|
|
Геннадий Евграфов
"...Ничего не боюсь"
Рассказывали, что когда в салон Мережковских привели
Сергея Есенина - новую
восходящую звезду в Северной столице,
Гиппиус, холодная и
непроницаемая, затянутая во что-то черное, вышла навстречу поэту, поднесла
свой лорнет (с которым почти никогда не расставалась) к глазам и,
вглядевшись в облик гостя, бесстрастно спросила: «Это что у вас за гетры
такие?».
Была зима, было холодно, но рязанский самородок, прослышанный о
чудачествах хозяйки дома, явился знакомиться в валенках не только из-за
морозов, но и для «эпатажу». «Эпатажу» не вышло…
Она сама любила фраппировать, эпатировать и лорнировать, рассматривать
окружающих через микроскоп, будь то в жизни или в литературе. Что, впрочем,
для нее было одним и тем же. Поэтому большинство литературных знакомых - ее
не любило, меньшинство, отдавая дань уму и таланту, побаивалось. Дружили
немногие. И сохраняли верность, как, например, Савинков или Злобин, до конца
жизни. Своей или ее.
Портрет художника
 Разные
современники по-разному (и в разные годы) оставили для потомства описание ее
портрета. В этих описаниях переплелись и личные, и литературные отношения. И
восприятие тех, кто о ней писал. И, конечно же, время и место.
Вот какой впервые (в 1901 году) в редакции журнала «Мира искусств» увидел ее
– Зинаиде Николаевне было 32 года - совсем еще молодой, почти всегда
пребывающий в экзальтации, Андрей Белый: «…из качалки сверкало; З. Гиппиус
точно оса в человеческий рост, коль не «остов пленительницы» (перо – Обри
Бердслея); ком вспученных красных волос (коль распустит - до пят) укрывал
очень маленькое и кривое какое-то личико; пудра и блеск от лорнетки, в
которую вставился зеленоватый глаз; перебирала граненые бусы, уставясь в
меня, пятя пламень губы, осыпаяся пудрою; с лобика, точно сиящий глаз,
свисал камень: на черной подвеске; с безгрудой груди тарахтел черный крест;
и ударила блесками пряжка с ботиночки; нога на ногу; шлейф белого платья в
обтяжку закинула; прелесть ее костяного, безбокого остова напоминала
причастницу, ловко пленяющую сатану».
А вот какой запомнилась Гиппиус (З. Н. шел уже 48 год) другой современнице,
острой и наблюдательной Нине Берберовой в середине 20-х годов у Винаверов,
чья гостиная в огромной квартире, так напоминавшей петербуржскую, служила
одним из салонов русского литературного Парижа: «Положив ногу на ногу и
закинув голову, слегка прикрывая веками свои близорукие глаза (ставшие к
старости косыми), она играла лорнеткой, слушая Маклакова… Она всегда любила
розовый цвет, который «не шел» к ее темно-рыжим волосам, но у нее были свои
критерии, и то, что в другой женщине могло показаться странным, у нее
делалось частью ее самой. Шелковый, полупрозрачный шарф струился вокруг ее
шеи, тяжелые волосы были уложены в сложную прическу. Худые маленькие руки с
не накрашенными ногтями были сухи и безличны, ноги, которые она показывала,
потому что всегда одевалась коротко, были стройны, как ноги молодой женщины
прошлых времен. Бунин, смеясь, говорил, что у нее в комоде лежит сорок пар
розовых шелковых штанов и сорок розовых юбок висит в платяном шкафу. У нее
были старые драгоценности, цепочки и подвески, и иногда… она появлялась с
длинной изумрудной слезой, висевшей на лбу на узкой цепочке между бровями.
Она, несомненно, выработала в себе две внешние черты: спокойствие и
женственность. Внутри она не была спокойна. И она не была женщиной».
Если Берберова утверждала, что Гиппиус «не была женщиной» (понятно в каком
смысле), то Георгий Адамович, один из самых известных критиков русского
парижского зарубежья, назвал ее в одном из своих очерков «женщиной ручной
выделки»: «Как часто случается даже с самыми опытными писателями, Гиппиус не
замечала у себя того, что за чужой подписью заставило бы ее усмехнуться или
поморщиться. Исключением из общего правила она в этом смысле не была… Но
человеком была все-таки исключительным, хотя и нелегко объяснить, в чем
именно. В небесной мастерской своей Господь Бог как будто удостоил ее
«ручной выделки», выпуская огромное большинство людей пачками и сериями, без
особых индивидуальных различий». От себя добавим: нам кажется, что Адамович
все же ошибался, отделяя в Гиппиус «человеческое» от «литературного». На наш
взгляд это в З. Н. составляло единое целое. Литература для нее была жизнью,
жизнь – литературой.
Прошло всего лишь каких-то четверть века, а казалось, почти вся жизнь:
встреча с Дмитрием Сергеевичем Мережковским, первые книги стихов и прозы,
литературно-критическая и общественная деятельность, три революции,
эмиграция – но Гиппиус всегда и везде оставалась Гиппиус - верной себе, не
изменяя себе никогда и ни в чем.
Это будет хорошо
Она родилась 8(20) ноября 1869 года в забытом судьбой и Богом
провинциальном городке Белеве Тульской губернии, где после окончания
юридического факультета Московского университета служил ее отец Николай,
выходец из осевшей еще в XYI веке в России немецкой семьи Адольфуса фон
Гингста, переменившего фамилию на фон Гиппиус. В январе 69-го он женился на
дочери екатеринбургского полицмейстера Анастасии, под конец осени появилась
на свет маленькая Зинаида. Отца назначали то в Тулу, то в Саратов, то в
Нежин, семья, в которой вскоре появились еще три дочери, перемещалась вслед
за ним.
В Нежине нежно цвела сирень, пахло яблоками, хрустели на зубах знаменитые
нежинские огурчики. Москва запомнилась густым колокольным звоном, кривыми
переулочками, которыми она добиралась до классической гимназии Фишера на
Остоженке, куда ее отдали родители, переехав в столицу. Но, в основном,
образование было домашним – манерам учили гувернантки, наукам – студенты.
После ранней смерти отца (в 1881 году), семья продолжала кочевать – у
Зинаиды обнаружили подозрение на туберкулез. Из Москвы переехали в Ялту, из
Ялты – в Тифлис. В Ялте гуляли по набережной, дышали целебным воздухом,
принимали морские ванны. В горбатом Тифлисе несло запахом кофе из
многочисленных кофеен, город был по-восточному экзотичен, в нем жили
грузины, русские, армяне, евреи.
В ней рано проявились литературные наклонности, она пыталась писать стихи,
вела дневник. Стихи были ученическими, подражательными, дневник был
интересен самой себе. Она полюбила живопись, увлеклась музыкой и… верховой
ездой. Лошади попадались строптивыми, но она быстро научилась справляться с
ними. В Боржоми все пили воду, а вечерами ходили танцевать в ротонду.
Зинаида расцвела, налилась статью, и высокая, золотоволосая, с зелеными,
излучающими изумрудный блеск глазами, пользовалась успехом у молодых людей.
Там же, в Боржоми, она и познакомилась с Дмитрием Мережковским, который
привлек ее внимание своей серьезностью, эрудированностью и умением говорить
«интересно – об интересном». Симпатия была взаимной, знакомство имело
последствия, и летом 1888 года произошло объяснение. В ротонде танцевали,
было душно, тесно, все толкали друг друга. Они выбрались из круга танцующих
и ушли в ночь - светлую, прохладную. Был разговор, даже не объяснение, и не
предложение, причем оба, как вспоминала позже Зинаида Николаевна,
разговаривали так, как будто давно было решено, что они женятся и что это
будет хорошо.
И это действительно было хорошо – Мережковские прожили вместе 52 года и ни
разу со дня венчания, состоявшегося 8 января 1899 года в тифлисской церкви
Михаила Архангела не расставались. Невесте минуло 19 лет, жениху было 23
года.
Сообщающиеся сосуды
Так началась жизнь вдвоем: семейная совместимая и литературная
несовместная – прожив все эти годы бок о бок, ни разу они не написали ничего
вместе. Идеи – да, часто вырабатывали вдвоем, но случалось ей и опережать в
чем-то Дмитрия Сергеевича. Она бросала зерна в унавоженную почву, он
наращивал плоть, бережно выращивал, оттачивал, придавал форму.
Многих современников этот брачно-литературный союз приводил в удивление.
Родственница Валерия Брюсова Бронислава Погорелова через десять лет после
смерти З.Н. и более полувека после запечатлевшейся на всю жизнь встречи
писала: «Вспоминается один из приездов в Москву Мережковских… Цель этого
прибытия уже заранее была известна. Дмитрий Сергеевич Мережковский совместно
с Г. Чулковым намеревался издавать религиозно-революционный журнал «Новый
Путь» и на это ему были нужны 40 000 рублей. Целый день супруги Мережковские
разъезжали по Москве. Встречи, деловые свидания, очень умные,
мистически-пророческие разговоры с рядом влиятельных, могучих москвичей.
Заодно чета Мережковских посетила Донской монастырь, где Дмитрий Сергеевич
принял участие в каком-то диспуте, на котором выступали ученые-богословы
(злые языки утверждали, что и там Мережковские - тщетно, правда, - но
пытались получить нужные деньги).
Странное впечатление производила эта пара: внешне они поразительно не
подходили друг другу. Он – маленького роста, с узкой впалой грудью, в
допотопном сюртуке. Черные, глубоко посаженные глаза горели тревожным огнем
библейского пророка. Это сходство подчеркивалось вольно растущей бородой и
тем легким взвизгиванием, с которым переливались слова, когда Д.С.
раздражался. Держался он с некоторым чувством превосходства и сыпал то
цитатами из Библии, то из языческих философов.
А рядом с ним Зинаида Николаевна Гиппиус. Соблазнительная, нарядная,
особенная. Она казалась высокой из-за чрезмерной худобы. Но
загадочно-красивое лицо не носило никаких следов болезни. Пышные
темно-золотистые волосы спускались на нежно-белый лоб и оттеняли глубину
удлиненных глаз, в которых светился внимательный ум. Умело-яркий грим.
Головокружительный аромат сильных, очень приятных духов. При всей
целомудренности фигуры, напоминавшей скорее юношу, переодетого дамой, лицо
З. Н. дышало каким-то грешным всепониманием. Держалась она как признанная
красавица, к тому же – поэтесса. От людей, близко стоявших к Мережковским,
не раз приходилось слышать, что заботами о семейном благоденствии (то есть
об авансах и гонорарах) ведала почти исключительно З. Н. и что в этой
области ею достигались невероятные успехи.»
Это взгляд со стороны. А вот взгляд изнутри - самой Гиппиус. В книге о муже
- так и названной «Дмитрий Мережковский» - писавшейся до и после его смерти,
она вспоминала: «Мы с Д. С. так же разнились по натуре, как различны были
наши биографии до начала нашей совместной жизни. Ничего не было более
различного, и внешне, и внутренне, как детство и первая юность его – и мои.
Правда, была и схожесть, единственная – но важная: отношение к матери. Хотя
даже тут полной одинаковости не было». И дальше – все о той же разнице
натур: «… разница наших натур была не такого рода, при каком они друг друга
уничтожают, а, напротив, могут, и находят между собою известную гармонию. Мы
оба это знали, но не любили разбираться во взаимной психологии». А чуть выше
– до этого: «…случалось мне как бы опережать какую-нибудь идею Д. С-ча. Я ее
высказывала раньше, чем она же должна была ему встретиться на его пути. В
большинстве случаев он ее тотчас же подхватывал (так как она, в сущности,
была его же) и у него она уже делалась сразу махровее, принимала как бы
тело, а моя роль вот этим высказыванием ограничивалась, я тогда следовала за
ним». Но было и по-другому: «Иногда случалось, что первая идея принадлежала
ему. Если я ее не понимала и была не согласна, я редко следовала за ней,
пока не убеждалась в ее правоте. Так же и он, и тогда происходили между нами
ссоры, мало похожие на супружеские». И все же, что касается религиозной
идеи, то всю жизнь они прожили той, что пришла ей в лето Господне 1905 года
и сделалась idee fixe. Это была идея о «тройственном устройстве мира». Как
всегда она поделилась ею с мужем. Он «преобразил ее в самой глубине сердца и
ума, сделав из нее религиозную идею всей своей жизни и веры - ИДЕЮ ТРОИЦЫ,
ПРИШЕСТВИЯ ДУХА И ТРЕТЬЕГО ЦАРСТВА ИЛИ ЗАВЕТА»
Они были как сообщающиеся сосуды, «плюс» на «минус» в жизни (в отличие от
математики) дал «плюс», и поэтому и сумели прожить вместе такую долгую и
такую непростую жизнь.
Но вот еще одно важное (безусловно, субъективное) наблюдение современника
(того же Г. Адамовича) для понимания личности Гиппиус: «…она была человеком
без «музыки» и хорошо это знала. «Музыка» была в нем, в Мережковском;
странная, бедная, какая-то отрешенная, не то аскетическая, не то скопическая,
но несомненная, и при их теснейшем, чуть ли не полувековом
умственно-литературном сотрудничестве, она многое от него переняла, - и,
переняв, осложнила. Она перестроила себя на его лад, но при этом осталась
собой, не поддавшись ничему, сколько-нибудь похожему на подобие «музыки»,
ничему такому, что обычно приводит к дешевой слащавости или певучести… Она
хотела «того, чего нет на свете»…умом, разумом, рассудком стремилась к тому,
чего умом, рассудком, разумом достичь нельзя…»
Dichtung und Wahrhait *)
Профессиональная литературная жизнь Зинаиды Гиппиус началась незадолго до
свадьбы, когда в 12 книжке журнала «Северный вестник» за 1888 год появилась
первая поэтическая публикация – два стихотворения, подписанные инициалами
З.Г. Но это был еще «не поэт – Зинаида Гиппиус», это был «Надсон в юбке».
Вообще вся ранняя поэзия З.Г. окрашена в тона, характерные для «поколения
уставших» – поколения 1880-х годов, разочарованного в жизни, меланхолически
скорбящего, пессимистически настроенного. И, конечно, здесь не могло не
обойтись без весьма распространенных в литературе того времени мотивов –
сомнений в собственных силах, томлении по смерти (а у Гиппиус на все это
накладывался собственный отпечаток – следы недавней болезни):
Мой друг, меня сомненья не тревожат.
Я смерти близость чувствовал давно.
В могиле, там, куда меня положат,
Я знаю, сыро, душно и темно.
Но не в земле – я буду здесь, с тобою,
В дыханьи ветра, в солнечных лучах,
Я буду в море бледною волною
И облачною тенью в небесах.
И будет мне чужда земная сладость,
И даже сердцу милая печаль,
Как чужды звездам счастие и радость,
Но мне сознанья моего не жаль,
Покоя жду…Душа моя устала…
Зовет к себе меня природа-мать…
И так легко, и тяжесть жизни спала…
О, милый друг, отрадно умирать!
Название стихотворения – «Отрада». Написано оно в 1889 году. От мужского
лица (к этому приему Гиппиус будет прибегать и в дальнейшем, и не только в
стихах). Ей было всего лишь 20 лет. Она проживет еще 56. Но это так
заманчиво для поэта - в молодости писать о смерти… Однако поэзия и жизнь (в
гетевском понимании – Dichtung und Wahrhait) все же две разные вещи, и жизнь
продолжалась, как продолжалась и поэзия, как писалась и проза, и
литературно-критические статьи.
Как поэт, оригинальный, с собственным голосом, ясно различимом на фоне таких
мощных голосов, как Анненский, Брюсов, Ходасевич, Зинаида Гиппиус оформится
в первое десятилетие нового, ХХ столетия, когда религиозно-мистические
искания обретут поэтическую форму, когда напряженное духовное существование
между двумя полярными полюсами - то, что ее мучило и не находило ответа, она
сумеет передать в слове: «Мне близок Бог – но не могу молиться./Хочу любви –
и не могу любить». Когда «Я» выйдет за рамки личности и станет и миром, и
Богом (и миром, и Богом – в себе). Это хорошо поймет и почувствует
Иннокентий Анненский, тончайший лирик и проницательный критик. Разбирая ее
стихи, он напишет: «Для З. Гиппиус в лирике есть только безмерное Я, не ее
Я, конечно, не Ego вовсе. Оно – и мир, оно – и Бог; в нем и только в нем
ужас фатального дуализма; в нем – и все оправдание, и все проклятие нашей
осужденной мысли; в нем – и вся красота лиризма З. Гиппиус». Далее Анненский
цитировал ее стихотворение:
Я в себе, от себя, не боюсь ничего,
Ни забвенья, ни страсти.
Ни боюсь ни унынья, ни сна моего,
Ибо все в моей власти.
Ни боюсь ничего и в других - от других,
К ним нейду за наградой.
Ибо в людях люблю не себя, и от них
Ничего мне не надо.
О, Господь мой и Бог, пожалей ,успокой,
Мы так слабы и наги.
Дай мне сил перед ней, чистоты пред Тобой,
И пред жизнью - отваги.
И приходил к окончательному выводу: «Среди всех типов нашего лиризма я не
знаю более смелого, даже дерзкого, чем у З. Гиппиус. Но ее мысли, чувства до
того серьезны, лирические отражения ее так безусловно верны, и так чужда ей
эта разъедающая и тлетворная ирония нашей старой души, что мужская личина
этой замечательной лирики (З. Н. Гиппиус пишет про себя в стихах не иначе,
как в мужском роде), едва-ли когда-нибудь обманула хоть одного влиятельного
читателя».
Другими словами речь шла о «вселенной» поэта Гиппиус, которую не спутаешь ни
с чьей другой. Она прорывалась в стихах к самой себе, к такой, какою была.
Это могло кому-то нравиться, кому-то не нравиться, но это было. Поэтому
Анненский увидел «фатальный дуализм», а Роман Гуль – «страшное двойное
лицо». И «раздвоенность». И даже больше того – «двоедушие». А Корней
Чуковский – «манию противоречия». Гиппиус отвечать своим зоилам не хотела,
но в стихотворении «Напрасно» (1913), написанному совершенно о другом и по
другому поводу, получилось, что ответила: «Будь верен сердцу своему/Храни
его ключи».
Сильфида
И была верна, и хранила, и редко кого туда пускала. Любила всю жизнь
одного Дмитрия Сергеевича, но бывали и влюбленности. В поэта Минского или,
скажем, в известного и влиятельного в свое время литературного критика Акима
Волынского. Это ему она, в одном из писем писала: «…Я смешала свою душу с
Вашей, и похвалы и хулы Вам действуют на меня, как обращенные ко мне самой.
Я не заметила, как все переменилось…». Это от 27 февраля 1895 года. Они были
уже несколько лет знакомы «литературно», теперь роман принимал другие формы
и развивался быстро и стремительно. Уже 1 марта неприступная Зинаида
признается: «Вы мне необходимы, Вы – часть меня, от Вас я вся завишу, каждый
кусочек моего тела и вся моя душа…». Но в октябре все кончилось – когда она
из завоевателя превратилась в завоевавшую, когда она поняла, что он не
способен испытывать то, что она называла «чудесами любви», когда он уступил
ей во всем… Она была из тех женщин, что не любят, когда им уступают. Тем
более – во всем. Волынский этого не понял… и уступил. Увлечение прошло,
зависимость исчезла. Когда это произошло, он перестал ей быть интересен -
сделался антиэстетичным. Что ж, она могла прекратить отношения и по этой
причине, и не только с человеком, но и с властью, как это произойдет в 1917
году.
Волынский в своем очерке «Сильфида» запечатлеет не только облик, манеры –
внешнее, но и характер, сочетание мальчишеского и женского – попытается
проникнуть внутрь души той, которую любил. Он вспоминал: это «была
женщина-девушка, тонкая, выше среднего роста, гибкая и сухая, как
хворостинка, с большим каскадом золотистых волос. Особенно осталась в памяти
ее походка. Шажки мелкие, поступь уверенная, движение быстрое, переходящее в
скользящий бег. Глаза серые, с бликами играющего света. Здороваясь и
прощаясь, она вкладывала в вашу руку детски-мягкую, трепетную кисть с сухими
вытянутыми пальцами.… Это была женственность существенно девического
характера, с капризами и слезами, со смехом и шаловливой игрой, с внезапными
охлаждениями. Кокетливость достигала в ней высоких ступеней
художественности…Странная вещь: в этом ребенке скрывался уже тогда строгий
мыслитель, умевший вкладывать предметы рассуждения в подходящие к ним
словесные футляры, как редко кто, Гиппиус делала замечания, в особенности
стилистического характера отличавшиеся тонкостью суда и оценки… Вообще
Гиппиус была не только поэтессой по профессии. Она сама была поэтична
насквозь... Культ красоты никогда не покидал ее ни в идеях, ни в жизни…»
Через 50 лет, почти через жизнь, Гиппиус ответит: «Это был маленький еврей,
остроносый и бритый, с длинными складками на щеках, говоривший с сильным
акцентом и очень самоуверенный…».
Все давным–давно сгорело, выгорело, перегорело. Остались зола, пепел…
Тройственный союз
В начале века образовался так называемый «тройственный союз», в который
входили она, Мережковский и ближайший сотрудник «Нового пути», критик,
публицист Дмитрий Философов. Идея «тройственного устроения мира», должному
прийти на смену традиционному христианскому мироустройству, усердно
разрабатываемая Д.М. и З.Н. - на бытовом житейском уровне приняла форму
совместного проживания с близким духовно и интеллектуально Философовым.
Конечно, это был очередной эпатаж, вызов Мережковских обществу. Жизнь втроем
– общество полнилось слухами, гадало: настоящая не настоящая? А тут еще
подоспело письмо из Парижа, куда троица уехала в феврале 1906 году.
Язвительная Зинаида писала Брюсову (зная{?}, надеясь{?} - станет известно
всем), что они радуются новому оригинальному хозяйству (квартира в Париже
была дорогой и огромной), что мебели в ней всего 3 постели, что кресел
(соломенных) тоже 3 и что вообще это “новый способ троебрачности.” Но как
было на самом деле – кто знает… Известно только – из писем Философова к
Гиппиус – что влюблен он в нее никогда не был, о чувственности не шло и
речи, если что и испытывал, то только дружественный настрой. Однако
подозревал, что З.Н. в него была влюблена. Тем не менее “союз” длился
несколько десятилетий, после чего распался…
Свобода и одиночество
Зинаида Николаевна всегда стремилась быть свободной – и внешне, и
внутренне. Презирала условности, старалась быть не в быту – над бытом.
Поэтому всегда, несмотря на совместную жизнь с мужем была одинока
(внутренне), ибо свобода и одиночество две вещи нераздельные. Поэтому на
виду и вела себя подобающим образом, вызывая восхищение одних и неодобрение
других.
Она любила одеваться в мужское, как Жанна д Арк или Надежда Дурова. В
стихах, статьях говорила о себе в мужском роде, подписывалась мужскими
псевдонимами “Антон Крайний”, ”Лев Пущин”, ”Товарищ Герман”. Многих это
раздражало, некоторых пугало, третьих отталкивало. А она, не обращая
внимания ни на первых, ни на вторых, ни на третьих, (кроме Дмитрия
Сергеевича - он всегда и во всем оставался единственным авторитетом, к
голосу которого она прислушивалась), была единственно такой, какой могла
быть: внешне – спокойной и женственной, привлекающей внимание мужчин и
женщин, внутренне – мятущейся, увлекающейся мистикой “пола”, решающей
вопросы “метафизики любви”, размышляющей о Христе, церкви, живущей в
современности и современностью – для будущего.
Проза и дневник
Ее литературному таланту было узко в каких-то одних жанрово-заданных
рамках. Поэтому – и стихи, и проза. Поэтому – и публицистика, и
литературно-критические статьи.
Первый сборник ее рассказов – «Новые люди» - появился в 1896 году (до этого
времени рассказы печатались в разных журналах) и не выходил из привычного
беллетристического ряда и событием в литературе книга не стала. Очевидно,
Гиппиус нужна была новая форма для самовыражения, в стиховых рамках ей было
узко – проза давала простор для высказывания томивших ее идей, чувств,
мыслей. Но здесь она не смогла удержаться от некой заданности и даже (порой)
прямой назидательности – того, чего не терпит настоящее искусство.
Лучшей формой для литературного высказывания стала для Гиппиус форма
дневника. На протяжении 1899 - 1907 годов ее литературно-критические статьи
появлялись в журнале «Новый Путь», направление которого – неохристианское
возрождении России, вера в Третий Завет или религию Духа – разрабатывалось
Мережковскими. Собранные вместе, они составили единое целое – «Литературный
дневник», который увидел свет в 1908 году. Здесь она была не скована
никакими ограничениями, здесь она могла говорить с читателем напрямую, здесь
она могла не сдерживать свой клокочущий темперамент. И дать волю своим
симпатиям и антипатиям, любви и нелюбви. А любила она Достоевского и Чехова,
и свысока, как к босяку и плебею, относилась к Горькому и уж совсем
уничижительно-презрительно к третьеразрядным литераторам типа Баранцевича,
которых в современной ей литературе было пруд пруди.
Но «Дневник» представал перед читателем и как своеобразная летопись духовной
жизни Гиппиус, он позволял свободно говорить обо всем – и о литературе, и о
театре, и о философии, и о религии. Отпадала необходимость скрываться – как
говорили раньше – под маской «лирического героя». Героем был сам автор –
героями, те, о которых он писал. Но был и еще один существенный момент,
весьма важный для Зинаиды Гиппиус – страницы ее дневника, казалось совсем
недавно еще дышавшие современностью, теперь говорили уже о том, что было.
Настоящее стало прошлым, то есть историей, жизнью, которой жила она и
общество. Но все меняется, все движется, поэтому: «Надо уметь чувствовать
время; надо помнить, что история везде и все в истории – в движении.
Последняя мелочь – и она в истории, и она может кому-нибудь пригодиться,
если будет только на своем месте». Поэтому она не хотела отрекаться ни от
одного запятой, ни от одной строчки, ни от одного «вчерашнего дня». Что было
– то было.
Поэтому, обращаясь в предисловии (уже процитированном выше) к своим
читателям, автор утверждал: «Отрекаться от какого бы то ни было прошлого –
опасно: это отречение ведет к потере и настоящего и будущего». Это была не
просто декларация – чувство историзма было присуще Зинаиде Николаевне
Гиппиус. И все статьи «Дневника» пронизаны именно этим чувством, шел ли в
них разговор о прозе поэта (Брюсова), или о театре (Художественном), или о
пошлости в жизни и литературе. Не говоря уже о рассуждениях на темы
современного искусства, декадентах и общественности или парижских
впечатлениях.
Гиппиус не только критиковала, полемизировала, ниспровергала, но и
утверждала – свое, заветное, выношенное, то, во что верила, чем жила, что
думала, о том или ином предмете. А думала она прежде всего о главном – о
Боге и о путях, ведущих к нему. Размышляла она и об «искусстве для
искусства», высказывая мысль, что это «змея, кусающая свой хвост». Она
говорила о самых важных для человека вещах – о Жизни и Смерти, о вере и
безверии, и том, что несмотря ни на что человек живет потому, что можно
жить, потому что «человеческое в человеке живуче».
Гиппиус и черт
И еще одна важная для Гиппиус мысль прозвучала на страницах ее
«Литературного дневника»: «Черт говорит: <должно быть, как есть» Мы говорим:
должно быть, как должно быть». И только если мы так говорим, - и может
что-нибудь действительно быть. Потому что черт и тут обманывает нас, лживо
воплощая в слова свои мысли; истинное же значение слов «все должно быть, как
есть» - «все должно не быть, потому что ничего нет»
О, она хорошо знала, о чем говорила. Она давно боролась с «чертом» в своей
душе, отсюда – когда «черт» побеждал - и двойственность ее натуры,
характера, которую улавливали проницательные современники, отмечая в ней
«демоническое» начало. Но она же и мучительно пробивалась к Богу, ища его на
путях Любви, о чем и писала в одном из писем к Философову в июле 1905 года:
«Я ищу Бога-Любви, ведь это и есть Путь, и Истина, и Жизнь. От него, в Нем,
к Нему – тут начинается и кончается все мое понимание выхода, избавления»
Хам грянул
И еще у нее было то, что спасало – стихи, проза, религиозные поиски,
Дмитрий Сергеевич Мережковский. И Россия, которую она (без надрыва) любила.
Но ту, которая была, а не ту, которая стала. Революция 1905 года уже была не
ее. Октябрьский переворот 17 – тем более. «Грядущий хам», о пришествии
которого предупреждал ее муж, грянул, причем не только полез из всех
российских щелей – он пришел к власти. И уничтожил все, чему она
поклонялась. Все перевернулось – бытие, быт, старая жизнь с ее поисками
добра, гармонии, идеала. «Добро» пришло в кожаной куртке с наганом и ордером
на обыск. К «гармонии» приводила пуля в чекистском подвале. «Идеалом» стали
кровь, насилие, единомыслие.
Когда-то (в 1904) в стихотворении «Все кругом» она писала:
Страшное, грубое, липкое, грязное,
Жестко-тупое, всегда безобразное,
Медленно рвущее, мелко-нечестное,
Скользкое, стыдное, низкое, тесное,
Явно довольное, тайно-блудливое,
Плоско-смешное и тошно-трусливое,
Вязко, болотно и тинно застойное,
Жизни и смерти равно недостойное,
Рабское, хамское, гнойное, черное,
Изредка серое, в сером упорное,
Вечно лежачее, дьявольски косное,
Глупое, сохлое, сонное, злостное,
Трупно-холодное, жалко-ничтожное,
Непереносное, ложное, ложное!
Но жалоб не надо; что радости в плаче?
Мы знаем, мы знаем, все будет иначе.
Она ошиблась. Не то что не стало иначе, стихи удивительно ложились на
новую большевистскую действительность. Более того, действительность была
пострашнее стихов. Русская воля – всегда хаос и анархия. Русский бунт –
беспощаден и бессмыслен, Пушкин, как всегда, был прав. Большевики сняли все
табу, разбудили самые темные, дремлющие в человеке инстинкты. Она, в отличие
от Блока, не услышала «ни музыки революции», ни музыки в революции. Кроме
того, она никогда не была «хористкой» - не пела ни «в хоре», ни «с хором».
Она всегда была из – голосом из хора, голосом вне хора, отличным от других,
поэтому всегда слышимым, поэтому явственно различаемым на фоне других. Она
была индивидуальностью и ей было не по пути с массой. И все, что творилось в
послеоктябрьской жизни (не жизни – хаосе) - ей было не по нутру. И поэтому
она не хотела быть с теми, кто умертвил февральскую Россию. Не говоря уже –
заодно. Вопрос: со свободой, но без России был решен в пользу свободы **) –
они начали готовиться к отьезду. Туда, где не было большевиков. Туда, где не
ограничивали свободу думать, свободу говорить, свободу писать. Туда, где у
них была своя квартира. Мережковские тайно собирались в Париж.
«…билет возвращаю»
Они уезжали не столько от голода, холода, вонючих мерзлых селедок и
общественных работ – они уезжали от несвободы, они уезжали от брезгливости,
от невозможности эстетически сосуществовать с новой властью. Они покидали
«царство Антихриста», царство тотальной лжи и тотального террора. Им не
нужен был обещанный большевиками «рай», обернувшийся адом – свой билет они
отдавали его устроителям. У З.Н. все эти настроения переплавились в стихи:
Не только молока иль шеколада,
Не только воблы, соли и конфет –
Мне даже и огня не очень надо:
Три пары досок обещал комбед.
Меня ничем не запугать: знакома
Мне конская багровая нога,
И хлебная иглистая солома,
И мерзлая картофельная мга.
Запахнет, замутится суп, - а лук-то?
А сор, что вместо чаю можно пить?
Но есть продукт… Без этого продукта
В раю земном я не могу прожить.
Искал его по всем нарводпродвучам
Искал вблизи, смотрел издалека,
Бесстрашно лазил по окопным кручам,
Заглядывал и в самую чека,
Ее ж, смотри, не очень беспокой-ка:
Я только спрашивал… и все ревтройка
Неугомонный поднимала рев.
………………………………………..
И я ходил, ходил в петрокомпроды,
Хвостился днями у крыльца в райком…
Но и восьмушки не нашел - свободы
Из райских учреждений ни в одном.
Не выжить мне, я чувствую, я знаю,
Без пищи человеческой в раю:
Все карточки от Рая открепляю
И в нарпродком с почтеньем отдаю.
Стихотворение называлось «Рай». Ему был предпослан эпиграф из
Достоевского - фраза Ивана Карамазова «…почтительнейше билет возвращаю…». За
словом у Гиппиус следовал поступок – как и классический герой, она
возвращала свой билет. В декабре 1919 года Мережковские и Философов и
Злобин, бывший ее литературным секретарем с 1916 года, выехали из Петрограда
в Гомель – в январе 1920 нелегально перешли границу ***) С Совдепией было
покончено, но с собой они уносили свою Россию. В той, другой России, которую
они оставили (понимали, что навсегда), оставались Брюсов, Блок, Чуковский.
Кто-то пошел на сотрудни -чество с новой властью, новым режимом, кто - то
приспособился к совместному сосуществованию ****) Кто-то (Ходасевич,
Ремизов, Тэффи) как и они покинули родину. Кого-то (в основном, философов –
Бердяева, Шестова и др.) большевики бесцеремонно посадили на пароход и
выслали из страны. Хорошо хоть не поставили к стенке. В Варшаве, Берлине,
Париже возникли островки русской эмиграции. Мережковские до своего отъезда
во Францию (в ноябре того же 20 года) обосновались в Польше. И активно
занялись антибольшевистской деятельностью. Темперамент Зинаиды Николаевны
требовал общественного выхода. Они основали газету «Свободу», печатали
политические статьи, направленные против Советской власти, читали лекции о
положении дел в Советской России, как (чем) могли подрывали престиж первого
социалистического государства. Она была остроумна и зла и высмеивала своих
идейных врагов, не щадя никого.
Другие берега
В Париже их литературная и общественная деятельность продолжилась – они
не собирались сидеть сложа руки. Вокруг Мережковских всегда собирались люди.
Так было в Петербурге, так продолжилось и в Париже - и здесь они стали одним
из сосредоточений русской интеллектуальной жизни. По воскресеньям в их
квартире, в доме 11-бис на улице Колонель Бонне, расположенном в
фешенебельном квартале Пасси, собирались писатели и журналисты, философы и
издатели русских газет и журналов. Говорили о литературе, спорили на
политические темы, обсуждали положение в России и мире. Но вскоре эти
воскресные посиделки показались Мережковским недостаточными, и в феврале
1927 года они создали общество «Зеленая лампа». Как писал один из участников
этого общества, Ю. Терапиано, это было их «вторым предприятием»,
рассчитанным на более широкие круги русских, обосновавшихся в Париже:
«Мережковские решили создать нечто вроде «инкубатора идей», род тайного
общества, где все были бы между собой в заговоре в отношении важнейших
вопросов «воскресений» и постепенно развить внешний круг «воскресений» –
публичные собеседования, чтобы перебросить мост для распространения
«заговора» в широкие эмигрантские круги. Вот почему с умыслом было выбрано
само название «Зеленая лампа», вызывающее воспоминание петербуржского
кружка, собиравшегося у Всеволожского в начале 19-о века». Цвет «русского
Парижа» можно было увидеть на этих ставших традиционными встречах. К
Мережковским приходили «мэтры» Бунин и Ремизов и молодые поэты, критики,
публицисты Фельзен и Ю. Мандельштам, философы Бердяев и Федотов и журналисты
Бунаков-Фондаминский и Руднев. Общество просуществовало до 1939 года.
Немцы вошли в Париж 14 июня 1940 года.
Дмитрию Сергеевичу останется жить чуть больше года, Зинаиде Николаевне –
пять лет.
Но что это были за годы. Многие русские успели (кто-куда) выехать из
Франции. Мережковские остались. З. Н. записывает в дневник: «Я едва живу от
тяжести происходящего. Париж, занятый немцами…неужели я это пишу». Через две
недели гитлеровцы уже были в Биарицце. «О, какой кошмар! – восклицает она. -
Покрытые черной копотью, выскочили из ада в неистовом количестве с грохотом,
в таких же черных, закоптелых машинах… Почти нельзя вынести». Но они вынесли
и это. Как и сумели пережить в августе смерть Философова.
Но беды продолжали валиться одна за другой. Они боролись с навалившейся
старостью, с болезнями – возникли перебои с лекарствами, с голодом – порою
вся еда их состояла из кофе и черствого хлеба, с холодом – не было угля,
чтобы согреть дом, с безденежьем – французские издатели с приходом немцев
перестали платить, о заграничных – не заходило и речи. Вспоминался Петроград
17 года. В Париже 40 - было хуже. Что оставалось? Друзья, которые помогали
чем могли. Работа, которая спасала от уныния.
…Дмитрий Сергеевич Мережковский ушел из жизни 7 декабря 1941 года. Он редко
болел, продолжал много писать и умер внезапно. А она все время боялась за Д.
С. – и добоялась.
Дант в аду
После смерти мужа она замкнулась в себе, свидетельствует верный Владимир
Злобин, (остававшийся с нею до ее последнего часа) и даже помышляла о
самоубийстве – только «остаток религиозности» удерживал ее от самовольного
ухода. Но – «жить мне нечем и не для чего» - записывает она в дневник. И все
же она нашла в себе силы и продолжала жить. Утраты продолжались - в ноябре
1942 года не стало сестры Аси. В дневнике появляется запись: «С того дня в
ноябре, когда умерла Ася, я каждый час чувствую себя все более оторванной от
плоти мира (от матери)».
Зинаида Николаевна пережила мужа на пять лет, успев начать книгу о нем
(«Дмитрий Мережковский»), но не успев ее закончить. Когда она начинала
работу, она понимала, что его уход (как, впрочем, и ее самой) не за горами.
Поэтому надо было спешить. После смерти Д. С-ча она могла воскресить его
только в слове. Это единственное, что у нее осталось. Но она не успела.
«На З.Н. в церкви на отпевании (Мережковского – Г.Е.) было страшно смотреть:
белая, мертвая, с подгибающимися ногами. Рядом с ней стоял Злобин, широкий,
сильный. Он поддерживал ее», - вспоминала Нина Берберова. После его смерти
она словно закаменела.
В сентябре 1943 на русском кладбище в Сен-Женьев-де-Буа открывали памятник
Д. С. Мережковскому. За эти несколько лет Зинаида Николаевна превратилась
совсем в старуху, черты лица ее обострились, кожа стала сухой и прозрачной.
Ей помогали жить стихи.
Стихи она начала сочинять в семилетнем возрасте. В первом она писала:
Давно печали я не знаю
И слез давно уже не лью.
Я никому не помогаю,
Да никого и не люблю.
Людей любить – сам будешь в горе.
Всем не поможешь все равно.
Мир что большое сине-море,
И я забыл о нем давно.
В последнем:
Я на единой мысли сужен,
Смотрю в сверкающую тьму,
И мне давно никто не нужен,
Как я не нужен никому.
Она прошла «чистилище» и все отпущенные ей жизнью круги «рая» и «ада». И
осталась Гиппиус, все с тем же мужским «Я», со своим отношением к людям, к
миру.
В последнее время она работала над поэмой «Последний круг (И новый Дант в
аду)». Ее личная «божественная комедия» подходила к концу – в поэме она
подводила ее итоги.
«Незадолго до смерти у нее вырывается крик: «Но мне все равно теперь. Я
только и хочу - уйти; уйти, не видеть, не слышать, забыть…». Свидетелем был
Владимир Злобин, остававшийся с нею до ее последнего часа.
Она умерла сухой парижской осенью 9 сентября 1945 года и была похоронена на
русском кладбище, где покоилось тело ее мужа, с которым она прожила такую
долгую жизнь и без которого все в ее жизни стало терять свой смысл.
Полный текст вступительной статьи к книге: Антон Крайний (Зинаида
Гиппиус). Литературный дневник. М. Аграф, 2000 (Подготовка текста,
вступительная статья и комментарии Г. Р. Евграфова).
Материал
предоставлен для публикации в ХРОНОСе автором.
Примечания:
*) Поэзия и правда (нем.).
**) В Париже Нина Берберова была свидетельницей таких разговоров между
супругами:
- Зина, что тебе дороже: Россия без свободы или свобода без России?
- Свобода без России, - отвечала она, - и потому я здесь, а не там».
***) У Мережковских были опасения. Что им не дадут выехать по
существующим правилам.
****) Здесь не имеет смысла останавливаться на том, какими при этом
причинами руководствовались упомянутые литераторы – у каждого были свои.
Здесь читайте:
Гиппиус Зинаида
Николаевна (биографические материалы)
|
