|
|
Рапорт А.И. Спиридовича в первый департамент
Государственного совета
13 апреля 1912 г.
Исследовав обстоятельства, при наличности коих могло совершиться и
совершилось в г. Киеве 1 сентября 1911 года покушение на жизнь покойного
статс-секретаря Столыпина, сенатор Трусевич находит меня виновным в том, что
я и еще три должностных лица допустили превышение и бездействие власти,
имевшие весьма важные последствия, каковые преступления в части, касающейся
меня, выразились, по формулировке сенатора, в том, что:
I. «Генерал Курлов, статский советник Веригин, полковник Спиридович и
подполковник Кулябко, в нарушение возложенных на них обязанностей по
обеспечению безопасности во время киевских торжеств, а равно вопреки
установленному порядку и существующим распоряжениям по департаменту полиции,
допустили на происходивший 1 сентября 1911 года в Киевском городском театре
в Высочайшем присутствии парадный спектакль помощника присяжного поверенного
Мор-дку Богрова, заведомо для них политически неблагонадежного, что создало
непосредственную опасность для Священной особы Его Императорского Величества
и для августейшей его семьи, а также повлекло за собою лишение названным
Богровым жизни председателя Совета министров, министра внутренних дел
статс-секретаря Столыпина».
II. «Те же генерал Курлов, Веригин, Спиридович и Кулябко, получив от
упомянутого Богрова измышленные им сведения о прибытии в г. Киев
революционной группы для совершения террористических посягательств, проявили
бездействие власти, не войдя в тщательное обсуждение упомянутых донесений
Богрова и оставив таковые без надлежащего исследования, что дало ему
возможность осуществить задуманное им злодеяние».
Таковое тяжкое возводимое на меня обвинение являлось бы справедливым:
1) если бы я, по лежащим на мне в г. Киеве обязанностям, заведовал розыском,
или
2) если бы я действительно способствовал допущению Богрова в те-атр, или бы
знал о том, что он в таковой допущен.
Каждое из этих положений я категорически отрицаю и в доказательство моей
невиновности привожу нижеследующее:
Летом 1911 года я был командирован в распоряжение генерал-лейтенанта Курлова
для разработки мероприятий по охране в местах, в кои предполагался
Высочайший приезд. В г. Киеве же с 15 августа я вступил в командование
отрядом секретной охраны, имевшим назначение обеспечение безопасного
следования Их Величеств и их августейших детей по г. Киеву и его
окрестностям, каковой отряд являл собою вид чисто физической, наружной
охраны, но лишь одетой (в городе) в штатское платье, которое давало чинам
охраны возможность, находясь на линии проезда, охранять таковую, не бросаясь
в глаза публике.
Обязанность эта была возложена на меня согласно состоявшемуся еще весною по
сему поводу соглашению генерал-лейтенанта Курлова с дворцовым комендантом и
при исполнении ее я должен был руководствоваться «инструкцией» чинам
секретной охраны при проследовании Их Императорских Величеств по г. Киеве и
его окрестностям, которая была утверждена к исполнению генералом Курловым и
подлинник которой должен находиться в делопроизводстве сенатора Трусевича.
Означенная инструкция, определяя организацию и назначение секретной охраны и
излагая обязанности всех ее чинов, ни одним из параграфов не возлагала на
меня, как на начальника секретной охраны, каких-либо розыскных функций.
И за все время летней 1911 года командировки, а также и в г. Киеве, на меня
никто не возлагал обязанностей руководить или заведовать розыском или даже
проверять розыскную работу тех учреждений, на обязанности коих это лежало по
городам Киеву, Севастополю, Ялте, Чернигову и Овручу, что и было
засвидетельствовано сенатору Трусе-вичу как дворцовым комендантом, так и
генерал-лейтенантом Курловым, не говоря уже про мои по сему вопросу
показания.
Так, дворцовый комендант в своем письме, посланном сенатору Трусевичу в
октябре месяце 1911 года, за № 121, показывает:
«Согласно письмам генерал-лейтенанта Курлова от 2 и 11 июля, за № 257 и 281,
в распоряжение его были командированы полковник Спиридович с двумя
помощниками, полицейскими надзирателями и стражниками подведомственной
дворцовому коменданту охранной аген-туры; полковнику Спиридовичу было
генерал-лейтенантом Курловым поручено как предварительная выработка мер
охраны, так и с 15 августа начальствование над сборным отрядом секретной
охраны в гор. Киеве. При этом полковник Спиридович являлся ко мне для
получения указаний о предстоящих Высочайших выездах и словесно докладывал
обо всем, что могло иметь близкое отношение к мерам охраны».
«Обязанность ознакомления с работой розыскных органов по политическому
розыску на полковника Спиридовича ни мною, ни, сколько мне известно,
генералом Курловым не возлагалась. Что же касается сведений, касающихся
розыска, поскольку таковые могли иметь отношение к распределению нарядов
охраны, то о получении их от разных органов полковник Спиридович докладывал
мне».
В какой именно форме высказал таковое же по существу показание
генерал-лейтенант Курлов, мне неизвестно, но я лично слышал от него зимою
1911 года, что он удивляется, откуда и какие мог почерпнуть сенатор
сведения, дабы утверждать, что я заведовал розыском.
Зная все это и не располагая никакими действительными данными к
доказательству того, что я ведал розыском, сенатор даже вынужден был
отметить в своем докладе (страница 6 и 7 «Извлечения» из всеподданнейшего
доклада), что при расследовании было возбуждено сомнение – являюсь ли я
ответственным за неправильные распоряжения, приведшие к катастрофе 1
сентября, ввиду того, что в круг моих обязанностей входила лишь наружная
охрана, к делу же негласного политического розыска я никакого формального
отношения не имел.
Но так как при расследовании было обнаружено:
1) что летом 1911 года я выезжал с генералом Курловым и другими должностными
лицами в Киев, Севастополь и Ялту «для ознакомления с революционным
движением и работою охранных отделений, а также для организации секретной
охраны»;
2) что при посещении указанных мест доклады местных жандармских властей
делались товарищу министра в моем присутствии, причем я принимал деятельное
участие в обсуждении вопросов о необходимости тех или других
предупредительных мер, и
3) что я подробно письменно докладывал о положении политического розыска в
Крыму и в г. Киеве дворцовому коменданту и дал ему блестящий отзыв о
Киевском охранном отделении, сенатор пришел к заключению, что я (и Веригин),
приняв непосредственное участие в разработке сообщенных Богровым о
готовящихся террористических актах сведений, «выступали в этом случае в
кругу прямых своих обязанностей, а не в качестве добровольных слушателей и
советчиков» («Извлечение», страница 7).
По поводу такового утверждения сенатора докладываю:
На летнюю предварительную поездку генерал-лейтенанта Курлова я был передан в
его распоряжение исключительно для целей предварительной выработки всех мер
охраны, как то подтверждается вышеприведенным извлечением из письма
генерал-адъютанта Дедюлина.
Эту главную и единственную цель моей предварительной поездки сенатор
Трусевич, судя по вышеприведенной в пункте первом и взятой со страницы 7-й
«Извлечения» формулировке, совершенно не отмечает, если только она не
обозначена ошибочно словами «а также для организации секретной охраны», ибо
эта последняя ко всей системе охраны относится как часть к целому и целью
предварительной поездки не служила, ибо во всем, что касается части
распорядительной, была подготовлена товарищем министра в С. Петербурге, а в
части исполнительной была осуществлена мною для городов Киева, Овруча и
Чернигова в период времени с 15 августа по дни Высочайших посещений, для г.
Севастополя же и г. Ялты в ближайшие дни до Вы-сочайшего туда приезда.
Если же в ту же самую поездку в намерения товарища министра входило и
ознакомление с работой охранных отделений, то на меня таковое ознакомление
возлагаемо не было.
Что касается моего присутствования при докладах некоторых жандармских
офицеров генерал-лейтенанту Курлову, то эти делавшиеся при мне доклады имели
целью ознакомить генерала с теми лицами, относительно коих местные
начальники розыска, а в том числе и Кулябко, предполагали начать аресты,
высылки и вообще мероприятия ликвидационного, а отнюдь не розыскного
характера, каковые предположения затем и одобрялись или отвергались
генерал-лейтенантом Курловым, который во всем, что касалось мероприятий по
охране, выслушивал и мое мнение.
В тех случаях, когда доклады жандармских властей не преследовали этих
ликвидационных, охранных целей, меня обычно и не приглашали к их
выслушиванию.
Так, я ни разу не присутствовал при докладах начальника Киевского управления
полковника Шределя, который руководит розыском по Киевской губернии, не был
я при докладе начальника Таврического управления полковника Плато, который,
однако, докладывал гене-ралу Курлову весьма большое дело розыскного
характера по панис-ламизму, не слышал я и доклада начальника Волынского
губернского жандармского управления, а также не был приглашен и к докладу
начальника Московского охранного отделения, который, при проезде ге-нерала
Курлова через г. Москву, докладывал интересное дело чисто розыскного
характера, разработкой которого занималось тогда отделение по связям с
Петербургом и Киевом.
Если же жандармские офицеры и докладывали иногда при мне генерал-лейтенанту
Курлову сведения по розыску, то это не может служить доказательством того,
что розыск входил в круг моего ведения, так как, если из факта моего
присутствования при докладах о розыске то-варищу министра выводить
заключение о моем заведовании таковым делом, то тогда надо признать, что я
заведовал и всей охраной по железной дороге, ибо я присутствовал почти при
всех докладах, делавшихся в пути генерал-лейтенанту Курлову офицерами
жандармс-ких железнодорожных управлений; в равной мере придется признать мое
заведование и всею наружною полициею городов Киева и Севастополя, ибо и при
докладах полицмейстеров сих городов я почти всегда присутствовал.
Там, где я должен был работать по возложенной на меня обязанности, я
действительно работал самолично, а не ограничивался лишь присутствованием
при докладах о результатах работы высшему начальнику. Таковым работником
видели меня генерал-лейтенант Курлов, жандармские офицеры и агенты и в
казармах отряда секретной ох-раны, и в регистрационном бюро при проверке
работы председателей комиссий по осмотру зданий, и в местах Высочайших
посещений по линиям ожидаемых проездов.
В охранных же отделениях, на конспиративных квартирах с сотрудниками, в
филерских приемных и вообще за проверкою какой-либо отрасли розыскной работы
охранных отделений или губернских жандармских управлений меня никто, ни в г.
Киеве, ни вообще за всю командировку в 1911 году, не видал, и никто о
таковой моей работе даже не мог слышать, ибо я ее не производил.
И я утверждаю, что не найдется ни одного заведующего розыском жандармского
офицера ни в одном из тех пунктов, где я был в командировке с
генерал-лейтенантом Курловым, который бы заявил, что я выступал перед ним,
или его учреждением, в качестве начальника или вообще лица, ведающего
розыском. Отрицательно должны ответить по сему поводу и высшие чины особого
отдела департамента полиции, которые, как чины центрального по розыску
учреждения, конечно, были бы осведомлены, если бы я, офицер, не состоящий в
департаменте, а находящийся в распоряжении дворцового коменданта, был бы
вдруг поставлен в новую для меня и не соответствующую моим обязанностям роль
заведующего розыском, или в роль инспектора, или контролера такового.
Относительно моих писем дворцовому коменданту, в которых я, попутно со
сведениями по разным вопросам, сообщал также и о положении розыска на
местах, докладываю, что письма те не носили официального характера и что в
них я не только сообщал о работе по своим прямым обязанностям, но и старался
осведомлять дворцового коменданта о всем том, что считал для него интересным
по отношению пунктов, куда ожидался Высочайший приезд. И если по этим
письмам делать вывод, что все, о чем я писал в них, входило в круг моих
обязанностей, то относительно г. Киева придется признать, что и постановка
памятника императору Александру II и постройка музея Могилевцева и ремонт
киевских мостовых относились к моим прямым обязанностям, ибо об этих сюжетах
я много и подробно писал дворцовому коменданту.
В качестве последнего доказательства того, что я, состоя в распоряжении
генерал-лейтенанта Курлова, должен был ведать розыском, сенатор высказывает
мнение («Извлечение», страница 7), что, если Веригин и Спиридович не ведали
розыском, то значит при генерале Кур-лове не было никого из лиц, это дело
ведавших. Не касаясь того, сколь справедливо высказанное соображение по
отношению генерала Курлова и Веригина, утверждаю, что по отношению меня оно
ошибочно: розыск в круг моих обязанностей не входил и входить не мог, ибо я
ведал, как ведаю и поныне, исключительно секретною охраною Их Императорских
Величеств и их августейших детей.
Ввиду вышеизложенного я не признаю себя виновным в том:
1) что ни в предварительный приезд мой в г. Киев с генералом Курловым и
другими лицами, ни впоследствии я не знакомился с постановкой в названном
городе агентуры и фактически не проверял ее («Извлечение», страница 12);
2) что, выслушав показание сотрудника Богрова 26 августа, я не решился
доложить немедленно полученные от него сведения генералу Курлову
(«Извлечение», страница 18);
3) что я отнесся недостаточно критически и внимательно к сообщенным
сотрудником Богровым сведениям («Извлечение», страница 19);
4) что я не остановился вниманием на том, что Богров в течение последних 1½
лет был вне сношений с охранным отделением и что он уже был заподозрен
революционерами в предательстве («Извлечение», страница 19);
5) что я не установил наблюдения за сотрудником Богровым и не учредил
такового в его доме («Извлечение», страница 21, а также 28);
6) что я с 26 [августа] по 1 сентября не поинтересовался спросить сотрудника
Богрова о положении вещей («Извлечение», страница 22);
7) что я не обратил внимания на неконспиративные способы сношений сотрудника
Богрова с его начальником, подполковником Кулябкой («Извлечение», страница
27);
8)что я не принял никаких мер, чтобы обставить разработку сообщенных
сотрудником Богровым 1 сентября Кулябке и Веригину аген-турных сведений,
соответствующим моменту образом («Извлечение», страница 28), и
9)что я вообще не вошел в тщательное обсуждение донесений Бог-рова и оставил
таковые без надлежащего исследования («Извлече-ние», страница 37).
Ввиду же того, что изложенные в приведенных пунктах обвинения касаются
исключительно не относящейся до меня по моим обязаннос-тям области
осуществления политического розыска, я не считаю себя вправе входить с
представлением о том, сколь правильны по отноше-нию организации и техники
политического розыска те соображения, ко-торые изложены сенатором Трусевичем
по вышеуказанным пунктам.
Относительно присутствия Богрова в театре утверждаю категорически, что я
никакого участия в допуске его туда не принимал, и о том, что его
предположено было допустить в театр, не знал, как не знал и того, что он
находится в театре.
26 августа я, будучи приглашен Кулябкой во время обеда у него выслушать
пришедшего к нему «интересного субъекта», который, как я узнал впоследствии,
носил фамилию Богрова, присутствовал при их разговоре в кабинете не как
«начальство» Кулябки («Извлечение», страница 16), ибо последний в подчинении
мне не состоял, а лишь как близкий к нему человек, с которым он хотел
посоветоваться.
Прося меня послушать своего посетителя, Кулябко сказал лишь, что он ценный
человек, но что он «сотрудник» и что, как таковой, уже «провалился» и не
работал на отделение уже полтора последних года, Кулябко мне не говорил.
Не говоря уже про то, как бы я, бывший ранее начальником охранного
отделения, разговаривал с «проваленным» сотрудником, полагаю, что если бы
Кулябко перед разговором в кабинете сделал предупреждение о том, что
человек, выслушивать которого мы шли, уже провалился и заподозрен своими в
измене, об этом «провале», безусловно, зашла бы речь при самом Богрове. Это
было бы вполне естественно, ибо разговор с Богровым коснулся даже такой
интимности, как то, что он сотрудничал на полковника фон Котена* и какие у
них по сему поводу велись денежные расчеты. Однако этого не случилось.
Подтверждение того, что я не знал о том, что Богров уже «проваленный
сотрудник», имеется в самом докладе сенатора Трусевича. На странице 18-й
«Извлечения» указано, что при разговоре с генерал-лейте-нантом Курловым
утром 27 числа о полученных от Богрова сведениях я «остановил внимание
генерала на том, что этот успех надлежит отнести не только к счастью, но и к
наличности такового хорошего сотрудника, как Богров». Иными словами, я как
бы похвастался успехами Киевского отделения или его начальника, моего
родственника, подполковника Кулябко.
По сему поводу, как офицер, ведавший некогда розыском, утверждаю: «провал»
сотрудника для того розыскного офицера, которого этот сотрудник обслуживает,
с профессиональной точки зрения – позор, с дисциплинарной же – проступок,
караемый департаментом полиции, а потому хвастаться перед товарищем министра
наличностью у Кулябки провалившегося у него же на работе сотрудника, да к
тому же еще и называть этого человека «хорошим сотрудником», было бы с моей
стороны по меньшей мере неуместно.
При разговоре Богрова с Кулябкой 26 августа, я сделанного Богрову Кулябкой
предложения о билетах в места Высочайших посещений – не слыхал, почему и не
мог выражать каких-либо по сему поводу протестов, отсутствие каковых
поставляется мне в вину. Сенатор даже и не приводит каких-либо доказательств
тому, что я слышал этот разговор, а говорит лишь, что мое молчание дало
Кулябке «основательный повод заключить, что допуск Богрова в означенные
места одобрен» Веригиным и мною («Извлечение», страница 18). Сам же сена-тор
причину моего невмешательства с протестом объясняет тем, что уже и раньше
бывали случаи использования сотрудников в целях охраны и, стало быть, я
отнесся к предложению Кулябко, как к заурядному для охраны явлению.
Это выставленное сенатором Трусевичем положение, для подтверждения которого
сенатором приводятся пять случаев, в присланном мне «Извлечении» из
всеподданнейшего доклада не помещено, но так как это положение значится в
самом всеподданнейшем докладе, где и изложено на странице 31 и так как оно
имеет для меня значение особой важности, ибо компрометирует меня как
начальника одной из подведомственных дворцовому коменданту отдельных частей
охраны, то я, будучи ознакомлен с подлинным всеподданнейшим докладом,
почитаю долгом представить объяснения и по сему вопросу.
В доказательство моей склонности к использованию сотрудников для охраны
сенатором приводятся следующие примеры:
1) в бытность генерала Курлова киевским губернатором при поездках его в
театры и другие общественные места его сопровождала в целях охраны
сотрудница;
2) в 1909 году в Полтаву, Крым и Москву с ведома моего для обнаружения
опасных революционеров посылались на время Высочайшего там пребывания бывшие
сотрудники, которые в сопровождении филеров бывали и на торжествах в
Высочайшем присутствии;
3) в 1910 году один из бывших сотрудников исполнял эти обязанности и по
Петербургу;
4) в Киеве летом я говорил с одним из сотрудников, которого предупредил, что
его пригласят вновь на время торжеств «потолкаться» по городу и на вокзалах;
5) 31 августа Кулябко допустил в Купеческий сад, кроме Богрова, еще одного
сотрудника (Всеподданнейший доклад сенатора Трусевича, страницы 21 и 32).
Указание пункта первого ко мне [не] может относиться, ибо я в бытность
генерала Курлова киевским губернатором на службе в Киеве уже не состоял и
даже самого генерала Курлова тогда не знал.
Указание пункта второго относительно меня неправильно, ибо я о командировке
сотрудников в Полтаву и Москву даже не знал, о поездке же какой-то
сотрудницы в Крым слышал лишь то, что таковая послана туда в распоряжение
местного начальника розыска. Никакой связи ни я, ни вверенная мне в то время
охранная часть с этими людьми не имели, филеры же, о которых пишет сенатор,
в моем распоряжении не состояли. Полагаю, что если бы эти сотрудники были
командированы не в целях розыска, а для использования по охране, то мне бы о
них сообщили и попытались бы связать их с моей охранной частью, чего в
действительности не было. В Москву же не только я, но и никто из
подведомственных мне чинов в 1909 году не выезжал и по Москве я никаких мер
ни как начальник секретной охраны, ни как полковник Спиридович не принимал,
ибо Высочайших поездок туда не было.
По пункту 4-му я дал подробное показание сенатору, разъяснив ему, что
свидание мое с тем лицом имело отношение лишь исключительно к моей
литературной работе по написанию очерка развития социал-демократии в России.
Не мог означенный сотрудник быть использованным для охраны от террористов
уже по одному тому, что он принадлежит к партии социал-демократов, которая
террором в настоящее время не занимается, и насколько он, как осведомитель
по террористической работе, был бесполезен для Кулябки, может служить
показателем то обстоятельство, что Кулябко, вызвал этого сотрудника в Киев
повидаться и переговорить со мною по личному моему литературному делу, после
моего с ним разговора даже не оставил его в Киеве, а позволил уехать домой в
какой-то уездный город. Наконец и сам сенатор заявляет, что сотрудник тот по
неизвестной причине использован для целей охраны не был (Всеподданнейший
доклад, страница 32).
Об указанном в пункте 5 допуске Кулябкой в Купеческий сад 31 августа Богрова
и еще одного сотрудника мне ничего не было известно, и это обстоятельство
сенатор даже не ставит мне в вину в своих окончательных выводах, а обвиняет
в нем лишь одного Кулябку, а потому этот пункт ко мне относиться не может.
Что же касается пункта 3, то в данном случае обстоятельство, в нем
описанное, не только не может быть поставлено в доказательство моей
склонности к допуску сотрудников в охрану, а, наоборот, ясно рисует мое
отрицательное к сему отношению, что доказывается следующим:
В один из состоявшихся зимою 1910 года Высочайших по С.-Пе-тербургу проездов
я, следуя за Его Величеством в особом автомобиле и усмотрев из разговора с
сидевшим со мною по наряду от охранной команды С.-Петербургского охранного
отделения агентом, что он, по всему вероятию, был раньше сотрудником,
выяснил, кто он такой, и когда убедился, что то был действительно бывший
сотрудник, я потребовал исключения его из наряда в автомобиль, что и было
выполнено; доложил о том дворцовому коменданту, доложил и генерал-лейтенанту
Курлову, результатом чего была, как мне тогда говорили, неприятность для
начальника Петербургского охранного отделения.
Подобным же образом поступил я и летом 1911 года в Киеве, когда узнал, что
ко мне в отряд секретной охраны Петербургское охранное отделение
командировало 5 человек «интеллигентных филеров», из которых три более
подходили под тип подсобных агентов розыска, а не чинов охраны. Двух из пяти
я передал в распоряжение начальника охранного отделения для филерской
службы, а трех по предварительному докладу о сем генерал-лейтенанту Курлову,
откомандировал при бумаге начальнику С.-Петербургского охранного отделения,
о чем и докладывал позже дворцовому коменданту.
Я всегда был против допуска не только действующих, но даже и бывших
сотрудников в круг охраны, считая, что таковая может выполняться только
верными Государю запасными нижними чинами, не имевшими никакого общения с
революционным миром. Этот принцип я провожу в течение всей шестилетней
службы моего заведования охранной агентурой, на нем основана вся введенная
мною с одобрения дворцового коменданта система комплектования личного
состава агентуры, и сколь я тверд в этом взгляде, знает мой начальник
дворцовый комендант.
Изложенное я докладывал сенатору Трусевичу; обстоятельство, указанное в п.
3, ему известно так же хорошо, как и обстоятельство о непринятии мною в
состав секретной охраны трех агентов центрального филерского отряда; сенатор
располагает и самым документом об их откомандировании, но все это, идущее в
доказательство моей правоты в сем вопросе, сенатором игнорируется и даже,
как то сделано с данными п. 3, обращается против меня.
Выясненный выше недопуск сотрудников, хотя бы то и бывших, в охрану был
введен в практику вверенного мне охранного дела с 1906 года не в силу того,
что по сему вопросу имелись какие-либо циркуляры департамента полиции, а
исключительно потому, что у моего непосредственного начальника дворцового
коменданта генерал-адъютанта Дедюлина и у меня, как у его подчиненного,
вполне определенный по сему вопросу взгляд.
Последнее категорическое по сему вопросу приказание было отдано мне лично
генерал-адъютантом Дедюлиным в 1909 году, во время пребывания Государя
Императора в Фридберге, и поводом к тому послужили газетные статьи о том,
что Азеф находится близ Фридберга и принимает участие в охране Высочайших
особ.
Распоряжений департамента полиции по сему предмету, сколь мне известно, до 1
сентября 1911 года не имелось, если же они и имелись, то, по всему вероятию,
были преподаны лишь лицам, ведающим розыском, а так как ни я, ни кто-либо
другой из подведомственных дворцовому коменданту чинов розыском не ведает,
то ни мне, ни в канцелярию дворцового коменданта таковых циркуляров и не
сообщалось.
Циркуляр департамента полиции от 3 октября 1907 года за № 136287,
невыполнение которого вменяется сенатором мне в вину, мне неизвестен, ибо ни
мне, ни канцелярии дворцового коменданта он присылаем не был, о чем мною при
расследовании и было доложено.
И когда я, получив требование представить настоящие свои объяснения,
обратился 3 апреля сего года по телеграфу к директору департамента полиции с
просьбою о высылке мне означенного циркуляра для ознакомления, то
исправляющий должность директора департамента полиции телеграммой от 4
апреля за № 251 в высылке мне означенного циркуляра отказал, что меня еще
более утверждает в том, что таковой циркуляр до меня, как до начальника
охранной части, не относится.
27 августа, утром, когда подполковник Кулябко докладывал генерал-лейтенанту
Курлову о полученных накануне от Богрова сведениях, я при этом докладе, как
то указано на странице 18 «Извлечения» – не присутствовал.
В то время я объезжал с заведующим регистрационным бюро места Высочайших
посещений с целью проверки работы подведомственных мне агентов и вернулся в
гостиницу уже после доклада Кулябки. Этот первый доклад Кулябко должен был
сделать и сделал один, как заведующий розыском, по принадлежности. По
возвращении моем в гостиницу, я был приглашен к генерал-лейтенанту Курлову,
но это было уже после доклада Кулябки.
В происшедшей затем беседе я не слыхал, чтобы Кулябко докладывал что-либо
генерал-лейтенанту Курлову о том, что во время свидания с Богровом 26
августа «принципиально решено допускать Богорова в места Высочайших
посещений» («Извлечение», страница 19).
Подобный доклад явился бы со стороны Кулябки вымыслом, ибо вопрос о таковом
допуске мною, Кулябкой и еще кем-либо, 26 числа не обсуждался, и никакого
принципиального решения по сему предмету мною, Кулябкою и еще кем-либо
принимаемо не было; на это нет указаний и в докладе сенатора Трусевича
(«Извлечение», страница 18).
Наконец, и самое «решение» допускать Богрова в места Высочайших посещений
явилось бы совершенно не выдерживающим никакой критики по своей цели. Для
чего нужно было допускать сотрудника в места Высочайших посещений? Если для
розыска тех боевиков, относительно коих Богров дал предупредительные
сведения, то, во-первых, их разыскивать не было надобности, ибо они сами
должны были прибыть в квартиру Богрова, а во-вторых, Богров еще и не знал,
кто именно прибудет из боевиков, а, следовательно, не знал и того, кого
именно надо высматривать; если «для охраны» – то от кого и каких лиц должен
был охранять Богров? Ведь боевики еще тогда не приехали, а с целью убийства
какого именно лица они должны были приехать, Богров тогда еще определенно не
знал.
1 сентября около 6 часов утра ко мне в номер гостиницы зашел Ку-лябко и,
разбудив меня, сказал о том, что, по полученным от сотрудника сведениям,
боевики прибыли и что он озабочен предупреждением министра и принятием около
него мер охраны. Ни я, ни Кулябко не имели времени разговаривать, ибо я в 7
часов утра должен был уже выезжать на маневры, а он куда-то по своим делам.
Кроме того, получив сведение о совершившемся приезде боевиков, я, конечно,
стал беспокоиться за охрану путей Высочайших проездов и, имея в виду лишь
это свое дело, им именно, а не розыском, до меня не относящимся, и занялся и
тотчас же послал дворцовому коменданту с нарочным записку, в которой сообщил
о совершившемся приезде террористов, и вновь, как и в записке, посланной
своевременно в Коростень, выражал опасение за возможность нападения на
Государя Императора.
Ни одного слова о том, что Богров просит билет в театр и что в театре будут
«единомышленники террористов» («Извлечение», страница 23), Кулябко мне ни
утром, ни позже не говорил. Уже одно упоминание им, Кулябкою, того, что в
театре будут таковые лица, заставило бы меня в моем письме дворцовому
коменданту донести именно об этой угрожающей опасности, ибо в противном
случае выходило, что, сообщив дворцовому коменданту общее сведение о том,
что боевики приехали в Киев, я не донес ему о конкретном указании на вполне
определенное место, театр, где придется столкнуться с опасностью, т.е. с их
единомышленниками.
Ведь в данном случае вопрос об использовании сотрудника уже стушевывался
перед вопросом о том, что в театре будут «единомышленники террористов», на
первый план уже выступал вопрос охраны Высочайших особ в том самом театре,
где собирались быть «единомышленники террористов».
Как же я, зная это, не только не донес немедленно о сем дворцовому
коменданту, но даже не доложил ему этого и позже. Мало того, я,
беспокоившийся за пути Высочайшего проезда в течение всего дня 1 сентября,
добившийся после значительного спора с генерал-лейтенантом Курловым даже
такой, по-видимому, рискованной меры, как удаление всего экстренного наряда
наружной полиции, лишь бы только замаскировать путь возвращения Его
Величества с маневров, просивший дворцового коменданта об изменении порядка
следования моторов в театр, я, стремившийся всеми этими мерами возможно
надежнее обставить безопасность Высочайшего проезда, не только не забил
тревогу относительно охраны в театре, но даже не побудил к этому никого из
чинов охраны и не сказал о том ничего в течение целого дня ни
генерал-лейтенанту Курлову, ни своим помощникам офицерам и вообще никому из
чинов охраны. Мог я так поступить только или при полной о том
неосведомленности, или при соучастии в задуманном Богровым преступлении. Я
продолжаю утверждать первое.
Уехав около 7 часов утра на маневры, район которых лежал более чем в
пятидесяти верстах от Киева, я вернулся оттуда по приказанию дворцового
коменданта в Киев лишь во втором часу дня, и что происходило в этот период
моего отсутствия из Киева между Богровым, с одной стороны, и Кулябкой,
Веригиным и генерал-лейтенантом Курловым, с другой, мне неизвестно, а посему
упрек сенатора Трусевича, сделанный в числе прочих лиц и мне относительно
того, что при сколько-нибудь внимательном отношении к рассказам Богрова
лживость таковых «могла бы быть обнаружена в то же утро 1 сентября», я на
себя принять не могу («Извлечение», страница 25).
Указание сенатора на то, что Кулябко и Веригин после состоявшегося у них
утром с Богровым свидания представили генералу Курлову подробный доклад в
моем присутствии («Извлечение», страница 27), из чего, по-видимому,
вытекает, что я был осведомлен о всем, что они говорили с Богровым –
неверно, что легко доказывается сопоставлением времени доклада и моего
приезда о маневров. Во время их доклада я был еще на маневрах. Вернувшись с
маневров между часом и двумя дня, я застал генерала Курлова, Веригина и
Кулябку за завтраком, они кончали его. Я сел за стол, и весь разговор за ним
касался лишь того, какие меры охраны надо принять ввиду состоявшегося
приезда боевиков.
Само сведение о том, что с Богровым виделся кто-то в гостинице в то утро,
вытекло из разговора как бы совершенно неожиданно и случайно, что мне
показалось странным, но, видя, с одной стороны, какую-то заминку у
присутствующих, заминку, которая впоследствии мне стала ясной, ибо я узнал,
что генерал Курлов сделал выговор Веригину за свидание с Богровым в
гостинице, и, будучи обеспокоен своим прямым делом – охраной, я даже не
начал по сему каких-либо разговоров, а поднял лишь вопрос о том, какие надо
принять меры охраны по путям проездов, как надо предупредить о том
дворцового коменданта и о чем в целях дальнейших мероприятий надо просить
генерал-адъютанта Дедюлина.
В результате обсуждения вопроса охраны были приняты меры, указанные в
«Извлечении» на странице 28, после чего я поехал с генералом Курловым на
путь Высочайшего возвращения, в Святошино.
В течение всего описанного разговора мне никто не говорил о том, что Богрова
решено пустить в театр.
После сего я с Кулябкой говорил лишь несколько минут у ипподрома, около 6
час. вечера, перед Высочайшим оттуда выездом, и в данном случае Кулябко
опять не сказал мне ничего о допуске Богрова в театр. После ипподрома я с
Кулябкой не встречался и не разговаривал часов до 2-х или до 3-х ночи, что
уже было после совершенного Богровым покушения.
О том, что Богров находится в театре, я узнал лишь в тот момент, когда,
подбежав к нему после выстрелов, замахнулся на него саблей.
Утверждение сенатора Трусевича относительно моей осведомленности о допуске
Богрова в театр основывается только на показаниях Кулябки; никаких иных
положительных доказательств по сему вопросу сенатором не приводится,
указанные же с моей стороны доказательства незнания того, что Богров в
театре, игнорируются; мои ближайшие по охранной агентуре помощники полковник
Управин и подполковник Невдахов даже не были опрошены, между тем показания
их для меня весьма существенны, ибо с подполковником Невдаховым я
разговаривал у ипподрома тотчас же после разговора с Кулябкой и, высказав
ему тревогу за имеющиеся у Киевского охранного отделения о боевиках
сведения, ни одним словом не обмолвился про то, что нам грозит опасность в
театре; полковник же Управин, встретив меня у подъезда театра, куда я прибыл
вслед за Его Величеством, доложил о проверке всего наряда и также не услышал
от меня ни одного тревожного относительно театра слова.
Кроме того, в распоряжении сенатора Трусевича должны находиться показания
служащего в г. Киеве подполковника отдельного корпуса жандармов Александра
Иванова, с которым я ходил по коридору театра весть второй антракт парадного
1 сентября спектакля, до самого момента выстрелов, с которым мы вместе затем
и вбежали в партер. Подполковник Александр Иванов должен был показать,
беспокоился ли я за то, что происходит внутри театра, и мог ли разговаривать
с ним совершенно спокойно относительно распорядков контроля билетов на улице
в то время, когда с моего ведома, как то утверждает сенатор, внутри театра
находился анархист и «единомышленники террористов».
Как последний довод в доказательство того, что я не знал о присутствии
Богрова в театре, привожу следующее.
Я располагал отрядом секретной охраны в несколько сот человек при большом
числе офицеров. И вот при этом-то условии я, зная, как то уверяет сенатор,
что в зрительном зале находится анархист Богров и «единомышленники
террористов», не дал туда в наряд ни одного чина охраны; по коридорам же и
вообще во всех местах, где можно было ожидать проникновения в театр с улицы
кого-либо из лиц нежелательных, у меня находилось в наряде 55 человек.
Почему же это случилось? Только потому, что при условии всесторонней и
тщательной проверки всех тех лиц, коим были выданы билеты на парадный
спектакль, проверки, которая лежала всецело на ответственности Киевского
охранного отделения и бюро по выдаче билетов и меня не касалась, и при
условии самого строгого контроля за тем, чтобы в театр прошли лишь лица,
снабженные соответствующими билетами, являлась полная гарантия того, что
внутри театра вполне безопасно.
Когда же последовавшие выстрелы показали наличность опасности, я первый
встал с дворцовым комендантом на защиту императорской ложи от нападения на
нее со стороны партера.
Ввиду приведенных данных я не признаю себя виновным в том, что допустил
вместе с прочими должностными лицами на парадный спектакль 1 сентября в
Киевский городской театр сотрудника Киевского охранного отделения Мордку
Богрова.
Вышеизложенное представляю первому департаменту Государственного совета.
Полковник Спиридович.
Примечания:
* Так в тексте
ГА РФ. Ф. 271. Оп. 1. Д. 23. Л. 31–38. Типограф. экз.
Электронную версию документа предоставил Фонд изучения
наследия П.А.Столыпина
www.stolypin.ru/
Здесь читайте:
Столыпин Петр
Аркадьевич (биографические материалы)
Тайна убийства Столыпина
(сборник документов)
Богров Дмитрий Григорьевич
(1887-1911). Из еврейской семьи, убийца Столыпина
Вадим Кожинов в кн. Россия век XX глава 3
Платонов О.А. История русского народа в XX веке.
Том 1 глава 27
и глава 28
Анна Герт Столыпинская
утопия в контексте истории
|
