Из еврейской семьи, убийца Столыпина
Вадим Кожинов в кн. Россия век XX глава 3
Платонов О.А. История русского народа в XX веке.
Том 1 глава 27
и глава 28
Анна Герт Столыпинская
утопия в контексте истории
|
