   |
| |
 |
Геннадий Евграфов |
СТАТЬИ НА ИСТОРИЧЕСКИЕ ТЕМЫ |
|
XPOHOCБИБЛИОТЕКА ХРОНОСАИСТОРИЧЕСКИЕ ИСТОЧНИКИБИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬГЕНЕАЛОГИЧЕСКИЕ ТАБЛИЦЫСТРАНЫ И ГОСУДАРСТВАИСТОРИЧЕСКИЕ ОРГАНИЗАЦИИЭТНОНИМЫРЕЛИГИИ МИРАСТАТЬИ НА ИСТОРИЧЕСКИЕ ТЕМЫМЕТОДИКА ПРЕПОДАВАНИЯКАРТА САЙТААВТОРЫ ХРОНОСА |
…И БЕЗДНЫ МРАЧНОЙ НА КРАЮ(Один эпизод из жизни Ф.М. Достоевского. Документы, письма, комментарии) Все, все, что гибелью грозит,
Ф.М.Достоевский. Художник М.Ройтер, 1847 г. «У Тихона не печатать»Новый 1871 год журнал “Русский вестник” открывал новым романом Достоевского “Бесы”. Вся читающая Россия замерла в предвкушении. Еще была жива в памяти ожесточенная полемика вокруг “Преступления и наказания”, вызвавшего восхищение одних и неприятие других. И читатели знали, что писатель всегда затрагивает самый больной нерв современной жизни и поэтому всегда злободневен. Но за злободневновстью у этого автора таилось и вечное, отличавшее его от посредственных беллетристов. Человек Достоевского всегда решал “последние вопросы”, стоял над бездной, смирялся и вновь бросал вызов даже не судьбе – Богу. Искушенные почитатели его таланта много ожидали от нового
романа-предостережения, сюжет которого строился на известном всей Москве
убийстве революционером
Нечаевым студента Иванова в
Петровском парке, и уже успели ознакомиться с первой и второй частями
“Бесов”, как разразился скандал. Набранная в корректуре глава “У Тихона” с
исповедью одного из главных героев Ставрогина, мыслившаяся писателем как
идейный и композиционный центр романа, была отвергнута редакцией журнала.
Издатель “Русского вестника” не захотел печатать главу, где шла речь о
растлении ребенка и просил ее переделать. “Мне кажется, - писал он в письме к Любимову, - то, что я вам выслал (речь идет о 1-ой главе “У Тихона” и 3 малых главах – Г.Е.) теперь уже можно напечатать. Все очень скабрезное выкинуто, главное сокращено, и вся эта полусумасшедшая выходка достаточно обозначена, хотя еще сильнее обозначится впоследствии. Клянусь Вам, - продолжал писатель, - я не мог не оставить сущности дела. Это целый социальный тип (в моем убеждении) наш тип, русский, человека праздного, не по желанию быть праздным, а потерявшего связи со всем родным и, главное, веру, развратного из тоски (везде выделено Ф. М. Достоевским – Г.Е.) – но совестливого и употребляющего страдальческие судорожные усилия, чтобы обновится и вновь начать верить. Рядом с нигилистами это явление серьезное. Клянусь, что оно существует в действительности. Это человек, не верующий вере наших верующих и требующий веры полной совершенно иначе…” Но и в переделанном виде главу редакцию не устроила – журнал продолжил публикацию вызывавшего жгучий интерес романа без нее.
У Тихона(отрывок из первоначального текста, не вошедшей в роман главы) …Как только кончились три дня, я воротился в Гороховую. Мать куда-то собралась с узлом; мещанина, разумеется, не было. Остались я и Матреша. Окна были заперты. В доме все жили мастеровые, и целый день изо всех этажей слышался стук молотков или песни. Мы пробыли уже с час. Матреша сидела в своей каморке, на скамеечке, ко мне спиной и что-то копалась с иголкой. Наконец вдруг тихо запела, очень тихо; это с ней иногда бывало. Я вынул часы и посмотрел, который час, было два. У меня начинало биться сердце. Но тут я вдруг спросил себя: могу ли остановить? и тотчас же ответил себе, что могу. Я встал и начал к ней подкрадываться. У них на окнах стояло много герани, и солнце ужасно ярко светило. Я тихо сел подле на полу. Она вздрогнула и сначала неимоверно испугалась и вскочила. Я взял ее руку и тихо поцеловал, принагнул ее опять на скамейку и стал смотреть в глаза. То, что я поцеловал у ней руку, вдруг рассмешило ее, как дитю, но только на одну секунду, потому что она стремительно вскочила в другой раз, и уже в таком испуге, что судорога прошла по лицу. Она смотрела на меня до ужаса неподвижными глазами, а губы стали дергаться, чтобы заплакать, но все-таки не закричала. Я опять стал целовать ей руки, взяв ее к себе на колени, целовал ей лицо и ноги, она вся отвернулась и улыбнулась как от стыда, но какою-то кривою улыбкой. Все лицо вспыхнуло стыдом. Я что-то все шептал ей. Наконец вдруг случилось такая странность, которую я никогда не забуду и которая привела меня в удивление: девочка обхватила меня за шею руками и начала вдруг ужасно целовать сама. Лицо ее выражало совершенное восхищение. Я чуть не встал и не ушел – так это было мне неприятно в крошечном ребенке – от жалости. Но я преодолел внезапное чувство моего страха и остался. Когда все кончилось, она была смущена. Я не пробовал ее разуверить и уже не ласкал ее. Она глядела на меня, робко улыбаясь. Лицо ее мне показалось вдруг глупым. Смущение быстро с каждою минутою овладевало ею все более и более. Наконец она закрыла лицо руками и стала в угол к стене неподвижно. Я боялся, что она опять испугается, как давеча, и молча ушел из дому. Полагаю, что все случившееся должно было ей представиться окончательно как беспредельное безобразие, со смертным ужасом. Несмотря на русские ругательства, которые она должна была слышать с пеленок, и всякие странные разговоры, я имею полное убеждение, что она еще ничего не понимала. Наверно ей показалось в конце концов, что она сделала неимоверное преступление и в нем смертельно виновата, - «Бога убила»…
Домашние чтения«Исповедь Ставрогина» Достоевский читал своим друзьям К.П. Победоносцеву, А. И. Майкову и некоторым другим лицам. Потекли различные слухи, строились всевозможные предположения. В числе слушателей оказался и Николай Николаевич Страхов, философ, публицист и литературный критик, один из ведущих сотрудников журналов «Время» и «Эпоха», издававшимися братьями Достоевскими в 60-е годы. В 1883 году, через несколько лет после смерти Федора Михайловича, Страхов пришлет Льву Николаевичу Толстому, с которым состоял в переписке, «Биографию, письма и заметки из записной книжки» *) Ф. М. Достоевского, составленную им совместно с критиком Орестом Миллером по просьбе вдовы писателя. В книге содержались и воспоминания самого Страхова, может быть, лучшие из всех, что написаны о Достоевском. Через некоторое время яснополянский затворник получает вдогон и письмо Страхова, напрочь противоречащее его же собственному мемуару. («Широк человек, - совсем по другому поводу и имея в виду отнюдь не Страхова, обмолвится как-то Достоевский. – Я бы сузил».)
Голос из могилы(из письма Н.Н. Страхова Л. Н. Толстому)
Напишу Вам, бесценный Лев Николаевич, небольшое письмо, хотя тема у меня богатейшая. Но и нездоровится, и очень долго бы было вполне развить эту тему. Вы, верно, уже получили теперь Биографию Достоевского – прошу Вашего внимания и снисхождения – скажите, как Вы ее находите. И по этому-то случаю хочу исповедаться перед Вами. Все время писанья я был в борьбе, я боролся с подымавшимся во мне отвращением, старался подавить в себе это дурное чувство, пособите мне найти выход. Я не могу считать Достоевского ни хорошим, ни счастливым человеком (что, в сущности, совпадает). Он был зол, завистлив, развратен, и он всю жизнь провел в таких волнениях, которые делали его жалким и делали бы смешным, если бы он не был при этом так зол и так умен. Сам же он, как Руссо, считал себя лучшим из людей и самым счастливым. По случаю Биографии я вспомнил все эти черты. В Швейцарии, при мне, он так помыкал слугою, что тот обиделся и выговорил ему: «Я ведь тоже человек!» Помню, как тогда же мне было поразительно, что это было сказано проповеднику гуманности и что тут отозвались понятия вольной Швейцарии о правах человека. Такие сцены бывали с ним беспрестанно, потому что он не мог удержать своей злости. Я много раз молчал на его выходки, которые он делал совершенно по-бабьи, неожиданно и непрямо; но и мне случалось раза два сказать ему очень обидные вещи. Но, разумеется, в отношении к обидам он вообще имел перевес над обыкновенными людьми и всего хуже то, что он этим услаждался, что он никогда не каялся до конца во всех своих пакостях. Его тянуло к пакостям, и он хвалился ими. Висковатов стал мне рассказывать, как он похвалялся, что… в бане с маленькой девочкой, которую привела ему гувернантка. Заметьте при этом, что при животном сладострастии у него не было никакого вкуса, никакого чувства женской красоты и прелести. Это видно в его романах. Лица, наиболее на него похожие, - это герои «Записок из подполья», Свидригайлов в «Преступлении и наказании» и Ставрогин в «Бесах». Одну сцену из Ставрогина (растление и пр.) Катков **) не хотел печатать, а Достоевский здесь ее читал многим. При такой натуре он был очень расположен к сладкой сентиментальности, к высоким гуманным мечтаниям – его направление, его литературная музыка и дорога. В сущности, впрочем, все его романы составляют самооправдание, доказывают, что в человеке могут ужиться с благородством всякие мерзости. Как мне тяжело, что я не могу отделаться от этих мыслей, что не умею найти точки примирения! Разве я злюсь? Завидую? Желаю ему зла? Нисколько: я только готов плакать, что это воспоминание, которое могло бы быть светлым – только давит меня! Припоминаю ваши слова, что люди, которые слишком хорошо нас знают, естественно, не любят нас. Но это бывает и иначе. Можно при близком знакомстве узнать в человеке черту, за которую ему будешь все прощать. Движение истинной доброты, искра настоящей сердечной теплоты, даже одна минута настоящего раскаяния – может все загладить; и если бы я вспомнил что-нибудь подобное у Достоевского, я бы простил его и радовался бы на него. Но одно возведение себя в прекрасного человека, одна головная и литературная гуманность –Боже, как это противно! Это был истинно несчастный и дурной человек, который воображал себя счастливцем, героем и нежно любил одного себя. Так как я про себя знаю, что могу возбуждать сам отвращение, и научился понимать и прощать в других это чувство, то я думал, что найду выход и по отношению к Достоевскому. Но не нахожу и не нахожу!! Вот маленький комментарий к моей Биографии (выделено везде Н. Н. Страховым – Г.Е.); я бы мог записать и рассказать и эту сторону в Достоевском, много случаев рисуются мне гораздо живее, чем то, что мною описано, и рассказ вышел бы гораздо правдивее; но пусть эта правда погибнет, будем щеголять одною лицевою стороною жизни, как мы это делаем везде и во всем!
«Идейная любовь»
Она хорошо помнила тот холодный осенний день далекого, давно растаявшего в вечности 1866 года, когда совсем молоденькой девушкой (ей было всего20 лет) постучалась в дверь к уже известному пожилому 45-летнему писателю. За спиной начинающей стенографистки были гимназические курсы да модные в ту пору «идейные искания», которые были присущи молодому поколению 60-х годов. За плечами боготворимого ею автора «Бедных людей» – участие в революционном кружке Петрашевского, отмененная указом царя прямо на эшафоте казнь, сибирская каторга и литературная слава. Федор Михайлович диктовал ей «Игрока», и ей казалось странным, что он сам переживает все чувства, которые испытывал главный герой этого небольшого романа. Тогда она еще ничего не знала о психологии литературного творчества («Мадам Бовари - это я!»), не знала и о фактической подоплеке «Игрока» (главную героиню Полину Достоевский писал со своей любовницы Аполлинарии Сусловой, попортившей ему - впоследствии и Василию Розанову - немало крови). Работа с Достоевским была не из легких – роман двигался медленно, жестокосердная Полина мучила несчастного от любви главного героя романа Алексея Петровича, он страдал и от любви же начинал ненавидеть эту женщину. Анна не понимала, что любовь может быть и такой, но чутким женским сердцем сразу же поняла, что речь идет о муках самого Федора Михайловича, о его несчастной любви к Сусловой – к тому времени он успел поведать ей свои сердечные тайны. Так или иначе роман был завершен к обещанному издателю сроку - 29 октября. А через две недели он просил ее руки. Она, не задумываясь, ответила согласием. Достоевский был счастлив чрезвычайно и не скрывал этого. Он нашел то, что давно искал – покорную, благоговеющую жену, готовую ради него на все. Но любовь Анны первое время замужества была «головной», больше «идейной», нежели чувственно-эмоциональной. Она преклонялась перед ним, жалела его, обделенного в свое время радостью и счастьем. И искренне пыталась дать ему и то, и другое. Но суровая реальность чуть не опрокинула все построения молодой женщины. Слишком сложным человеком был Федор Михайлович Достоевский для совместной – семейной жизни. Слишком большим был интеллектуальный разрыв между ними. Слишком большой – разница в годах. Он был старше ее ни на одну – на несколько жизней сразу. Но разрыва все же не произошло, благодаря ее буквально нечеловеческим усилиям, и брак с «дорогим, бесценным и бриллиантовым Федичкой» продолжался до самой его смерти – 14 лет. Она смирилась со всем: и с его болезненным, неуживчивым и крайне раздражительным характером, и с его подозрительностью, и с мелочными придирками. Со страстью к игре, к рулетке, когда за границей проигрывалось все, вплоть до самого последнего талера, а затем потоком шли покаянные письма и записки с просьбами о прощении. Она привыкла к его эпилептическим обморокам, которых так по началу боялась, потому что не знала, что делать, как оказать первых порах необходимую помощь. Она даже сумела победить в себе ревность к «роковой искусительнице» Аполлинарии, из-за которой он некогда оставил свои литературные занятия и тяжело болевшую (и вскоре скончавшуюся) Марию Дмитриевну Исаеву, первую жену свою, и, позабыв обо всем на свете, бросился стремглав в Париж, дабы вернуть ее из-за очередной ссоры. Она сумела стать гениальной женой гениального человека, многое перенесла за годы жизни с ним и, оставшись верной хранительницей его памяти, не могла позволить какому-то Страхову, даже с того света, порочить дорогое имя.
Убивал ли Достоевский старуху-процентщицу(ответ Н. Н. Страхову)Анна Григорьевна узнала о письме Страхова в ноябре 1913 года. Близкие
друзья осторожно интересовались, ознакомилась ли она с ним. Достоевская
отвечала – нет, но когда спрашивала, где оно напечатано, те либо
отмалчивались, либо отвечали, что не помнят. Вдова не придавала значения
этой забывчивости, поскольку полагала, что ничего, кроме хорошего, человек,
долгое время связанный с ее мужем, всегда считавший его выдающимся писателем
и одобрявший его общественную деятельность, написать не мог. И жестоко
ошиблась. Помните слова того, о ком шла речь в письме Страхова Толстому? -
«Широк человек…» Что могла она сделать в сложившейся ситуации? Когда время для публичного ответа было упущено. Когда ответ в какой-нибудь ежедневной газете мог затеряться в ворохе текущих новостей. Когда многие могли не то чтобы не обратить на него внимание – просто не прочитать. И все же, несмотря ни на что, она решила бороться. И обратилась к целому к целому ряду людей, хорошо знавших Федора Михайловича, с просьбой подписать протест против письма Страхова. И многие старые друзья ей не отказали. Академик М. А. Рыкачев, юрист А. А. Штакеншнейдер, актриса С. В. Аверкиева и другие известные российскому обществу деятели оспорили мнение корреспондента Толстого, что Достоевский был «зол и завистлив, но самое главное, опровергли его утверждение о «разврате». «С чувством искреннего негодования, - писали они, - мы, лично знавшие
покойного писателя Федора Михайловича Достоевского, прочли письмо Н. Н.
Страхова к гр. Л. Н. Толстому от 28 ноября 1883 года, напечатанное в журнале
«Современный мир», октябрь 1913 года. Но этим дело не ограничилось, и сама вдова вступилась за поруганную честь
мужа. Возражения Страхову Анна Григорьевна включила в текст своих
«Воспоминаний». Но, конечно, не мертвому, прекрасно все понимавшему в
искусстве слова критику, философу и публицисту как школьнику объясняла она
азы литературного творчества. Она обращалась к живым. Тем, кто не знал ее
великого мужа, но в силу несовершенной человеческой природы, мог наброситься
на страховское письмо. Помните у Пушкина? Что писал он Вяземскому, о
пристрастном интересе некоторой части публики (презрительно называя такую
публику – толпой), к запискам великих людей? А чем как не своеобразными
«записками» можно назвать письмо Страхова Толстому? Да и не сам ли
«знакомец» Достоевского назвал его «исповедью»? Обращаясь именно к таким читателям, вдова писателя старательно объясняла, что для художественной характеристики Ставрогина, необходимо было приписать герою какое-либо позорящее преступление. Что Катков действительно не хотел главу печатать и просил ее переделать. Что друзья мужа, выслушав в его чтении «Исповедь Ставрогина», нашли ее «чересчур реальной». И что муж с ними согласился и начал переделывать написанное. Вариантов было несколько, в одном из них присутствовала сцена в бане. Гнусное поведение героя Страхов «по злобе своей» приписал автору романа. «Со своей стороны, - подчеркивала она, - я могу засвидетельствовать, что, несмотря на иногда чрезвычайно реальные изображения низменных поступков героев своих произведений, мой муж всю жизнь оставался чуждым «развращенности». Очевидно, большому художнику благодаря таланту не представляется необходимым самому проделывать преступления, совершенные его героями, иначе пришлось бы признать, что Достоевский сам кого-нибудь укокошил, если ему удалось так художественно изобразить убийство двух женщин Раскольниковым». Аргументация вдовы и ее ирония были убийственны. Страхову это уже было все равно. Но зато множество читателей вняло голосу А. Г. Достоевской. Единственно что, она не сумела сделать – это вычеркнуть этот эпизод из истории русской литературы. Однако свою миссию вдова посчитала выполненной – имя мужа защитила, а там как Господь даст.
Месть Н. Н. С?В 1877 году Достоевский записал в свою тетрадь: «Н. Н. С/трахов/. Как критик очень похож на сваху у Пушкина в балладе «Жених», об которой говорится: Она сидит за пирогом Пироги жизни наш критик очень любил и теперь служит в двух видных в литературном отношении местах ****), а в статьях своих говорил обиняком (выделено Ф. М. Достоевским – Г.Е.), по поводу, кружил кругом, не касался сердцевины. Литературная карьера дала ему 4-х читателей, я думаю, не больше, и жа/ж/ду славы. Он сидит на мягком, кушать любит индеек и не своих, а за чужим столом. В старости и достигнув 2-х мест, эти литераторы эти литераторы, столь ничего не сделавшие, начинают вдруг мечтать о своей славе и потому становятся необычно обидчивыми. Это придает уже вполне дурацкий вид, и еще немного, они уже переделываются совсем в дураков – и так на всю жизнь. Главное в этом самолюбии играют роль не только литератора, сочинителя трех-четырех скучненьких брошюрок и целого ряда обиняковых критик по поводу, напечатанных где-то и когда-то, но и 2 казенные места. Смешно, но истина. Чистейшая семинарская черта. Происхождение никуда не спрячешь. Никакого гражданского чувства и долга, никакого негодования к какой-нибудь гадости, а, напротив, он и сам делает гадости; несмотря на свой строго нравственный вид, втайне сладострастен и за какую-нибудь жирную грубо-сладостную пакость готов продать всех и все, и гражданский долг, которого не ощущает, и работу, до которой ему все равно, и идеал, которого у него не бывает, и не потому, что он не верит в идеал, а из-за грубой коры жира, из-за которой не может ничего чувствовать. Я еще больше потом поговорю об этих литературных типах наших, их надо обличать и обнаруживать неустанно». Представляете – прочитать о себе такое? Да еще Страхову, с его философскими и литературно-критическими амбициями. Достоевский был резок и в выражениях не стеснялся – тетрадь, предназначалась не для посторонних глаз. Когда Николай Николаевич знакомился по просьбе самой Анны Григорьевны с архивом Достоевского для подготовки I тома собраний сочинений покойного, он, очевидно, обнаружил и эту запись. По всей видимости, вдова компрометирующее место не заметила или вовсе о нем забыла – вряд ли она хотела, чтобы тот, против кого эти нелицеприятные слова были направлены, да еще любезно согласившийся исполнить ее поручение, ознакомился бы с этим дневником мужа. Да от таких слов не просто взвоешь – родного отца заложишь.
А была ли «девочка»?Не исключено, что Страхов, посылая письмо Толстому, мстил Достоевскому. Он прекрасно понимал, что не может уничтожить строки, уничтожающие его не только как литератора, но и как человека. Опытный литератор Страхов не мог не предположить, что со временем, все написанное рукою гения будет опубликовано. Рано или поздно обязательно издадут и переписку другого гениального писателя. И он мог бы не только уязвить того, чьим изданием сейчас занимался, но и опорочить его перед будущими читателями. Верил ли сам Страхов в то, что рассказал Толстому - неизвестно. Известно другое. Однажды Достоевский поведал Тургеневу, с которым у него всегда были непростые отношения, о совершенном им некогда ужасном преступлении. Он должен-де покаяться, и вот, никому, кроме Ивана Сергеевича, не может довериться: «Ах, Иван Сергеевич, я пришел к вам, дабы высотою ваших этических взглядов измерить бездну моей низости!» Аристократ-западник, внимательно выслушав, вознегодовал, как такое мог совершить Д о с т о е в с к и й?! И тогда «каявшийся грешник» не без ехидства произнес: «А ведь это я все изобрел, Иван Сергеевич, единственно из-за любви к вам и для вашего развлечения». Было ли это неудачной мистификацией или нет, однако барин-Тургенев все же поверил, что это выдумки этого Достоевского. Но тема растления маленько девочки не оставляла в покое воображение Достоевского – она мучила его постоянно. Однажды (в конце 70-х годов, как раз во время работы над «Бесами») в салоне А. Д. Философовой, как всегда погруженный в свои мысли писатель воскликнул: «Самый ужасный, самый страшный грех – изнасиловать ребенка. Отнять жизнь – это ужасно, но отнять веру в красоту любви еще более страшное преступление». И затем Федор Михайлович поведал один случай из своего детства. В больнице, где работал его отец-врач и где проживала семья, он играл как-то с дочерью не то кучера, не то повара – хрупким грациозным ребенком лет 9. Когда она видела цветок, пробивающийся меж камней, то всегда говорила: «Посмотри, какой красивый, какой добрый цветочек!» И вот какой-то негодяй изнасиловал эту девочку, и она умерла, истекая кровью. «Помню, - передает рассказ Достоевского одна из посетительниц салона З. А. Трубецкая, - меня послали за отцом в другой флигель больницы, прибежал отец, но было уже поздно. Всю жизнь это воспоминание меня преследует, как самое ужасное преступление, как самый страшный грех, для которого прощения нет и быть не может, и этим самым страшным преступлением я казнил Ставрогина в «Бесах».
Взгляд со стороны(из работы Зигмудна Фрейда «Достоевский и отцеубийство»)
Примечания автора:*) Ф. М. Достоевский. ПСС, т.I. Биография, письма и заметки из записной книжки. СПб.,1883 **) М. Н. Катков – издатель и редактор «“Русского вестника». (с ХРОНОСе см. статью Катков Михаил Никифорович) ***) Из письма А. С. Пушкина к П. А. Вяземскому: «…Зачем жалеешь ты о потери записок Байрона? Черт с ними! Слава Богу, что потеряны. Он исповедался в стихах, невольно, увлеченный восторгом поэзии… Мы знаем Байрона довольно. Видели его на троне славы, видели в мучениях великой души, видели в гробе посреди воскресающей Греции. Охота тебе видеть его на судне. Толпа жадно читает исповеди, записки, ets., потому что в подлости своей радуется унижению высокого, слабостям могущего. При открытии всякой мерзости она в восхищении он мал, как и мы, он мерзок, как и мы! (Выделено Пушкиным – Г. Е.). Врете подлецы: он мал и мерзок не так, как вы, – иначе…” ****) С 1873 года Н. Н. Страхов служил библиотекарем в юридическом отделе Публичной библиотеки Петербурга, а с 1874 года состоял членом ученого совета Министерства народного просвещения. *****) См. дискуссию об этом – Стефан Цвейг: «… он не останавливался перед преградами мещанской морали и никому точно не известно, насколько он в своей жизни преступил границы права, в какой степени преступные инстинкты его героев воплотились у него в действие». /Три мастера, 1920 г./ - примечание З. Фрейда. Примечания ХРОНОСа:Иванов, Иван. Студ. Петровской акад., убит 21 ноября 1869 г. по инициативе Нечаева за нежелание беспрекословно подчиниться и угрозу отделиться и составить собственную организацию. В убийстве, кроме Нечаева, участвовали П. Успенский, А. Кузнецов, И. Прыжов и Н. Николаев, приговоренные в 1871 г. к каторге. (в ХРОНОСе см. их биографии в указателе имен Члены "Народной Воли" и др.) Материал предоставлен для публикации в ХРОНОСе автором. Здесь читайте:Достоевский Федор Михайлович (биографические материалы и публикации). Достоевская (Сниткина), Анна Григорьевна (1846-1918), жена Ф.М.Достоевского. Корнейчук Дмитрий. - В любви он хотел понимания. Личная жизнь Федора Достоевского: женские мотивы. - 14.05.2006. Геннадий ЕВГРАФОВ - Любовь и рулетка - 21.07.2006
|
|
СТАТЬИ НА ИСТОРИЧЕСКИЕ ТЕМЫ |
|
Проект ХРОНОС существует с 20 января 2000 года,на 2-х доменах: www.hrono.ru и www.hronos.km.ru,редактор Вячеслав РумянцевПри цитировании давайте ссылку на ХРОНОС |
Страхов
умер в 1896 году.
Письмо
стало известно широкой публике через 30 лет после его написания. Читатели
прочитали его с нескрываемым интересом, оно было похлеще самих романов
автора, о котором шла речь, и ужаснулись – разразился
общественно-литературный скандал.
…Нам
представляется отталкивающим рассматривание Достоевского в качестве грешника
или преступника… Выявить подлинную мотивацию преступления недолго: для
преступника существенны…безграничное себялюбие и деструктивная сильная
склонность; общим для обеих черт и предпосылкой их проявлений является
безлюбовность, нехватка эмоционально-оценочного отношения к человеку. Тут
сразу вспоминаешь противоположное этому у Достоевского – его большую
потребность к любви и его огромную способность любить, проявившуюся в его
сверхдоброте и позволявшую ему любить и помогать там, где он имел право
ненавидеть и мстить – например, по отношению к первой жене и ее любовнику.
Но тогда возникает вопрос – откуда приходит соблазн причисления Достоевского
к преступникам? Ответ – из-за выбора его сюжетов, это преимущественно
насильники, убийцы, эгоцентрические характеры, что свидетельствует о
существовании таких склонностей в его внутреннем мире, а также из-за
некоторых фактов жизни: страсти…к азартным играм, может быть, сексуального
растления девочки/«Исповедь»/ 