   |
| |
 |
Геннадий Евграфов |
СТАТЬИ НА ИСТОРИЧЕСКИЕ ТЕМЫ |
|
XPOHOCБИБЛИОТЕКА ХРОНОСАИСТОРИЧЕСКИЕ ИСТОЧНИКИБИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬГЕНЕАЛОГИЧЕСКИЕ ТАБЛИЦЫСТРАНЫ И ГОСУДАРСТВАИСТОРИЧЕСКИЕ ОРГАНИЗАЦИИЭТНОНИМЫРЕЛИГИИ МИРАСТАТЬИ НА ИСТОРИЧЕСКИЕ ТЕМЫМЕТОДИКА ПРЕПОДАВАНИЯКАРТА САЙТААВТОРЫ ХРОНОСА |
ОХОТНИК ЗА ПРОВОКАТОРАМИ(попытка реконструкции)
В.Л.Бурцев работы Ю.К.Арцыбушева БакайСудьба связала меня с Бурцевым весной 1906 года. Из копии письма, перлюстрированного полицией, я узнал, что в партии революционеров он играет значительную роль. И тогда я решился. Это именно тот человек, который мне нужен. Сказал я себе, и начал действовать. С юности над моей душой висел грех, который я обязан был искупить… даже ценой собственного благополучия. Жизнь моя сложилась таким образом, что будучи эсером по убеждениям , я вынужден был служить чиновником по особым поручениям при Варшавском охранном отделении. Обязанности свои старался исполнять честно, с арестованными обращался вежливо, ложных дел не создавал. Но дух заведения мне был чужд, я ощущал себя не в своей тарелке, да и сослуживцы, которые чувствовали это, относились ко мне как к человеку случайному. Напряжение усилилось с приходом нового начальника подполковника Шевякова. Провокация была его стихией. Одну из своих мерзостей он учинил вместе с неким Райхелем. Этот провокатор изготовил кустарным способом бомбу и подговорил пятерых бродяг ограбить одного из процветающих в городе купцов. Но в последний момент донес о готовящемся ограблении в полицию. Бродяг тут же арестовали и приговорили к каторжным работам, а Райхелю выдали 100 рублей в награду за бдительность. Вскоре Шевякова сменил ротмистр Заварзин, однако политика Варшавской охранки не изменилась. При нем арестовали участника нападений на чиновников полиции и убийцу еврея Ягоды, дерзкого по своей наглости преступника Антона Дырча. Его дело вел следователь по особо важным делам. В тюрьме Дырч потребовал к себе в камеру ротмистра и после получасовой беседы изъявил желание стать осведомителем охранного отделения. Что сделал Заварзин? Организовал ему побег! Кто сосчитал, сколько виселиц было поставлено затем по доносам этого провокатора в окрестностях Варшавы! Но Департамент полиции использовал метод провокаций по всей России. Министерство внутренних дел не знает других путей раскрытия революционных организаций. С фактами в руках я утверждаю. Что во всех действующих на моей родине революционных и даже умеренно оппозиционных партиях правительство имеет глубоко законспирированных секретных сотрудников. Сколько бы революционеры не ставили типографий для выпуска нелегальной литературы, сколько бы не устраивали подпольных лабораторий для изготовления взрывных устройств, все это рано или поздно становится известным тайной полиции, которая тщательно оберегает от всех провалов своих сексотов. Поэтому она допускает и проведение некоторых террористических актов, и партийные съезды революционеров, и доставку из-за границы листовок, прокламаций и нелегальной литературы. Уж кому, как не мне знать, что розыскное дело в России и за ее пределами сосредоточено в руках Департамента полиции, и дело это поставлено так, что практически без ведома этого ведомства ничего, в том числе и политические убийства, произойти не может. Но иногда Департамент допускает грубейшие ошибки, и помимо воли охранителей совершаются революционные акты насилия. Так было с покушением на великого князя Сергея Александровича. Петербург тогда сообщил Москве, что жизнь великого князя в опасности, указал ряд лиц для наблюдения, и в то же время велел без особого распоряжения из столицы не производить ни одного ареста. Местные чины, повинуясь приказу, ничего не говорят князю и только при выездах его усиливают охрану. Однажды он выезжает один, не поставив телохранителей в известность, и… правительство ошеломлено дерзостью революционеров и беспомощностью полиции. Оно требует от своего Департамента разъяснений, а в ответ слышит жалкий лепет о полной неожиданности случившейся трагедии. Причастные же к ней, желая скрыть свою провокаторскую игру, в спешном порядке уничтожают приказы, донесения филеров, дневники наблюдения. Высокие чины охранного ведомства хотели создать очередное «большое дело», провести громкий политический процесс, получить внеочередные награды и повышение по службе, но все закончилось только кровью. А чем объяснить убийство уфимского губернатора Богдановича? Только попустительством начальника Московского охранного отделения полковника Зубатова, потому что о предстоящем покушении знали в центре. Но ничего не сообщили местной полиции, надеясь себе приписать честь ареста руководителя Боевой организации эсера Гершуни, организовавшего это убийство. Система провокаций давала сбои, но от этого она не переставала быть системой, внутри которой безнаказанно творились любые преступления. Русская политическая полиция тем и живет, что культивирует различные преступления и только частично их пресекает. Вне этого порочного круга ее существование в государстве излишне. Без провокационных приемов многих политических дел попросту не возникло бы. Но «дела» обеспечивают сытую жизнь огромному племени полицейских чиновников и осведомителей – поэтому они не брезгуют никакими средствами, нужно же оправдывать свою необходимость. Сотрудники тайной полиции не зависят ни от сената, ни от местных властей, ни от прокурорского надзора. В подавляющем большинстве своем жандармы и охранники смотрят на свою службу исключительно с точки зрения материальных благ и выгод, презирая государственные интересы, которые они по долгу службы должны защищать и беречь как зеницу ока. Как ни странно. Но такой подход поощряется руководством МВД. Может быть, поэтому ни в одном из многочисленных российских ведомств нет такого обилия наград и производств в чины «за особые заслуги» вне очереди, как в этом министерстве и Отдельном корпусе жандармов. Мне доподлинно известно, что значительная часть денежных средств, ассигнуемых правительством для политического сыска, беззастенчиво присваивается крупными чиновниками, а в качестве оправдательных документов на самый верх представляются липовые счета. Везде царят ложь и коррупция. Знает ли правительство, что в качестве осведомителей используются содержатели притонов и проститутки, уголовники и даже оберполицмейстеры?! Деятельность охранных отделений не поддается контролю, и нет таких преступлений, которыми не запятнали бы себя эти учреждения. Что уж говорить о частной жизни граждан Российской империи. Начальник почтового ведомства Севастьянов лгал с трибуны Государственной думы, заявив. Что у нас нет «черных кабинетов». Я собственными глазами читал тайный приказ МВД, что перлюстрацией корреспонденции вменено заниматься чиновникам цензуры иностранных газет и журналов непосредственно при почтамтах. В Особом же отделе при Департаменте полиции сосредоточена дальнейшая работа над письмами, подлежащими проверке. Особый отдел занимается и подделкой всевозможных документов различной степени важности. Еще в Варшаве я пришел к выводу – если правительство прибегает к тому, что в обществе называют провокацией, то его политика безнравственна, и это не может не вызывать протест порядочного человека. Не желая быть соучастником преступлений Шевякова, я вначале 1905 года выехал в Москву, дабы хлопотать о перемене места. Столица произвела на меня тяжкое впечатление: военные власти жестоко подавили революционные выступления. Впервые я задумался о цене проливаемой крови. По сути это была гражданская война… В перемене места мне отказали, начальству было некогда вникать в мотивы моей просьбы, а хлопотать за меня было некому, и я вынужден был вернуться в Варшаву. Там свирепствовала реакция. Власти, униженные несколькими днями свободы, быстро пришли в себя и, оправившись от своей беспомощности, принялись давить всех без разбора. Это была самая настоящая вакханалия безумия. Арестованных пытали. Многих расстреливали без суда и следствия в административном порядке. Я пытался протестовать. Но никто не обратил на мои попытки никакого внимания, произвол не прекращался. Да и что мог сделать один человек. У меня опустились руки, я не спал по ночам…Чем мог, я помогал невинным жертвам, но этого, конечно. Было явно недостаточно. Через некоторое время у меня ясно определилось отношение к правительству и революции: обещания свобод, прозвучавшее в Манифесте от 17 Октября остались обещаниями. Россия. Как всегда, возвращалась на круги своя, в который раз наступая на одни и те же грабли. В одну ночь я принял решение, перевернувшее затем всю мою последующую жизнь – в непримиримом конфликте между правительством и революционерами я перешел на сторону последних. Становиться новым Клеточниковым мне было не по силам, но сведения, которыми я располагал, необходимо было использовать в интересах освободительного движения. Тем более, что я продолжал испытывать чувство вины перед революционерами. Вот здесь и подоспела копия письма из Департамента полиции, о котором я узнал о Бурцеве. Будучи вскоре по делам в Петербурге, я явился непрошенным гостем на Спасскую 25, где располагалась редакция журнала «Былое». В редакции оказалось много народу. Выждав момент, когда мы остались с главным редактором наедине, я тихо произнес: «Владимир Львович, по своим убеждениям я эсер, по недоразумению служу чиновником для особых поручений в Варшавском охранном отделении и хочу помочь освободительному движению». Конечно, я понимал., что такой человек как Бурцев мог счесть мое предложение за провокацию и вытолкать меня взашей, но отступать от задуманного было поздно. После непродолжительного молчания я услышал в ответ, что мой собеседник рад знакомству и готов обстоятельно поговорить с любым человеком, в особенности со служащим в охранном отделении, тем более, если тот действительно может быть чем-то полезен для изучения истории (Бурцев выделил это слово) освободительного движения. Мы проговорили несколько часов. Я пытался рассказать о себе – Бурцев прервал меня, заявив, что в моей биографии нет пока необходимости. Я говорил о провокациях, к которым прибегает правительство, и о самих провокаторах, внедренных в революционную среду – он отвечал, что крупных провокаторов в эсеровской партии нет, а от мелочи уже начали избавляться. Я твердил, что Думу вскоре разгонят, что для подавления народных волнений мобилизуют жандармские войска, и вторичная волна реакции неизбежна, а он с улыбочкой беспечного человека сводил разговор на «литературу» и просил раздобыть старые полицейские документы. Мы толкли воду в ступе, я был неудовлетворен этой встречей, не мог скрыть свое недовольство и покидал редакцию «Былого» в подавленном состоянии – хозяин кабинета мне явно не доверял…
БурцевДоверять молодому человеку, отрекомендовавшемуся «Михайловский», особых
причин у меня не было. Его фамилия мне ничего не говорила, в редакции всегда
толклось много посторонних людей, и поэтому несмотря на искренность тона
этого посетителя и благородство его побуждений, я допускал мысль о ловушке,
расставленной охранкой перед недавним эмигрантом, вернувшимся в Россию. И
когда мой визави – а это был Бакай Михаил Ефимович – с пылкостью и
горячностью, присущей молодости, сразу же завел речь о практических делах, я
тут же прервал его, заявив, что меня интересует только история
освободительного движения, и некоторые документы, связанные с
провокаторством как системой в прошлом и настоящем… Шел май 1906 года. После
пятнадцати лет скитаний по европейским столицам я получил возможность
вернуться на родину и заняться легальной политической деятельностью. За
время моего отсутствия Россия преобразилась – она стала другой страной. Все
меня удивляло, даже газеты и журналы, которые заговорили непривычно
свободным языком. Год назад, когда премьер Витте был в Париже, я обратился к
нему с письмом, в котором изложил свои взгляды. Я писал, что я террорист, и
что пока правительство борется с народом и обществом, считаю неизбежным для
революционера прибегать к такому средству борьбы, как террор. В то же время
я говорил, что если русское правительство хочет вступить на путь
общеевропейского развитию то революционеры должны прекратить
террористическую борьбу и перейти к мирной - легальной деятельности. Дело в
том, что я всегда был против взаимного вспышкопускательства и стоял за
политическую борьбу, рассматривая террор как временное, вынужденное
средство. В молодости я был близок к «Народной
воле», на своей квартире укрывал нелегальных, распространял
запрещенные издания Маркса, Лассаля, Лаврова. Но и в те годы сомневался, что
только революционная борьба может спасти Россию, а ведь именно в эту идею
верили очень многие среди молодежи. Возрождение родины я связывал прежде
всего с легальной политической деятельностью и просвещением народа. Близкие
мне люди обвиняли меня в либерализме и умеренности - такие взгляды не
разделяло большинство революционеров, но я всегда действовал на свой страх и
риск и сумел остаться вольным стрелком, так и не вступив ни в одну из
партий. Однако гнетущая российская действительность на каждом шагу вопияла к
протестам, и я все больше и больше втягивался в революционную борьбу.
Впервые меня арестовали в 1885 году. «Таких людей, как Бурцев, щадить
нельзя, их надо топить как щенят» - изрек жандармский полковник, когда меня
бросили в Трубецкой бастион, наводившей ужас Петропавловской крепости.
Возможно, он был и прав, кто знает… Но тюрьму заменили ссылкой в Иркутскую
губернию, а из царской ссылки не бежал только больной или ленивый. Ни тем,
ни другим я никогда не отличался и поэтому довольно-таки скоро дышал
воздухом свободы, прогуливаясь по берегу Женевского озера. Русская эмиграция
жила только интересами России, ее бедами и невзгодами. И здесь, в
благополучной Швейцарии, как и на неблагополучной родине велись яростные
споры и дискуссии о ее прошлом, настоящем и будущем. Как всегда пытались
разрешить неразрешимые, а потому и вечные российские вопросы – кто виноват и
что делать? Молодое поколение социал-революционеров
АзефГосподи, я сейчас уже и не упомню, кто присвоил мне эту летучую кличку
«Раскин». Но я был еще и «Виноградовым», о чем ни Бакай, ни Бурцев и не
подозревали. А для рядовых революционеров – «Иван Николаевич» и «Валентин
Кузьмич». А для соседей по дому в одном из уютных переулков Воздвиженки –
Евно Филлипович. Бедные мои родители, если бы они только знали, кем станет
их золотоволосый мальчик! О, я и сейчас испытываю чувство унижения, когда
вспоминаю, как ребенком вбегал в убогую отцовскую лавку с красным товаром, в
которой еще не старый Фишель Азеф проводил целые дни, чтобы семья не
перебивалась с хлеба на воду. У меня на глазах появляются слезы, когда я
вспоминаю нежные ручки мамочки, ласкавшие меня после жестоких уличных драк.
Там, на улице, злые, противные мальчишки строили мне рожи и кричали
«пархатый», и мы дрались до первой крови, а затем я брел по грязным щербатым
ростовским улочкам, чтобы уткнуться в теплые материнские колени и утешить
свою мировую неизбывную еврейскую скорбь. О, как я ненавидел этих дрянных
мальчишек, как мечтал вырасти, стать сильным и отомстить своим врагам.
Алексей Александрович Лопухин
АндреевВ апреле 1909 года я, Андреев Владимир Иванович, подданный Его Величества Государя Российской империи и ротмистр Отдельного корпуса жандармов, был вызван в Правительственный Сенат и в Особом присутствии дал показания по делу отставного действительного статского советника, бывшего директора Департамента полиции Алексея Александровича Лопухина, обвинявшегося в тяжком государственном преступлении. Председательствовал сенатор Варварин. Обвинение поддерживал прокурор Корсак. Защищал статского советника адвокат Пассовер. Преступление подсудимого состояло в том. Что он, зная о преступном характере организации, поставившей своей целью ниспровергнуть путем вооруженного восстания, террористических актов и цареубийства существующего в России и основными уложениями утвержденного образа правления вошел в сношение с этой организацией в лице Владимира Львовича Бурцева и выдал ему известную по прежней службе тайну, заключавшуюся в том, что один из участников преступного сообщества, а именно Евно Азеф, сообщает за деньги государственной полиции о террористических замыслах Боевой организации партии эсеров, предполагаемых действиях и о лицах, которые должны принять участие в преступных деяниях. Примерно так звучал обвинительный акт. По-человечески мне было откровенно жаль Алексея Александровича – все-таки он был справедливым начальником. Я старался говорить объективно и беспристрастно. Полиция располагала сведениями, что ЦК партии эсеров организовал особую конспиративную комиссию из нескольких человек, которой было поручено расследовать всю деятельность этого самого Азефа. Энергичное участие в деятельности комиссии приняли два русских эмигранта – издатель и литератор Владимир Бурцев и бывший чиновник Варшавского охранного отделения Михаил Бакай, которые и сыграли значительную роль в разоблачении агента. Они добыли некоторые факты и предоставили их комиссии. Но эти факты, однако никого не убедили. Никто из членов комиссии не поверил представленным доказательствам – Азефа по-прежнему считали настоящим революционером. Бурцеву, не прекращавшему разоблачительную компанию, стала грозить серьезная опасность. Его обвинили в том, что он настраивает членов партии друг на друга. Ему предлагали добыть новые доказательства, подтверждавшие бы безусловно, что Азеф действительно провокатор. В противном случае ему грозили даже смертью. Тогда Владимир Бурцев обратился к последнему заслуживающему серьезного доверия источнику, который бы мог подтвердить его обвинения в адрес главы Боевой организации эсеров. Ему удалось войти в сношение с высокопоставленным лицом, которое согласилось представить партии социал-революционеров необходимые доказательства участия Азефа в раскрытии тайных ее планов правительству, то есть службу этого лица в русской политической полиции. Этим высокопоставленным лицом был А. А. Лопухин. Положение секретного агента было настолько прочно, настолько сильно, что ни рядовые члены партии, ни боевики до самого последнего момента, когда на сцену вступило это лицо, отказывались верить Бурцеву. По имевшимся у нас оперативным данным Бурцев, заподозренный в политическом деле, выехал в Париж. В первые дни пребывания в столице Франции деятельность его не отличалась особым революционным рвением и усердием, но в последнее время он приобрел известный престиж, который повысился с приездом за границу Бакая М. Е., бывшего чиновника охранного отделения, перешедшего на сторону революционеров. Как это ни прискорбно, но я вынужден признать, что и в нашем ведомстве встречаются неблагонадежные люди. Они пользуются доверием высших чинов, а затем при удобном случае предают государственные интересы. Нам известно, что Бакай и Бурцев организовали за границей так называемый «революционный сыск», цель которого препятствовать действиям Департамента полиции, стоящего на страже государственных интересов. Формально Бурцев не состоит в партии эсеров – по убеждениям он социал-революционер. В настоящее время не примыкая ни к одной из революционных партий, этот человек, одержимый идеей борьбы с теми, кого он по недоразумению своему ошибочно называет «провокаторами», пользуется уважением и признанием в радикально настроенной революционной среде за те услуги, которые он ей оказал. Ни Бурцев, ни те, кому он служит, не понимают, что любая революция в России заканчивается кровью. Нынешние революционеры не сделали выводов из событий 1905 года. Вот и все, что имел сказать высокому Особому присутствию, нисколько не волнуясь и не запинаясь, потому что чувствовал свою внутреннюю правоту. Прокурор потребовал в своей речи строго наказать обвиняемого. Когда Алексея Александровича спросили, какими мотивами он руководствовался, открывая Бурцеву имя строго засекреченного агента, он ответил, что выполнял гражданский долг каждого порядочного человека не прикрывать своим именем гнуснейшее из преступлений, которое ему было известно. Защитник говорил о том, что правительство поначалу пользовалось услугами Азефа, не зная, что он член ЦК революционной партии, а затем, несмотря на это. И какая огромная опасность для государства, какое попрание морали и начал общественного права, восклицал с пафосом адвокат Пассовер, заключается в подобном совмещении в одном лице сотрудника полиции, долженствующего террор предотвращать и главы революционеров, этот же самый террор плодящего… Ах, эти интеллигентские рассуждения – мораль, право, нравственность…Никогда не поймут эти «пассоверы» и иже с ними, что государство выше права, что когда диктует необходимость, государство имеет право прибегать к тем методам борьбы с революционерами, которые с легкой руки заблудившихся интеллигентишек получили в обществе название «провокация». Но либеральный златоуст-адвокат - это одно, а государственный чиновник такого высокого ранга как Лопухин совсем другое. И при всем моем уважении к Алексею Александровичу я не мог принять его стороны в судебном разбирательстве. Я считал и продолжаю считать – заявляю об этом с полной ответственностью – что долг каждого порядочного русского человека служить государству, а не подрывать его устои. Лопухина приговорили к пяти годам каторжных работ. С тяжелым сердцем покидал я зал судебного заседания, мне было жаль моего бывшего начальника...
АзефЗдесь нечего говорить, Лопухин получил по заслугам. В кельнском ночном экспрессе он подтвердил Бурцеву, что я проходил по его ведомству как один из самых засекреченных тайных агентов. О своем ночном разговоре революционный сыщик немедленно доложил Борису. Бедняга Бурцев! Неужели он не мог предположить, какой будет реакция Савинкова, моего, хм, боевого товарища. Но неугомонный Владимир Львович потребовал от ЦК созвать третейский суд, чтобы окончательно установить истину. Больше трех месяцев заседали Фигнер, Лопатин, Кропоткин, избранные независимыми судьями. Партию же представляли Савинков, Чернов и Натансон. Я от присутствия на суде уклонился, взял и уехал из Парижа, меня никто и не удерживал. Издалека я удовлетворением наблюдал, как суд надо мною постепенно превращался в суд над Бурцевым. Перелом произошел, когда мой обвинитель выложил на стол свидетельства Лопухина. Тогда решили проверить, не ведет ли бывший директор Департамента полиции двойную игру. Был объявлен перерыв в заседаниях, в Петербург направили ЦК Аргунова, того самого Аргунова, с которым я стоял у истоков зарождения партии. Лопухин и ему предоставил неопровержимые доказательства моей агентурной деятельности. Я терпел крушение, но оставался спокоен, веря в свою звезду. Чтобы спасти себя, необходимо было действовать без промедления. Я прекрасно сознавал, что пощады от моих бывших соратников по партии ждать бессмысленно. Как я узнал, что именно Лопухин являлся виновником моего снизвержения с Олимпа, пусть останется единственной тайной, которую я унесу с собой в могилу. Я стремглав бросился в Петербург и поздним холодным мглистым вечером явился к человеку, в руках которого теперь находилась моя жизнь. Я настоятельно просил его отказаться от своих показаний. Этот утонченный аристократ в буквальном смысле этого слова в ответ выставил меня за дверь… Что мне оставалось делать? Не теряя ни минуты драгоценного времени – на кону стояла моя жизнь – я остановил конку и бросился к начальнику Петербургского охранного отделения Герасимову. Уж кто-кто а он не мог не понимать в какое положение могли быть поставлены не только сам Департамент, но и правительство. Но и последовавший затем визит генерала к моему палачу ничего не дал – Лопухин остался непреклонным. Участь моя была решена. Не солоно хлебавши, я вернулся в Париж. Через некоторое время я узнал, что на особом совещании в ЦК была принята резолюция о моей ликвидации. В том, что мне подпишут смертный приговор, я, бывший глава Боевой организации, нисколько не сомневался. Необходимо было уносить ноги пока не поздно и куда угодно, но какая-то мистическая сила продолжала удерживать меня во французской столице... Борис, Чернов и боевик Панов явились ко мне на бульвар Распай глубокой ночью. Они учинили мне унизительный допрос. И хотя я ждал подобного визита, в первый момент растерялся перед напрошенными гостями, и им удалось припереть меня к стенке. Они начали с того, что я побывал у Лопухина. Нет, у Лопухина я не был, отбивался я, я был в это время в берлинской «Керчи», вот гостиничные счета… и я положил подлинные счета, полученные у Герасимова, перед своими мучителями. Они молча переглянулись. Ах, если бы я только мог знать, что в гостинице, где у меня всегда был забронирован номер, уже побывал их человек, и в «Керчи» уверенно заявили, что я у них не появлялся в указанный отрезок времени. Все было ясно, но Чернов продолжал настаивать, чтобы я все рассказал о своих отношениях с полицией. Ну, конечно, нашли дурака… Я сорвался на крик, да как вы, мои бывшие боевые товарищи, могли поверить этому вздору?!! Распаляясь все больше и больше, я все норовил встретиться взглядом с Савинковым, но он старался не смотреть в мою сторону. Панов молчал. Виктор обещал на губить меня, напомнив о Дегаеве, которого после разоблачения отпустили в Америку. Но можно ли стреляного воробья провести на мякине… Я продолжал неподдельно возмущаться и все отрицать, а затем резко заявил, что устал и мне нужно остаться одному, чтобы обдумать ситуацию и принять решение. И случилось чудо – они ушли, дав мне срок до 12 часов следующего дня, заявив, что предложение остается в силе… Честные, чистые, но доверчивые, я бы сказал, чересчур доверчивые люди. Я и по и сей час в 17 году, дописывая свою исповедь в немецкой тюрьме, не могу понять, почему они дали мне уйти от справедливого возмездия, ведь фактически я был безоружный в их руках… На рассвете я бежал из Парижа. Через несколько дней партия официально вынесла мне смертный приговор и в особой прокламации объявила: Азеф -провокатор! После этого они пошли на примирение с моим разоблачителем, признав, что он оказал партии неоценимую услугу. Хорошо зная своих бывших друзей, я хорошо понимал, что второй раз мне уйти не дадут. Оставалось только одно – умереть! Что я не и преминул сделать. Ефно Азеф скоропостижно скончался, чтобы… воскреснуть в образе господина Неймайера, питавшего страсть к длительным путешествиям. Оный господин немедленно отправился сначала в Германию, затем почтил своим вниманием Италию, Грецию и Египет. До него доходили смутные слухи о выступлении господина Столыпина в государственной думе, в котором грозный премьер России оправдывал деятельность некоего Азефа и резко нападал на бывшего чиновника охранного отделения Бакая. Добропорядочный и законопослушный господин Неймайер нисколько не связывал себя с этим самым «Азефом», но в глубине души не мог не испытывать чувство благодарности к российскому премьеру. Но признаюсь честно, господин Неймайер, не имеющий никакого отношения к упоминаемому лицу, все же предпочел, чтобы об этом лице как можно скорее позабыли – неужели у многострадальной Россиии нет иных забот, как какой-то мифический Азеф!.. Когда страсти несколько поутихли, я поселился с единственно преданным мне человеком, да, да. с оставшейся верной мне бывшей певичкой из кафэшантана госпожей Н. в Берлине, и чтобы не утратить вкуса к жизни стал еженедельно похаживать на биржу, а дома со знакомыми бюргерами гонял чаи из настоящего русского самовара да поигрывал по маленькой в винт, дабы хотя бы легонько пощекотать нервы.В общем, обыкновенная ничем не примечательная филистерская жизнь в сытой благополучной Германии. Что меня дернуло вновь обратиться к партии и потребовать возобновить судебное разбирательство – я и сам не пойму. Какой червь точил мою неугомонную душу – неизвестно. Или я хотел очиститься перед историей? Эсеры презрительно отмолчались, на мое обращение откликнулся лишь Бурцев. Бог ты мой, ведь мог же я это предвидеть! Когда мы встретились, я задал своему погубителю всего лишь один вопрос – кому моя деятельность принесла больше пользы: партии или Департаменту полиции? И просил взвесить все «за» и «против». Старую ищейку мой вопрос поставил в тупик – он долго молчал, а я испытывал какое-то сладострастное мазохистское чувство. Ха-ха, в этом поединке победил я, Евно Азеф, и, может быть, только это мне и было надо… Когда началась мировая война, мы разорились. И вот здесь я совершил самую ужасную ошибку в своей жизни. Мне бы бежать с моей бедной птичкой из Берлина, как когда-то я бежал из Парижа, но мы остались. А в 1915 году германская полиция узнала мою настоящую фамилию. Этого оказалось достаточным для ареста. Мне нанесли жестокий удар да еще с той стороны, с которой я не ожидал. Первое, что я сделал, очутившись за стенами добротной Моабитской тюрьмы, это попросил бумагу и ручку. Просьбу без промедления исполнили. Я немедленно обратился с заявлением к немецким властям, в котором доказывал, что, проживая в Германии с 1910 года как частное лицо, я вел обычную рядовую жизнь гражданина, не вступал ни в какие контакты с русским правительством и потому не могу являться его шпионом, что и стало причиной моего ареста. Я требовал тщательнейшим образом разобраться в моем деле и строго наказать полицейских чиновников, допустивших грубейшую ошибку, стоившую мне свободы. Тюремщик молча с бесстрастным лицом забрал бумагу и сказал, что ответ на мою жалобу придет вовремя в соответствии с инструкцией. Я растянулся на жесткой койке и мгновенно уснул…Как же я смеялся, когда узнал, что арестовали меня не как агента воюющей стороны, а как опасного анархиста и террориста. Ох, уж эти немцы! Пришлось убеждать полицию, что я не организовывал покушения на чиновников российского правительства, а предотвращал их… Но обо мне вскоре словно забыли. Шли дни, недели, месяцы, а ответа на мои прошения не поступало. Когда же мне сообщили о хлопотах испанского посольства, представляющего интересы российских граждан в Германии, я воспринял это известие равнодушно… я переживал величайшее несчастье , которое может постигнуть невинного человека и которое можно сравнить только с несчастьем Дрейфуса. Мне, однако, разрешили переписку с моей любимой. Я писал ей, что после молитвы бываю обычно благ и радостен и чувствую себя хорошо, сильным духом и окрепшим душою. Страдания только укрепляют меня, потому что в них обретаешь счастье – близость к Богу, ведь в наше тревожное торопливое и смутное время люди обычно забывают то лучшее, что в них заложено. Они не понимают, что только страдания могут принести блаженство, заставляя с лучшей стороны взглянуть на себя и покорно приблизиться к Вечности. Поэтому, писал я, не презирай людей, не ненавидь их, не высмеивай их чрезмерно – жалей этих несчастных и заблудших… Что напишут обо мне историки и досужие беллетристы – гений зла? Исчадие ада? Или, может быть, дьявол во плоти? Или сведут все к … А, впрочем, не все ли мне равно – суд истории – суд глупцов, не стоит придавать ему большого значения… По ночам ко мне приходила крыса. Я скармливал ей крошки, оставшиеся от ужина, и она скрывалась в своем подполье. И вновь я оставался один, отрезанный от всего живого, заточенный в этом склепе неизвестно на сколько времени. В последнее время у меня обострилась болезнь почек, и в одну из тяжелых мрачных ночей я отчетливо понял, что жить мне осталось недолго. И все же, ворочаясь на своей жесткой койке в бесполезных попытках заснуть, один вопрос не давал мнен ни минуты покоя: что случилось бы со мною, если бы Бакай не подвернулся Бурцеву…
БакайОставив службу, я приступил к описанию тех ужасов, свидетелем которых мне довелось быть. Через печать, получившую относительную свободу, я страстно желал только одного – ознакомить общественность с застенками политической полиции. Это стало нечто вроде мании, непроходящей идеей-фикс.Но после продолжившихся встреч в В.Л., я почувствовал за собой самую тривиальную слежку. Необходимо было принимать меры. Часть рукописей, самую ценную, мне удалось переправить своему хорошему знакомому, врачу Василевскому. 1 апреля 1907 года за мной пришли. У меня изъяли оставшиеся записки, в которых я разоблачал незаконную деятельность «Черных кабинетов». В Петропавловской крепости дознание производил подполковник Балабин при непосредственном участи директора Департамента полиции. Балабин предъявил мне обвинение в разглашении «правительственных тайн». Сохраняя присутствие духа, я твердо отвечал, что все изложенное мною в этих записках правда, хотя, может, и неприятная для МВД. Я потребовал, чтобы все мои показания были занесены в протокол. Подкрепляя их все новыми и новыми фактами, я продолжал настаивать, что деятельность сотрудников охранного отделения носит явно незаконный характере, что, в конце концов, приводит к полицейскому произволу по отношению к гражданам Российской империи. Я настаивал, чтобы назначили, специальную комиссию по расследованию сообщаемых мною фактов и в случае их подтверждения был предан гласному суду. Следователь только ухмылялся в свои прокуренные, пропахшие дымом, усы, и все мои ходатайства оставлял без ответа. И только однажды фыркнул, что никакой комиссии не будет, как не будет никакого гласного суда, эк, чего, захотел, прищурился он правым глазом, со мною разделаются просто «по-домашнему», то есть в административном порядке, и что в Петропавловке меня будут держать столько, сколько потребуется, а затем сошлют в Сибирь. Разоблачение ведомственных секретов МВД сочло за выдачу правительственных тайн и привело свою угрозу в действие. По дороге к месте ссылки мне удалось задержаться несколько дней в Тюмени. Местные порядки были таковы, что меня, из тамошней тюрьмы через несколько дней отпустили на вольную квартиру. Я не стал испытывать судьбу и бежал, а через некоторое время был уже в Териоках, где вновь встретился с Бурцевым. Он пребывал в полной уверенности, что «Раскин» - Азеф, и предложил мне продолжить работу по его разоблачению. Я ответил согласием. Вскоре, однако, наши отношения стали портиться. Я стал замечать, что Владимир Львович пытается держать меня на привязи, ограждая от общения с другими революционерами. У нас появились и расхождения в подходах к делу, которым мы занимались. На первом этапе разоблачения Азефа требовалось соблюдать строжайшую конспирацию. Мы должны были оградить себя от постороннего вмешательства, но в тоже время поддерживать добрые отношение с заинтересованной партией. Бурцев нарушил это условие, необходимое во всех расследованиях по обвинению в провокаторстве. Вместо того, чтобы в тайне продолжать добывать все новые и новые неопровержимые доказательства истинной роли «Раскина», В. Л. начал распускать слухи о нем в различных кругах. Своими подозрениями он не преминул поделиться с видными социал-революционерами Черновым, Савинковым, Натансоном. Естественно, они ему не поверили, потому что считали, что полиция все последние годы, не имея возможности расправиться с одним из вождей революции, только и ищет случая скомпрометировать его, дабы таким образом лишить члена ЦК и главу БО партии продолжать свою деятельность. Такого же мнения придерживалось большинство рядовых социал-революционеров. Все это не могло не привести к тому, что Бурцев нажил себе многочисленных врагов, а Азеф – защитников. Это был серьезный промах со стороны Бурцева. Нельзя было объявлять во всеуслышание Азефа провокатором, не собрав достаточно улик. Нет, мною движет отнюдь не ревность, и я не собираюсь утверждать, что В. Л. не принадлежит решающая роль в этом деле, но «подвиг» заключается все же не в «открытыи Азефа», как это принято думать (в конце концов, открыл Азефа), а в том, что он заставил признать слепых соратников Евно Фишелевича то, что после признаний Лопухина уже было очевидным для всех. После этой истории я понял, что Бурцев не способен к совместной работе. Во все дела он приносил слишком много «отсебятины». Может быть, это хорошо в «литературе», но не в розыске. Кроме того, довольно часто чувство саморекламы у этого человека перевешивало здравый смысл. Да, я знал, что кроме Азефа, Бурцев разоблачил Жученко-Гартинга- Гернгроса, Ландезена, Стародворского и других провокаторов помельче, действовавших в революционной среде, и тем самым приобрел себе громкое имя. В неосведомленных кругах его иначе как «великим историком русской революции» и не величали. Неофиты внимали каждому его слову и молились на него, как на икону. Мне показалось, что в какой-то момент В.Л. вообразил, что постиг все методы и приемы, применяемые в политическом розыске, и что он не в силах противопоставить государственной тайной полиции свой частный революционный контррозыск. Но можно ли бороться с врагом его же средствами? Бурцев решил, что да, можно, причем выбрал самые худшие методы. Он обзавелся собственными филерами, к нему стекались сведения, часто из недостоверных, не известных мне агентурных источников. Он позволял себе допрашивать некоторых лиц с «пристрастием» и зачастую проваливал дело, потому что гипотезы его строились на песке, потому что лжи в донесениях, работающих на него «агентах» было больше, нежели правды. Во многих случаях моим бывшим наставником была проявлена самая обычная российская беспечность, простить которую можно в обывателе, но не в революционере. И только благодаря этой беспечности некоторые провокаторы продолжали свою разрушительную работу в революционных партиях. Постепенно В. л. стал пренебрегать моими советами, коими охотно пользовался в России. Немудрено, что при такой постановке революционного розыскного дела, да еще из-за его рассеянности и плохой памяти постоянно выходили недоразумения то с фактами, то с фамилиями, а бесцеремонное вмешательство в проводимые мною изыскания только запутывали дело, причиняя ему весьма ощутимый вред. Но Бурцеву продолжали верить и помогать с разных сторон. Он сам говорил, что получил из Швейцарии и Америки от разных партий и сочувствующих революций в России лиц 100 000 тысяч франков В условиях эмиграции – это целое состояние. На что интересно ушли эти деньги?. На издание одной книжки «Былого» и нескольких жалких номеров «Общего дела»? Что помешало столь известному человеку, Как В.Л. Бурцев, наладить устойчивое издание исторического журнала? Но он никому не давал отчета в расходовании полученных средств. И никогда не даст, потому что и дураку сразу же станет ясно, что сделанные им «открытия» таких огромных средств не требовали. Я не обвиняю этого человека в том, что он присвоил себе эти огромные деньги, Боже упаси, всем известно, что он бессребреник и не преследует корыстных целей. Но я утверждаю, что иная простота хуже воровства, что средства полученные для общественных нужд, нельзя тратить без толку и расчета. Находись эти суммы в других, более надежных руках, они, несомненно, принесли бы больше пользы, заявляю об этом с присущей мне ответственностью. При наших редких встречах наедине. Я не раз пытался высказать Бурцеву в глаза эту горькую правду. От души желая ему добра, я втайне продолжал надеяться, что мои советы хоть чем-то помогут ему, Но, в конце концов, убедился, что все напрасно – с присущим ему самомнением он не допускал никакой критики и никогда не признавал очевидных истин. И тогда я понял, что все, что нас связывало в прошлом, обрублено – наши пути расходятся. Но просто хлопнуть дверью я не мог. И тогда я решил выступить с открытым письмом, чтобы общественность узнала, наконец, всю правду. Я искренне хотел, чтобы многочисленные промахи, допущенные В.Л., не приписывались по недомыслию лицам, каким-то образом причастным к нему. Разоблачение полицейских провокаций само по себе не имеет тех темных сторон, которые заставляют многих интеллигентов восставать против этого. Не скрою – я был обижен и разочарован и по сегодняшний день не могу отделаться от гнетущего тяжелого чувства: неужели все мои усилия были напрасны? Перенесенные мною страдания продолжают терзать душу. Я бросил службу, был заточен в Петропавловку, прошел Сибирь. А кто я сейчас? Никому не нужный эмигрант, выброшенный волею судеб на обочину жизни. Владимир Львович, вам известно, что я постоянно шел на риск, пренебрегая опасностью. Случай предотвратил покушение на мою жизнь, подстроенное провокатором Воскресенским. Но на все испытания я шел, чтобы послужить русскому освободительному движению. С болью в сердце я вижу, что мог сделать гораздо больше, нежели сделал. И вот теперь я стою на пороге гибели. После всех тяжких испытаний, выпавших на мою долю, вновь на меня обрушилась клевета, поношение моего доброго имени «справа» и «слева». Я нахожусь в беспросветной нужде, единственное, что у меня есть – это койка в дрянной европейской гостинице. Но во всем случившемся виноват не только я со своей доверчивостью и наивностью – за сегодняшнее мое положение несете ответственность и вы, гражданин Бурцев, злоупотребивший моей неопытностью…
Бурцев за рабочим столом
БурцевПисьмо Бакая опубликовал в Нью-Йорке Меньшиков. Когда то, как и Михаил Ефимович, он служил в охранке, затем, эмигрировал. За границей стал активно разоблачать провокаторов. Теперь Бакай и Меньшиков решили разоблачить «меня».И того, и другого понять можно. Один из породы неудачников, которые во всех своих бедах и несчастьях винят весь мир, только не себя. Другой занимался тем же, чем и я, но не мог соперничать со мною. Но все же Бакай не девица, а я не насильник, воспользовавшийся чьей-то доверчивостью и неопытностью. Да и революция отнюдь уж не такое «чистое дело», давно это признать публично и вовсеуслышание. Не знаю, как Меньшиков, но я цели и задачи борьбы с провокацией понимал иначе, нежели того требовали узкие партийные соображения и интересы. И Кенсинского я обвинял в провокации не потому, что он был членом партии максималистов, как и шлиссельбуржца Стародворского разоблачил не потому, что он выступил с резкой критикой в мой адрес в печати. Я боролся с провокацией как системой, которую в России упорно насаждали герасимовы, рачковские, ратаевы – высшие чины МВД и Департамента полиции. Я утверждаю, что провокация возможна только в государстве, где вместо права властвует произвол, где закон попирается самими властями и не выполняется поданными. Она величайшее зло для России, и как революционер я не мог не бороться с этим унижающим мою родину злом. Для многих такая постановка вопроса была необычна. И как это ни странно многие партии защищали внедренных в свою среду провокаторов. Среди большевиков особое упорство проявлял Ленин, даже тогда, когда, когда уже всем было ясно, что Малиновский – провокатор. Эта партия, совершив октябрьский переворот, возвела идею произвола в абсолют и не гнушалась прибегать к тем же самым методам, которыми боролось против нее царское правительство. Более того. Если царский режим преследовал только своих политических противников, то большевики, придя к власти и следуя своей ложной теории классовой борьбы, развязали жестокую и бессмысленную борьбу с собственным народом. Поэтому и сейчас на исходе своей долгой жизни я утверждаю, что в основе всей их деятельности лежало откровенное и сознательное предательство интересов России. Для узких партийных целей они жертвовали всем. Неразборчивость в средствах политической борьбы оттолкнула от них честных революционеров. Только незрячий не видит – ленинско-сталинские планы перестройки огромной страны потерпели крах, утопические идеи в приложении к реальной жизни дискредитировали себя. Страна разорена. Культурный слой вырублен, рабочие угнетены, деревни обезлюдены. В нынешней русской жизни не только воплощены принципы демократии, лежащие в основе социализма, но исчезли даже те демократические завоевания, которых народ сумел добиться после двух революций. Советская Россия живет в условиях политического рабства, несравнимого с аракчеевскими поселениями. Растоптаны элементарные свободы и права. Но первое, что сделали большевики, захватив власть, это задушили свободу печати. Я хорошо помню этот страшный день 25 Октября 17 года, когда ленинцы при попустительстве других партий совершили государственный переворот. Утром я вышел на улицу и увидел повсюду расклеенные прокламации новой власти – Совета Народных Комиссаров. Прочитав их, я понял, что в России произошло нечто ужасное. И это они назвали революцией. По ленинскому приказу были захвачены почта, телеграф и большинство типографий, в которых печатались небольшевистские газеты. Типография, где версталась мое «Общее дело», была закрыта еще по приказу Керенского. По Петрограду, мгновенно опустевшему, ходили патрули, но мне чудом удалось пробраться с Невского на Васильевский остров и там найти рабочих, согласившихся за небольшую плату отпечатать один номер газеты «Наше свободное дело». Это была единственная антибольшевистская газета, которая вышла в день переворота. Большевики ворвались в типографию и произвели там обыск через несколько часов после моего ухода. Не возникало никаких сомнений, что вскоре явятся за мной. Мои товарищи убеждали меня бежать – я отказался. Арестом и тюрьмой я решил протестовать против новых властей. Опояшенные патронташами матросы – новый символ России – во главе с комиссаром перепроводили меня в Петропавловскую крепость. К тюрьмам мне было не привыкать. Я сидел в английской тюрьме, сидел в родной российской царской, теперь отсижу в большевистской. Не скрою, многое изменилось, и в лучшую сторону. Но что-то было в пять-десять раз хуже, чем раньше. Прежней тюремной дисциплины больше не существовало. Заключенные находились в гражданской одежде, могли получать с воли еду и газеты, часто устраивались свидания. Но при новом режиме мне пришлось познакомиться со многим, чего и представить себе было невозможно при режиме старом. Как и все в России тюремная стража в одночасье разделилась на два лагеря: приверженцев большевиков и их противников. Между этими двумя лагерями из-за узников,. ожидавших своей участи, часто вспыхивали ожесточенные споры, попой доходившие до драк. Со мною сидели бывшие министры Временного правительства Карташов и Терещенко. В течение нескольких месяцев, перешедшие на сторону нового режима охранники грозили нам расправой. Новый комендант крепости некто Павлов до революции служил в какой-то невзрачной канцелярии и попался на взятках. Трезвым мы его никогда не видели. Теперь в нем проснулись дикие инстинкты – самодур дорвался до власти, в его руках находились наши жизни. На закон ему было глубоко плевать, да и о каких законах могла идти речь, если во всей России царили произвол и беззаконие пьяной матросни и неграмотных рабочих. Самосуды охранников, между прочим. Начались еще при Керенском и продолжились при Ленине и Троцком. О Сталине вообще тогда мало кто слышал. Мы знали о расправе, учиненной над переправленными из тюрьмы в больницу Кокошкиным. За время, проведенное, в тюрьме, я навидался много чужого горя. Я понял, что многим заключенным попросту мстят из-за чуждых политических взглядов. Мне, революционеру, особенно больно было сознавать, что бессмысленные жестокости и издевательства над узниками совершались под знаменем борьбы за социализм. В Крестах погибла и моя вера в Россию. Вырвался я из тюрьмы случайно. В марте 18 года. За печать в старом губернском паспорте ответственный по надзору за выезжающими за границу взял с меня взятку 200 рублей. Россия продавалась большевиками всюду: министерствах, банках, судах, тюрьмах. В расплодившихся, как тараканы, каких-то комиссиях. Я вноввь становился эмигрантом, как это было в первый раз при Александре III, и второй – при Николае. Я уезжал бороться с Совдепией и Народными Комиссарами, как когда-то уезжал бороться с прежними, царскими, правительствами. В Стокгольме я обратился к своим противникам с открытым письмом. В нем я писал: «С этим письмом я обращаюсь к вам, господа большевики, моим вчерашним тюремщикам… Прежние мои тюремщики были явными врагами социализма и свободы и держали меня годы в тюрьме именно за то, что я боролся с ними за социализм и свободу… Вы держали меня в тех же самых тюрьмах, но… прикрываетесь дорогим для меня знаменем социализма и свободы. Этого без протеста я оставить не могу… Вырвавшись из вашей тюрьмы, я за границей на свободе буду продолжать мою борьбу с вами, какую я раньше вел долгие годы здесь же в эмиграции с правительством Николая II и его жандармами…В нашей среде есть лица аморальные, способные на клевету и воровство, на убийство, но я не мог вообразить, чтобы вы были способны собрать вокруг себя тот букет уголовных типов, какой вы на самом деле собрали в Смольном…Ленин, Троцкий, Луначарский не раз публично заявляли, что они окружены жульем… Среди большевиков вор сидит на воре и вор вора вором погоняет! Такого воровства. Такого казнокрадства, вымогательства, грабежа, шантажа, какой был был и царит до сих пор вокруг Ленина и Троцкого в их Смольном, в их судах, в их тюрьмах Россия не только никогда не знала, но едва ли кто мог себе представить, что оно вообще возможно при каком-нибудь из самых подлых, грабительских режимах… Ленин как-то сказал, что на одного настоящего большевика приходится 60 дураков и 39 мошенников. По поводу такой ленинской статистики спорить не буду: 60 ли дураков и 39 мошенников или наоборот… но в общественных делах для большевиков не существует общечеловеческой морали. Они знают только мораль готтентотовскую: хорошо то, что для меня хорошо, дурно то, то, что для меня дурно. Для них выше всего – их партия, и даже не партия, а их организация. Выше организации существуют только личные интересы и личные планы вожаков… Во внепартийных делах большевики люди вполне аморальные: они люди без совести, они люди без чести, без сознания ответственности за свои поступки. Они люди без сердца. Для них не существует чужого горя. Право, справедливость для них пустые слова. В политике большевики прежде всего лжецы. На их слова вы никогда не можете положиться… Стояли за свободу печати, а явились такими цезарями и гонителями печати, каких никогда не видела Россия! Были против тюрем, а превратились в страстных любителей тюрем и стали сотнями держать людей в в тюрьмах без суда и допроса! Говорили о мире – дали войну, охватившую всю Росси! Говорили о хлебе – дали народу камень!.. вы в полгода развалили Россию и всю ее нарядили в траур! Вы не только залили Россию кровью… вы осквернили вашим прикосновением великую нашу революцию! Вы дали повод для многих связать социализм с понятием лжи, воровства, убийства!.. Но мы докажем, что за ваши преступления ответственность падает не на социализм, а лично на вас большевиков, на ваших вожаков… Уйдите скорей!.. Для страны будет счастьем, если вы уйдете от власти. Хотя бы днем раньше… Избавьте Россию от себя!»… На что я рассчитывал? Что большевики прислушаются к моим призывам и добровольно отдадут власть? Конечно, нет, наивность во мне не ночевала. Нет, мне необходимо было выговориться, излить свою боль, оплакать Россию, повергнутую варварами в прах. Таи же, в Стокгольме, я осознал весь трагизм своего положения – мне никогда больше не позволят вернуться на родину, я умру на чужбине… Через некоторое время я выехал в париж и как в начале своего пути занялся издательской деятельностью – печатал на русском языке свободные журналы и исторические сборники. Словом и делом продолжал свою непримиримую борьбу с провокацией, от кого бы она не исходила. С приходом в Германии к власти нацистов по Европе стал разгуливать призрак антисемитизма. Чтобы доказать существование «всемирного еврейского заговора», Гитлер и Розенберг вытащили на свет из казалось бы канувших в забвение «Протоколы сионских мудрецов» - фальшивку, сфабрикованную в конце XIX века русскими антисемитами, тайными агентами царской полиции. Во всех грехах человеческих «Протоколы» винили евреев. Только дремучие, невежественные люди могли поверить этим безумным шизофреническим идеям. Мало кто знал, что русская охранка совершила заведомый подлог, украв схему масоно-еврейского заговора у французских антисемитов Гужено-де Муссо, Дрюмона и других нечистых на руку авторов, разрабатывавших эту тему. Потому что антисемитизм – явление не специфически русское. В России его стали культивировать, когда на престол взошел Александр Ш. То прежде всего проявилось в погромах, которые происходили при явном попустительстве местных властей. Некоторые критики большевизма утверждают, что в этом движении и до переворота 17 года и после него участвовало много евреев. Это действительно так, но необходимо уточнить, что все они – евреи-большевики - это люди, порвавшие со своей национальной средой, со своей верой. Это так называемые евреи-интернационалисты. Среди большевиков не было евреев, связанных прочными узами со своей национальной историей и своим народом. «Протоколы сионских мудрецов» все же начали свое шествие по миру. Тогда евреи города Берна решили разоблачить фальшивку официально – в судебном порядке. Я присутствовал на втором суде, состоявшемся в 1934 году. Швейцарский суд записал в своем определении, что никакого мирового еврейского заговора не существовало, как не было никогда и какой-либо еврейской организации, пытавшейся составить такой заговор. Там, в Берне, я еще раз убедился, что рьяные защитники подлинности «Протоколов» либо люди, злобно настроенные против евреев, неспособные к беспристрастной оценке, либо обыкновенные заурядные клеветники, сознательно пользующиеся заведомо ложными документами для своей антисемитской пропаганды. Вернувшись в Париж, я начал писать книгу, в которой разоблачал фальшивое происхождение «Протоколов сионских мудрецов» и те человеконенавистнические идеи, которыми был пронизан этот гнусный антисемитский памфлет… Я продолжал жить верой в идеалы свободы, права и демократии, а на моей родине продолжалась беспощадная борьба с народом и даже учинялись расправы с бывшими вождями. С большим опозданием доходили до меня советские газеты. Когда я читал в «Правде» и «Известиях», что «Троцкий, Каменев, Зиновьев – предатели Родины, провокаторы… Пятаков, Сокольников, Рыков – бешеные фашистские псы, троцкистко-бухаринские бандиты… Бухарин, Раковский, Ягода – гнусные подонки человечества… Никакой пощады врагам! Смерть шпионам-провокаторам!» я не верил своим глазам. Бросился в национальную библиотеку. Судорожно листал подшивку «Общего дела», которое издавал в 17 году: «Ленин, Троцкий, каменев – предатели родины… Дзержинский, Зиновьев, Парвус – убийцы… Крыленко, Коллонтай, Радек – палачи! Проклятье вам большевики!..» Оглушенный, я сидел в чистом, уютном читальном зале – некоторые из большевиков, которых я клеймил как провокаторов, предателей и убийц фигурировали ныне на московских процессах как провокаторы и изменники родины. Но Сталин организовал над ними не справедливый суд, а расправу, пародию на беспристрастное судебное разбирательство, подобным тем, какие они сами учиняли в свое время над десятками тысяч своих политических противников. Сначала бывших соратников пытали в ГПУ, затем Вышинский, этот бывший меньшевик, всю жизнь боявшийся своего разоблачения и потому верно служивший лишь одному человеку - Сталину, втоптал их в грязь, заставив клеветать на самих себя. Какая ирония истории! Конечно же, я не поверил, что они были иностранными шпионами, находившимися на содержании иностранных разведок. Все это было шизофренической блажью Генсека. Но и по сегодняшний день я не сомневаюсь, что они были двурушниками и предателями до Октября 17, когда боролись за власть, и позднее, когда держали ее в руках. На западе мало кто может объяснить, почему нынешний вождь большевиков творит такие зверства над своими бывшими соратниками. Никто не замечает, что Сталин не проявил в этих процессах ничего такого, чего бы сами ныне казненные Зиновьев, Бухарин или Пятаков не совершали с небольшевиками. И почему-то предпочитают молчать, что одновременно с уничтожением своих соратников, Сталин продолжает уничтожать сотни тысяч ни в чем не повинных людей, отправляя их в тюрьмы и концлагеря. Умаю, что участники московских процессов получили по заслугам – свои от своих! Но справедливость восторжествует только тогда, когда Немезида покарает всех большевистских вождей – больших и малых. …В больнице близ Парижа я вспоминаю свою жизнь. Видимо, это связано с тем, что мне уже отсюда не выйти…Я издавал журналы, газеты, боролся с провокаторами. Дурно ли я все это делал или хорошо – другой вопрос. Но все, что я ни делал, я делал для России и никогда ответственность за свои поступки не перелагал ни на какие партии, ни на отдельные лица. Так сложилась моя жизнь, вернее, так я ее сознательно сложил собственными руками. В детстве я много молился, прикладывался к иконам, ходил в церковь и ставил свечи. Однажды в Москве, в Успенском соборе, в одном из церковных приделов, мне, мальчишке. Дали приложиться к гвоздю, который вбивали в тело Христа. Я был потрясен. Мальчишка возмечтал о монашестве, а стал революционером. Может, я совершил ошибку. Не знаю. Не знаю… Но перед тем, как забыться коротким тревожным сном, у меня перед глазами проходят не те провокаторы, которых я разоблачил на протяжении своей жизни, а стоит железный более четверти дюйма гвоздь с запекшейся кровью… Материал предоставлен для публикации в ХРОНОСе автором. Здесь читайте:Бурцев Владимир Львович (биографические материалы). Протокол допроса В.Л. Бурцева, 3 августа 1917 г. Азеф Евно Фишелевич (биографические материалы). Кто делал две революции 1917 года (биографический указатель). "Провокаторы" в революционном движении (биографический указатель).
|
|
СТАТЬИ НА ИСТОРИЧЕСКИЕ ТЕМЫ |
|
Проект ХРОНОС существует с 20 января 2000 года,на 2-х доменах: www.hrono.ru и www.hronos.km.ru,редактор Вячеслав РумянцевПри цитировании давайте ссылку на ХРОНОС |
