Сергей Ухов

СТАТЬИ НА ИСТОРИЧЕСКИЕ ТЕМЫ

Сергей Ухов

История Вятки

как часть этнической истории восточной Европы

1. Традиционный взгляд

Общая картина появления и распространения (этногенеза) славян и, в частности, русских, по общепринятому мнению, такова. Славяне как племена, имеющие специфические культурные и языковые свойства, возникли на Дунае, на юге нынешней Польши или на Днепре. На исторической арене они проявились в начале I тысячелетия н.э. Во время Великого переселения народов они играли второстепенную роль, но все же поучаствовали в уничтожении Западной Римской империи. По некоторым данным, и вандалы были славянами или полуславянами-полугерманцами. В катаклизмах бурных IV и V веков исчезли многие народы. Славяне заняли территории обитания некоторых из них, ассимилировав оставшихся в живых жителей. К VII-VIII векам они занимали земли нынешних славянских государств средней Европы, север (лесную и лесостепную часть) Украины, часть Белоруссии, Псковщину и Новгородскую землю, часть верхнего Поднепровья. В междуречье Волги и Оки они обитали наряду с балтийским племенем голядь и финноуграми.

Финноугры – народы, говорящие на финноугорских языках, одной из двух ветвей уральской семьи языков. Финноугорская ветвь делится на языковые группы: прибалтийскофинская (финский, водский, эстонский и др.) и примыкающий к ней саамский; поволжскофинская (мордовские и марийский); пермская (коми-зырянский, коми-пермяцкий, удмуртский); угорская (венгерский, мансийский, хантыйский).

Балтийские народы (балты) – говорящие на балтийских языках. Балтийские языки – группа языков индоевропейской семьи, к ним относятся латышский, литовский и латгальский, а также вымершие прусский, ятвяжский и др. Наиболее близки к славянской группе языков; некоторые исследователи объединяют балтийские, славянские и палеобалканские (языки догреческого населения Балканского п-ова, о-вов Эгейского моря и М. Азии) языки в одну ветвь и.-европейской семьи. Литовский язык считается наиболее архаичным из всех индоевропейских языков – т.е. наиболее близким к праиндоевропейскому языку-основе.

Все остальное пространство лесной зоны Восточной Европы и Западную Сибирь населяли финноугорские народы. Примерно в середине I тысячелетия н.э. произошло разделение славян на восточных, южных и западных. В VIII веке возникли первые восточнославянские государства – на среднем Днепре и на северо-западе в районе Волхова. В следующие века восточные славяне, получившие общее прозвание русь, покоряли окрестные народы, наполняя собой пространство будущей России. Большинство финноугорского населения, а затем и сибирского (в т.ч. угорского) было ассимилировано, остались лишь отдельные островки на территориях нынешних автономных республик. Так русские дошли к середине XVII века до Тихого океана.

Бассейн р. Вятки был заселен финноугорскими племенами – предками марийцев, удмуртов и коми. Русские стали появляться на этих землях в XII веке отдельными группами, что засвидетельствовано археологией. Первое упоминание о Вятке в русских летописях датируется 1374 годом: «Ушкуйники… пограбиша Вятку».

Ушкуйники (от древнерусского ушкуй – речное судно с вёслами), новгородские отряды (до нескольких тыс. чел.), формировавшиеся боярами для захвата земель на С. и торгово-разбойничьих экспедиций на Волге и Каме с целью обогащения и для борьбы с политическими и торговыми противниками. Появились в 20-х гг. 14 в. Социальный состав У. был весьма сложным. Походы У. подрывали экономические ресурсы Золотой Орды, но вместе с тем наносили ущерб городам и мешали развитию торговли по Волге и Каме. В 1360 У. во главе с боярином Анфалом Никитиным захватили г. Жукотин на Каме. В 1366 напали на Нижний Новгород и перебили много татарских и армянских купцов. В 1371 совершили грабительские набеги на Кострому, Ярославль и др., в 1375 разбили войско костромичей, разграбили Кострому, Нижний Новгород и дошли до Астрахани, где были разгромлены татарами. В начале 15 в. в связи с усилением Московского великого княжества походы У. прекратились. (БСЭ).

Более подробный рассказ о заселении Вятской земли дает т.н. «Повесть о стране Вятской», составленная на основе когда-то, возможно, существовавших вятских летописей или преданий и сохранившаяся в списках XVIII века. Согласно «Повести» новгородцы самовластцы пришли на Вятку в 1174 году (как написано, во время княжения Ярослава Владимировича) и обнаружили вблизи устья Чепцы «Болванский» городок, населенный чудью и отяками (в других списках – остяками). Они овладели этим городом в тяжелом сражении, призвав на помощь святых страстотерпцев Бориса и Глеба и великого князя Александра Невского. Завоеванный город новгородцы нарекли Никулицын «ради речки Никуличанки». На этом месте, вблизи села Никулицыно, действительно находится большое городище с несколькими культурными слоями. Верхний относится к XIV веку н.э., нижний – к V веку до н.э. Кроме того, другой отряд новгородцев захватил черемисский город Кошкаров, который «ныне нарицается Котельнич».

Посоветовавшись, новгородцы решили между двумя этими городами поставить новый город, который назвали Хлыновым, «ради речки Хлыновицы», вблизи устья которой и был он основан. В дальнейшем Никулицын, видимо, захирел, а Хлынов с Котельничем (спустя какое-то время к ним присоединился город Орлов) росли и развивались, заселялись новгородцами, участвовали в московских междоусобицах, воевали с татарами и были вполне довольны своим положением, пока не попали под власть московского великого князя. На этом, собственно говоря, история вольной Вятки заканчивается, поскольку она уже вошла в историю Московской Руси.

В 1781 г. Екатерина II переименовала Хлынов в Вятку (с 1934 – Киров).
Замечательно еще и то, что чудь и «отяки» в других источниках в связи с Вяткой не упоминаются. Впрочем, известно из преданий, что чудь ушла под землю. А отяки – это, видимо, вотяки, удмурты. Деревни, населенные ими, остались на восточных и юго-восточных окраинах Кировской области. В южных районах довольно много марийцев (черемисов) и татар. Остальное коренное население было, видимо, успешно и в короткий исторический срок ассимилировано или по-тихому уничтожено новгородцами.

Надо сказать, что сведения из «Повести о стране Вятской» были использованы Карамзиным и Костомаровым, причем были поданы последним как факты из «вятских летописей». С легкой руки маститых историков они до сих пор кочуют по историческим трудам. Костомаров как-то заметил: «Нет ничего в русской истории темнее судьбы Вятки…». Через 135 лет ему едко, но справедливо ответил американский историк-источниковед Даниэль Уо (Waugh): «Сам Костомаров не сделал менее «темной» историю Вятки, так как в основном он только повторял сведения из известной «Повести о стране Вятской» в ее «толстовском» варианте» (71).

В начале XX века «Повесть о стране Вятской» была подвергнута тщательному анализу и критическому разбору со стороны вятских краеведов, среди которых нужно выделить А.С. Верещагина (45). Было установлено, что она написана не ранее конца XVII, а скорее всего – в XVIII веке. В «Повести» содержится множество исторических несуразностей. В XII веке, например, не было крупномасштабных походов ушкуйников, иначе бы это обязательно зафиксировали дотошные летописцы. Это – реалии XIV века, вызванные ослаблением Золотой Орды, в военно-политический ареал которой входила Северная Русь. Само же Русское государство тогда еще не окрепло. На месте Котельнича и вообще в этом районе не было черемисских поселений – ни по письменным, ни по археологическим источникам. И что за название – Кошкаров? Может быть – Кокшаров? Был такой город, действительно в черемисских местах, но на Волге, в 250 верстах к югу от Котельнича. Назван по реке Б. Кокшага. Был еще Царевококшайск (ныне Йошкар-Ола) на М. Кокшаге. Еще есть река Кокшеньга, но это уже к северо-западу от Котельнича верст 350. Такое впечатление, что автор «Повести» «слышал звон», да и тот передал неточно.

Есть в «Повести» такой эпизод: новгородцы хотели поставить город Хлынов выше по течению, там, где сейчас Трифонов монастырь. Заготовили лес, но вышедшая из берегов Вятка унесла лес на версту ниже. Там город и поставили. Критики заметили, что это ходячая легенда: примерно такие же истории рассказывают про разные города. И так далее.
Но, подвергнув «Повесть о стране Вятской» уничижительной критике, исследователи оставили этот источник в научном обиходе: ведь если отбросить «Повесть», то не останется вообще почти ничего! Пришлось сделать такой вывод: фактология, наверное, все-таки более-менее достоверная, раз осталась в исторической памяти вятчан. Просто автор «Повести» перепутал год. Он написал 6682 год (1174), а первое упоминание в русских летописях о Вятке датируется 6882 (1374) годом (поход ушкуйников). Значит, описка во второй цифре, поменяем циферку, и все будет нормально! Получилось, как у Пастернака: «Какое, милые, у нас тысячелетье на дворе?»! Подумаешь, на пару веков ошиблись!

Главный историограф Вятки проф. Эммаусский принял и распространил концепцию достоверности «Повести» со сменой датировки (на 200 лет) похода новгородцев. Осталась одна неувязка. В «Списке русских городов дальних и ближних», составленном в конце XIV века, вслед за Нижним Новгородом и Курмышем на Суре, стоит город Вятка. Упоминается город Вятка и в летописях, и в договорных документах того времени. А в «Повести о стране Вятской» ничего не говорится о городе Вятке, а только о чудско-отяцком Болванском (Никулицыне), черемисском Кошкарове (Котельниче) и новгородском Хлынове. Эммаусский блестяще разрешил это противоречие, как бы забыв о мифических Болванском и Кошкарове (тут верим «Повести», а тут не верим?) и добавив к триаде названий главного города (Хлынов – Вятка – Киров) четвертый элемент. Получилось Вятка - Хлынов – Вятка – Киров (81, 82 и др. соч.).
Город на реке Вятке, писал Эммаусский, был один. Сначала он назывался Вятка. Его основанием можно считать 1374 год (из формулы: 1374=1174+200). В середине XV века на территории города Вятки была построена крепость под названием Хлынов, и затем это название вытеснило первоначальное имя города. Тогда же на реке Вятке ниже по течению были заложены города Котельнич и Орлов. Первые упоминания об этих трех городах в русских летописях относятся к 1457 - 1459 годам. В дальнейшем были основаны города Слобода (Слободской) и Шестаков выше по течению. И уже в XVI веке на марийских землях поставлены города-крепости Царевосанчурск, Яранск, Уржум и Малмыж.
Эта историческая концепция стала официальной, по ней отсчитывается возраст г. Кирова, она излагается в учебных пособиях и берется за основу последующих исторических исследований. Еще раз кратко сформулирую ее суть: Вятская земля была заселена финноугорскими племенами, предками марийцев, удмуртов и коми. Отдельные группы русских проникали на Вятку, начиная с XII века. Новгородцы пришли на Вятку в конце XIV века, победили коренных финноугров – чудь, «отяков» и черемисов - и основали город Вятку (впоследствии Хлынов). Тогда началась интенсивная русская колонизация края, основу которой заложили новгородские ушкуйники. В первые 115 лет своего существования Вятка пользовалась определенной «самостийностью», но после похода, организованного Иваном III, вошла в состав Московского централизованного государства. Народы, ее заселявшие, подверглись мирной ассимиляции и сохранили свою национальную идентичность только по краям области.

Эта общепринятая историография не случайна. Она вписывается в общий контекст «конкистадорской» теории освоения восточноевропейской равнины: отряды ушкуйников или князья-герои ставят города, а затем приходят толпы крестьян и осваивают земли, занятые раньше темными туземцами (в данном случае – финноуграми). Эта же концепция принята историографией национальных автономий: они исторические хозяева, а русские – пришельцы-колонизаторы. По существу это экстраполяция освоения Сибири на более раннее время и ближнюю территорию.

2. Источники традиционной историографии

В этой части нашей работы ограничимся рассмотрением историографии Вятской земли. И вглядимся попристальнее в источники, на которых она базируется. Как удачно сказал современный историк Сергей Цветков, «иные научные теории имеют вид преуспевающего дельца с темным прошлым, в которое нелишне заглянуть, прежде чем вести с таким человеком какие-либо дела».

Источник №1 – это «Повесть о стране Вятской», о которой мы уже писали. Но в этой «повести» есть еще и первая часть (45а), которую современные публикаторы обычно отбрасывают. В ней говорится о происхождении русского народа, который олицетворяют новгородцы, чуть ли не от сотворения мира. Для нынешних представлений она совершенно фантастична, но вполне вписывается в расхожую, правда, тогда уже провинциальную мифологию начала XVIII века, когда история как наука в России еще только зарождалась.
Подобные сочинения есть, наверное, у всех стран и народов. Их цель – облагородить правителей, элиту или этносы, выводя их происхождение от более-менее достойных предков и как можно более древних: от Адама, Перуна или Александра Македонского. В данном случае мы имеем дело с региональным вариантом подобной «истории», которая ведет происхождение вольной Вятки от самовластного Новгорода. Ее автор, по данным Уо, – дьячок Богоявленского собора Семен Попов, занимавший впоследствии выборную должность бурмистра Хлынова – преследовал в некотором смысле и политические, оппозиционные цели. Судя по содержанию «Повести», можно предположить, что многие мифологемы попали в среду хлыновского клира вместе с монахами из новгородских обителей в тяжелые для новгородской братии времена Ивана Грозного. Видимо, в монастыре пересказывались легенды о том, от кого произошли новгородцы, а с другой стороны – звучали рассказы о дерзких самовластцах, почерпнутых, возможно, из летописей, но попавшие к автору только в устной форме через третьи руки. Только этим можно объяснить анахронизмы, связанные с самыми известными князьями. Ведь Александр Невский, которого призывают на помощь новгородцы в 1174 году, родился только около 1220, а в те времена еще и его папы на свете не было. А само действие происходит якобы во времена Ярослава Владимировича. Известных князей с таким именем было двое: Мудрый и Осмомысл, но оба жили задолго до Александра (первому он был прапрапраправнук, а второму - внучатный племянник), так что синхронизировать различные куски «Повести» никак не удастся. Само же предисловие, по мнению Уо, является сокращением известного текста «Начало великому Словенску».
Зато хорошо было известно автору Никульчинское городище. Даже в XIX веке, до начала систематических раскопок, остатки укреплений древнего города были хорошо видны. Итак, древний разрушенный город есть, есть существующий город Хлынов, на вятской земле жили инородцы (это всем известно), в древние времена тут сновали новгородцы (говорят, так в летописях написано), а дальше – вперед, перо!

Не чужды автору «Повести» и топонимические изыскания, что говорит о его недюжинной фантазии. Например, город Никулицын назван «ради речки Никуличанки», а город Хлынов – «ради речки Хлыновицы» (хотя, конечно же, наоборот – исходя из семантики основ и морфологического строения этих топонимов). А откуда Хлыновица? Когда подплывали новгородцы к ее устью, над речкой летали птицы и кричали: «Хлы! Хлы! Хлы!»...

Конечно, «Повесть о стране Вятской» - ценнейший литературный памятник, произведение талантливого пиарщика эпохи российского Возрождения, по которому можно изучать провинциальную культуру петровского времени. Что же касается реалий XII или XIV века, то надо признать, что ее автор имел весьма туманное представление о том времени и происходивших тогда событиях. Если он и основывался на каких-то преданиях, то они могли относиться либо к другому времени, либо к другому месту, либо быть плодом фантазии. Использовать в качестве источника исторических сведений «Повесть о стране Вятской» недопустимо, т.к. это не только искажает реальность, но, в отсутствие других фактов, создает псевдореальность, миф, который препятствует установлению исторической истины.

Источник №2 – русские летописи, тексты договоров и другие письменные документы эпохи. В достоверности синхронных летописей, за некоторым исключением, не приходится сомневаться. К сожалению, о Вятской земле до 1374 г. нет ни одной записи. Записи по концу XIV века предельно лаконичны типа «ушкунцы пограбиша Вятку».

Источник №3 – археологические раскопки. Беда археологии в том, что при отсутствии письменных источников она ничего или почти ничего не может сама по себе сказать об этнической принадлежности представителей археологических культур, а главное – об их языке. Ей нужны дополнительные данные. При неточности таких данных и выводы археологии будут столь же неточны.
Что касается археологических культур северо-восточной Европы, то здесь их этническая интерпретация считается несложной: если культура местная, то, значит, она соотносима с финноугорскими или самодийскими этносами.

Самодийские народы, общее название народов, говорящих на самодийских языках, — ненцев, энцев, нганасан и селькупов. Самодийские языки – вторая ветвь (наряду с финноугорской) уральской семьи языков.

Это принимается априори, потому что «здесь всегда были финноугры».
Итак, в археологическом изучении края необходимо снять налет мифологии, заново переосмыслить этническую принадлежность археологических культур, опираясь только на достоверные источники. Но для начала – снять все бездоказательные отождествления археологических культур с этносами.
Надо признать, что в археологическом отношении территория Кировской области изучена очень слабо. Даже у самых известных объектов либо раскопаны только верхние слои, либо малая часть площади. В последнее время раскопки велись различными экспедициями (Глазов, Ижевск, Пермь и т.д.) и должным образом не систематизированы и тем более не осмыслены историками.

И в конечном итоге, что мы имеем по истории XIV века и более древней, по этнической истории края, после того, как отбросили недостоверные источники и мифы? Практически ничего. Чистый лист. Вот на этом чистом листе и предстоит написать историю Вятки и всего северо-востока Европейской части России. А возможности для этого есть, в чем мы убедимся в дальнейшем.

3. Направления исследований

3.1. Письменные источники

Необходимо заново проанализировать письменные источники, касающиеся не только Вятки, но и соседних регионов. Конечно, источники весьма скудные, но взгляд, свободный от мифов, может и из них кое-что почерпнуть.

3.1.1. Русские летописи и другие документы.

Они изучены вдоль и поперек и содержат вроде бы ничтожно мало информации о рассматриваемых территориях. Тем более ценно каждое слово. Надо принять во внимание, что отсутствие информации о каком-либо предмете – это тоже информация.
Например, первое упоминание о реке Каме в русских летописях датируется, видимо, 1324 годом, о Вятке (местности) – безусловно, только 1374 годом, хотя уже в самых древних летописях есть сведения о более удаленных северных землях и народах вплоть до Зауралья (Югра и Самоядь). А ведь Кама – крупнейшая река в Европе, река Вятка – тоже не ручей, а реки в то время были главными транспортными путями. Может быть, не было связей? Нет, связи были с древних времен.

В слоях VII века (!) на территории Финляндии, по сообщению финского исследователя Аарни Эря-Эско, был обнаружен ряд украшений, таких, как шейные гривны и фибулы, происходящие (наряду с Волго-Окским) из Волго-Камского междуречья, где, по его словам, «в эту эпоху существовала древняя и яркая культура» (85. С. 170). «Путешествия камских поставщиков пушнины и торговцев, - утверждает Эря-Эско, - достигали и Финляндии».

На Балтике отмечено «распространение браслетов и гривен пермского типа с VIII века». Клад IX в. на о. Рюген (Балтийское море) «содержал… обломок пермского браслета т.н. «глазовского типа» (Й. Херрман. 76. С. 80). Заметим, что Глазов расположен в бассейне Вятки.
Можно не говорить о более близком славянском Северо-западе (будущей новгородской земле), где подобных находок – тьма.

Наблюдались и обратные процессы. Например, в раскопках, относящихся еще к фатьяновской культуре, в ареал распространения которой входила и Вятка (II тысячелетие до н.э.), находили многочисленные изделия из янтаря с берегов Балтики.

Любопытно, что в двух местах в Европе засвидетельствован культ железной стрелы: в г. Волине на побережье Балтийского моря (смешанное кельтское, германское и западно-славянское население, «венеды») и на Вятке, причем у нас этот культ проник даже в православную обрядность (крестные ходы с культовой стрелой). Этот факт отмечен С. Цветковым (78, с. 370).

Несомненно, что между Северо-востоком и Северо-западом существовали древнейшие связи. Но с начала летописания до 1324 г. и до 1374 г. соответственно Камы и Вятки для летописцев как будто не существует. Это отсутствие – тоже своего рода факт, который многое может дать для осмысления процессов, происходивших на Севере.

Другой пример. В одной из летописей говорится: «Сказа ми Гюрята Роговичь Новгородец: послах отрок свой в Печору, люде, яже суть дань дающие Новугороду; и пришедшю отроку моему к ним, оттуда иде во Югру; Югра же людье есть язык нем и соседят с Самоядью на полуночных странах» (Лаврентьевская летопись. Л. 85а середина. 27. Сс. 234-235).
Печора, Югра и Самоядь здесь этнонимы. У первых двух народов в тексте имеются краткие характеристики, чем они примечательны для летописца:
Печора – люди, дань дающие Новгороду;
Югра – люди, язык которых нем (непонятен).
Но ведь логически вытекают из этого противопоставления и противоположные характеристики:
Печора – язык их понятный;
Югра – дань не дают.
Не означает ли это, что язык печоры не финноугорский, как принято считать априори, а близкий летописцу – славянский или балтийский (про балтов – голядь или литву – никогда не писалось «язык нем», в то время различия балтийских и славянских языков были меньше, да и постоянные контакты позволяли, видимо, понимать друг друга)?
Почти очевидно (да и нет других мнений), что летописная печора обитала на берегах реки Печоры. Беглый взгляд на гидронимию (названия рек) Печорского бассейна показывает, что в среднем и нижнем течении Печоры имеется большой пласт гидронимов индоевропейского происхождения, включая и название основной реки. Любопытно, что как в бассейне Печоры, так и в бассейне Вятки многочисленны гидронимы с формантом -ма, вплоть до совпадения названий (р. Пижма, лев. пр. Печоры, и р. Пижма, пр. пр. Вятки). Об этимологии гидронимов на – ма см. ниже. Да и вообще названия всех крупных рек Северо-востока и прилегающих районов Сибири – индоевропейские: Северная Двина, Мезень, Печора, Обь. Причем, многие финноугорские народы усвоили именно эти названия (например, Двина у карелов Viena – с отброшенным «д», Мезень у коми «Мозын», Печора – «Петшера», Обь – «Об», тогда как у ненцев – «Сале`»), причем из финноугорских языков они не объясняются. Это говорит о том, что и на крайнем Севере жили какие-то индоевропейские племена, язык которых был понятен новгородским путешественникам, и летописная печора – одно из них.
Таким образом, лапидарная информация летописи, подтвержденная другими источниками, становится говорящей.
Столь же важны в качестве материала для логических интерпретаций и ранние сведения по географии, такие как «Список русских городов дальних и ближних» (XIV в.) и «Книга Большому чертежу» (описание XVII в. карты XVI в.), но об этом будет сказано ниже.

3.1.2. Арабские, персидские и хазарские источники.

Как ни странно покажется на первый взгляд, они могут дать больше информации о северо-востоке Европы X – XIV вв., чем русские.

Молчание русских летописей этого времени о камских и вятских землях можно объяснить этническим (пассионарным) усилением черемисов, которые фактически разорвали связи Северо-востока с центрами русской государственности, где велось летописание. Марийцы (черемисы), по данным гидронимики, издавна жили в Вятско-Ветлужском междуречье (вероятно, эта народность возникла в конце I тысячелетия н.э, хотя их этногенез очень туманен). В X или XI веке сведения о черемисах попали в русские хроники, что может говорить об их активизации. Сухопутный путь из района Нижнего Новгорода на Вятку был непроходим даже в XVII веке из-за «воровства» черемисов в Вятско-Ветлужском междуречье. Еще на рубеже тысячелетий они, видимо, заняли луговой (северный) берег Волги, а мордва – горный (южный), причем воинственность обоих народов широко отражена в русских письменных источниках.

Северо-западный путь через бассейн Северной Двины (р. Юг – р. Молома, пр. пр. Вятки) был перекрыт либо черемисами, либо другим, неизвестным финноугорским народом, оставившим после себя ареал гидронимов с формантом –юг. Возможно, это была летописная чудь заволочская.

Появление Вятки в русских летописях можно объяснить разблокированием этого пути через Юго-Моломский переход, которое произошло, скорее всего, не благодаря новгородским ушкуйникам; они просто первыми воспользовались этим или же, что еще вероятнее, первыми попали в летописи. Главным фактором стало укрепление Великого Устюга и закладка целого ряда городков выше по реке Юг (Орлов, Осиновец, Сосновец и др.).

Но если население Вятки и Камы и не имело связей с Новгородом и Владимиро-Суздальской Русью, то это не значит, что оно не имело связей с цивилизованным миром вообще.
Основными транспортными путями в лесной зоне являлись реки. Стоит посмотреть на карту Восточно-Европейской равнины, как сразу бросается в глаза крупнейший речной «транспортный узел» - место слияния Камы и Волги. С запада к нему течет Волга, с севера – Вятка, с северо-востока – Кама, вбирающая в себя уральские реки, а на юг течет полноводный Итиль (Нижняя Волга). В устье Итиля было мощное государство – торговый и финансовый центр срединной Евразии – иудейская Хазария, от которой по Каспийскому морю прямой путь вел в древнюю Персию. В месте слияния Камы с Волгой самой природой предназначалось возникнуть торговому центру – и он возник. Это была Камская (или Волжская) Булгария.
С кем же было торговать населению Вятки? Через два волока с Новгородом или напрямую с Булгарией, имея выход через Булгарию на богатые арабские рынки? Ответ однозначен.
Новгородские купцы на Вятку и Каму не совались, хотя по Крайнему Северу доходили и до Сибири. По тогдашним понятиям, видимо, это была не их зона влияния, ее обходили стороной.

Мысль о тесных связях Вятки с Булгарией не нова. Она поставлена в основу топонимических изысканий известного вятского краеведа Д.М. Захарова (18, 19), который, по моему мнению, даже несколько преувеличивает влияние на Вятке Булгарии и булгарского языка. Но вот письменные источники, связанные с Булгарией, в плане отражения в них сведений о Вятке, Верхней и Средней Каме, кажется, не исследованы.

Булгария была хорошо известна в Персии, Хорезме и арабском мире, ее основными экспортными товарами были рабы и меха. Но сама Булгария эти товары, конечно, не «производила». Меха с запада в Булгарию в больших количествах поступать не могли: суздальцы и новгородцы сами рыскали за ними по северам чуть не до Енисея. Меха должны были поступать с севера или с северо-востока, т.е. по Вятке и Каме. Еще в I тысячелетии до н.э. место слияния Камы и Волги, Вятка, Кама и более северная Вычегда входили в один ареал культуры – ананьинской. То есть связи там были долгие и прочные – уходящие в глубь веков. Это подтверждает археология не только по ананьинскому, но и по более позднему времени.
В Булгарии не могли не знать о реке Вятке, которая впадает в Каму в полутора сотнях верст от ее столицы, города Булгар, и о Вятском крае, прилегавшем с севера к Булгарии. Непосредственно вблизи устья Вятки находились булгарские города (например, т.н. Чертово городище, 62). К сожалению, не было значительных письменных источников самой Булгарии, или они не сохранились. Но с начала X века Булгарию посещали арабские географы и путешественники, которые оставили интереснейшие географические и этнографические заметки, касающиеся, в том числе, славян и русов. Наверное, что-то, относящееся к Северо-востоку, можно найти и в хазарских источниках, поскольку одно время Булгария была в вассальной зависимости от Хазарского каганата.

Все дело в интерпретации. Конечно, если заранее считать, что Вятку, Верхнее и Среднее Прикамье, например, заселяли дикие финноугорские племена, то всё, противоречащее этому «очевидному» утверждению, будет признано недостоверным либо относящимся к другому региону. Вот пример одного из ранних свидетельств арабского географа ал-Истахри (930 – 933 гг.) в "Книге путей государств"(«Китаб масалик аль-мамалик»), опиравшегося на несохранившийся труд ал-Балхи (920 – 921 гг.) (перевод А.П. Новосельцева. 40. С. 411):
«Русов три группы. Одна группа их ближайшая к Булгару, и царь их сидит в городе, называемом Куйаба, и этот город больше Булгара. И самая отдаленная из них группа, называемая ас-Славийа, и третья группа их, называемая аль-Арсанийа, и царь их сидит в Арсе. И люди для торговли прибывают в Куйабу. Что же касается Арсы, то неизвестно, чтобы кто-нибудь достигал ее, так как ее жители убивают всякого чужеземца, приходящего в их землю. Лишь сами они спускаются по воде и торгуют, но не сообщают никому ничего о делах своих и своих товарах и не позволяют никому сопровождать их и входить в их страну. И вывозятся из Арсы черные соболя и олово (свинец?)… Эти русы торгуют с хазарами, Румом и Булгаром Великим».

Аналогичное сообщение имеется у Ибн Хаукаля. Оба эти свидетельства, как и другие аналогичные, восходят, по мнению исследователей, к популярному в арабо-персидском мире дорожнику (путеводителю) Ибн Хордадбеха, который написан, скорее всего, со слов купцов в 846 г., во всяком случае, не позднее 80-х годов IX в.
Общепринята точка зрения, что Куйаба – это Киев, а Славия – Новгородская земля (словене). Местоположение Арса и Арсании считается дискуссионным. Б. Рыбаков, считающий Новгород X века захолустным городком, исходя из своей киевоцентричной теории, поместил все три группы русов на Средний Днепр, в Киевскую землю (52. С. 110 – 116), отождествив Славию с Переяславлем, а Арсанию – с Роднем. Это предположение знаменитого историка очевидно противоречит арабскому тексту.

Во-первых, вся Киевская земля из далекого Булгара видится одной точкой, наблюдатель не будет выделять рядом расположенные объекты, удаленные на полторы тысячи верст.
Во-вторых, города, расположенные рядом, имеют примерно одинаковый ассортимент экспортных товаров. В тексте же особо выделены товары, вывозимые из Арса: черные соболя и олово. Откуда под Киевом черные соболя?! Конечно, жители Поднепровья могли быть посредниками, но везти соболей с Севера или из Сибири через Днепр? Менее сомнительно олово, его могли везти из Рудных гор (Крушне-Гори). Но почему только через «Арсанию», а не «Куйабу» и «Славию»? Да и далеко, и путь есть более близкий.

Можно сказать, что и на Вятке, и на Каме тоже нет промышленных месторождений олова. Но давайте вспомним, что еще в XV веке до н.э. в Среднем Прикамье был центр металлургии бронзы, для выплавки которой может использоваться олово (Турбинская культура). И в I тысячелетии н.э. прикамцы снабжали бронзовыми украшениями Европу (см. выше). Где-то они брали олово для выплавки бронзы? Не везли же из Британии и с Рудных гор? Как пишут исследователи древней материальной культуры А.В. Шмидт и А.А. Иессен, залежи олова на Урале известны с древних времен. Возможно, по их мнению, оловянная руда была доступна и в Северной России, в частности, в регионах Ладожского и Онежского озер и в бассейне Печоры. Но залежей олова не было в Средней и Южной России (80, с. 205 и далее).
Но мы отвлеклись от утверждения Рыбакова, располагающего Арс в Поднепровье. Наконец, третье и очень значимое возражение. Ал-Истахри прямо пишет о купцах Арса: «Они спускаются по воде». Из Поднепровья спускаться можно только в Черное море. Можно, конечно, подняться по притокам, через болота перевалить в окские притоки и спуститься до Булгара по Оке и Волге. Но зачем им было выбирать столь сложный путь, ведь сам Рыбаков подробно описал прямую сухопутную дорогу из Киева в Булгар, оборудованную специальными «истобами», своего рода почтовыми станциями, через каждые 70 км.
Знаменательно, что «арские князья» упоминаются и в русских, правда, более поздних источниках. В 1489 году Иван III, послав громадную рать, привел к покорности вятские города, при этом «вятчан больших людей всех и с женами и детми изведоша, да и Арских князей». «А торговых людей вятчан же иных в Дмитрове посади, а арских князей пожаловал – отпустил их в свою землю» (Софийская II летопись. Л. 321 об. 60. С. 326; также: Синодальная хроника). Причем, летописец различает вятчан и «арян»: «вятчан всех к целованию приведоша, и арян к роте приведоша» (Новгородская IV летопись. Л. 376. 39. С. 459; также: Софийская I и II летописи). Где эта «своя земля» у арских князей – из летописи не вполне ясно, но, во всяком случае, не Днепр. Неясна из текста их религиозная принадлежность (ариане, мусульмане?), но, во всяком случае, не православные. Непонятно, аряне – это религиозная или этническая характеристика.

Арские леса и Арская дорога упоминаются в русских источниках и в связи с походом Ивана Грозного на Казань, и во многих других случаях. В Кировской области и в Татарии имеются несколько топонимов с основой «арс» (об этом ниже).

Тут надо сказать, что В.В. Бартольд передавал арабский пассаж о трех группах русских в несколько ином виде, считая его принадлежащим Ибн Фадлану (5. С. 836). У него не Арс, а Арт, не олово, а свинец (олово и свинец в X в. по-арабски писались одинаково). По всей вероятности, академик Рыбаков пользовался этим или другим старым переводом (работа Бартольда была написана в 1918 г.). А до войны было принято арабскую букву ﺙ (си или са) транскрибировать русской т, а не с. В действительности, буква ﺙ звучит, как глухой английский межзубный звук th, например, в слове month. Причем персидские авторы при передаче названия Арс использовали ту же букву ﺙ, которая по-персидски звучит, как русская с. Поэтому совершенно невероятным с точки зрения лингвистики представляется отождествление Рыбаковым Арса с Роднем. Правда, любопытно, почему арабский автор применил для обозначения этой группы русов букву, звучащую, как th. Соответствующий звук был и в тюркском языке. Как соотносится этот звук в древнетюркском с татарским XVI в. и как звучали тогда интересующие нас топонимы, остается предметом для дальнейших исследований.

Обитание «русов» к северу от Булгара не должно удивлять. Во-первых, возможно, это не этническая или не вполне этническая характеристика. Арабы отличают русов и славян (сакалиба), правда, есть сообщения, что русы разговаривают по-славянски, в других случаях это понятно по тому, что разговор идет через переводчика-славянина. Во-вторых, в знаменитом арабо-персидском анонимном географическом трактате второй половины X в. «Худуд ал-Алам» упомянута Кух-е рус «Русская гора» к северу от булгар-е андарун «внутренних булгар» (77. Перс. текст. – л. 38а; перевод В.Ф. Минорского – с. 160). Из контекста понятно, что речь идет о камских булгарах (по А.П. Новосельцеву: 40. С. 373). Скорее всего, речь идет о горах Северного Урала, которые у арабов и персов считались «русскими».

Сообщают арабские авторы X века и о торговле Булгара с городом, название которого прочитывается как в…нтит и в…т, где точками заменены пропущенные гласные (36). Подробно пишет о стране Ва…т (Ва…ит) Ибн Русте в сочинении «ал-А’лах ан-нафиса» (по А.П. Новосельцеву. 40. С. 387), сообщая, что она находится «в самом начале пределов славянских» (от Булгара?). Персидский географ Гардизи сообщает о городе Вантит в переводе Новосельцева несколько по-другому: он находится «на крайних пределах славянских» (там же, с. 390). Эти свидетельства, также, как и сведения о русах и Арсе, восходят, видимо, к дорожнику Ибн Хордадбеха (IX в.).

Хазарский царь Иосиф (X в.) в своей знаменитой переписке с евреями перечисляет народы, живущие по реке Итиль. В их числе – «в-н-н-тит». (23. Сс. 91 – 102).
Принято считать эти названия относящимися к земле вятичей (см., например, Петрухин В.Я. и Раевский Д.С. 44. С. 169). При этом Петрухин и Раевский не обратили внимания, что Итилем хазары и булгары называли Каму и Нижнюю Волгу или Белую, Нижнюю Каму и Нижнюю Волгу, а Верхнюю Волгу считали ее притоком. Царь Иосиф прямо пишет: «Я живу у реки по имени Итиль… Начало реки обращено к востоку на протяжении 4 месяцев пути». Ясно, что это не Волга, а именно Белая, приток Камы, которую Иосиф считал истоком Итиля. А вятичей вряд ли можно назвать живущими по Белой и Каме. Вятчане, напротив, живут как раз рядом с древним Итилем, то есть Камой.

Вятичи, группа восточнославянских племен, обитавших в верховьях Оки и по ее притокам.

Тут нужно сделать лингвистическое отступление. Русское я в сильной позиции после согласного появилось на месте общеславянского е носового (ę). В балтийских и западноевропейских языках ему закономерно соответствует en, например:
мясо – mensa (прусс.)
вязать – vęzeł (польск. – «вензель»)
пять – πεντε (греч.)
бляду (др.-рус. – «заблуждаюсь») – blendžiuos (лит. – «темнею»).

Следовательно, корню вят- предшествовал корень vęt- и соответствует балтийский корень vent- (сравните: вятичи – венеты). Также и топониму Вятка соответствуют многочисленные балтийские топонимы с основой vent-, например, Вентспилс на реке Венте.
Следовательно, в…нтит и ва…т – это две формы одного имени: балтийская (либо другая европейская) и восточнославянская.
Топоним в…нтит - ва…т, конечно, в принципе, может относиться к земле вятичей, но с большим основанием по географическим ориентирам он может относиться и к Вятке, особенно если учесть, что на Вятской земле обитали, как мы увидим в дальнейшем, и балтийские племена, которые могли передать название города или страны в форме в…нтит.
Во всяком случае, арабские, персидские и хазарские источники надо вновь прочитать, внимательно и непредвзято. Весьма вероятно, что откроется много тайн.

3.1.3. Вятские письменные источники

К сожалению, древних письменных документов не обнаружено. Видимо, не велось на Вятке и летописание. Христианство появилось на Вятке только с началом XV века, но первые священники были, скорее всего, не шибко грамотными. Но вот дохристианские языческие памятники они, скорее всего, уничтожили. Вместе с тем есть неопровержимое свидетельство Ибн Фадлана, что еще в 922 году у русов и вису (обычно отождествляется с весью, финноугорской народностью) была письменность (22. С. 138 и сл.). Обнаружить письменные памятники того времени – задача будущих археологов. Возможно, она будет решена с обнаружением древних городов, упоминавшихся арабами – Арса и Вентита (Вятки?).

3.2. Данные топонимики

Топонимика – наука о географических названиях. Топонимы сохраняются много веков и даже тысячелетий, особенно в условиях оседлости и этнической стабильности. Топонимы – те элементы древних языков, которые доходят до нас вне зависимости от письменных источников. Конечно, они могут искажаться, но эти искажения закономерны, и характер искажений сам по себе может дать определенную информацию о происходивших этнических процессах. Я рассматриваю топонимику как инструмент историографии раньше археологии не по степени важности (все важно), а по первичности для этнической истории: только данные о языке позволяют идентифицировать археологические культуры с этносами (язык не единственный, но очень существенный элемент этноса). Кроме того, данные топонимики могут подсказать географию возможного археологического поиска, указать если не место, то хотя бы район для раскопок: «Ищите и обрящете!».

Для Вятской земли объектами топонимических исследований являются в основном названия рек (гидронимы) и населенных пунктов (ойконимы). В значительно меньшей степени – названия участков местности, болот, урочищ, озер. Сюда же примыкают (хотя и не являющиеся топонимами, но важные для нас) названия этнических групп – этнонимы. Кроме того, нас будут интересовать имена и фамилии (антропонимы); одни – как производные от этнических или родовых имен, другие (или те же) – как ставшие основой топонимов (Филипп – с. Филиппово – рч. Филипповка).

Определение возраста топонимов – важная, но очень трудная задача. Каждый раз приходится решать ее индивидуально, применительно к конкретному топониму. Например, топоним может сохранять архаическое звучание слов, хронометрированное историческим языкознанием. При этом надо учесть, что в окружении языка-родителя топоним изменяется зачастую вместе с ним и перестает изменяться по законам этого языка при смене языкового окружения либо когда отрывается от апеллятива (нарицательного имени, легшего в основу топонима), приобретая самостоятельное значение.

Принято считать, что наиболее древними являются названия крупных рек. Названия средних рек – моложе, хотя и тоже могут быть достаточно древними (тысячи лет). Названия малых речек, как правило, довольно молодые, особенно в малонаселенной местности. На карты зачастую наносились названия, данные первыми картографами, истощавшими в процессе работы свое воображение. Так появились речки Березовка Полуденная, Березовка Средняя, Березовка Ночная (в смысле – северная), 1-ая Песчаная, 2-ая Песчаная и т.д. Для малых речек характерны названия, вторичные от названий населенных пунктов или имен промышленников, имевших на них охотничьи или рыбные угодья. Названия населенных пунктов могут быть очень молодыми, но есть и весьма древние – возрастом до тысячи лет. Есть предположения, что возраст названий некоторых населенных пунктов может быть и намного больше, но для выдвижения таких гипотез нужны очень весомые обоснования.
Топонимические исследования можно разделить на два направления: отнесение топонимов к языкам-прародителям и анализ «говорящих» топонимов, семантика (значение) которых может дать определенные сведения для исторических интерпретаций.

3.2.1. Языковая принадлежность топонимов

Определение языковой принадлежности топонимов поможет идентифицировать этническую принадлежность исторических культур и на этой основе воссоздать этническую историю Вятского края. А она неотделима от этнической истории всей Восточной Европы. Именно территориальная ограниченность предыдущих исследований (хорошо обследованы Поднепровье, Волго-Окское междуречье, Северо-запад России, но имеются значительные белые пятна) могла приводить историков к ложным выводам. Возникает «эффект наблюдателя», когда близкие объекты кажутся более значительными; обнаруженные древние корни какого-либо этноса кажутся основными, поскольку другие территории не изучены. Подобное обследование Вятского края должно быть привязано не только к соседним регионам, но и к уже обследованным территориям, о которых сказано выше.
В идеале необходимо составить топонимический словарь, причем для целей этого раздела необязательна полная этимологизация топонимов, поскольку семантика апеллятивов второстепенна. Необходимо лишь по апеллятивам и топоформантам (например, суффиксам) определять языковую принадлежность топонима и, желательно, его возраст. На основе словаря нужно составить карты распространения топонимов определенной языковой принадлежности; отдельно – средних рек, малых рек и ойконимов. Затем нужно наложить эти карты на карты распространения исторических культур в трехмерном пространстве (x,y,t). Конечно, графически эти карты будут двухмерными, а третье измерение (проще всего – время) нужно будет держать в уме.
Как минимум, можно составить карты распространения топоформантов, принадлежность которых к конкретным языкам или их группам не вызывает сомнений, как это сделано в классической работе В.И. Топорова и О.Н.Трубачева (64) и в книге Н.Д. Русинова (51). В этой связи очень важно языковое соотнесение распространенных гидроформантов –ма, -да, -юг, -ик и –им (-ым), о которых еще будет сказано ниже.
В Кировской области такая работа на серьезном уровне не проводилась, исследователи наталкивались на непреодолимые трудности в этимологизации топонимов, которые объясняются применением только финноугорской версии происхождения гидронимов, тогда как средства других языков не привлекались. В некоторых других работах (Э.Д. Головина, Е.Н. Мошкина), посвященных русским и тюркским топонимам, ставились более локальные задачи. Исключение - статья Л.Н. Макаровой (30), о которой будет сказано в дальнейшем.
Мои (пока только поверхностные) исследования показывают, что финноугорское происхождение имеют не более 5% гидронимов, а среди дорусского субстрата – порядка 10% (цифры приблизительные). Для этимологизации топонимов необходимо привлекать как минимум языки трех семей.

Индоевропейская семья

Русский язык.

Наиболее интересно для наших целей нахождение древнерусского субстрата или даже праславянского (если таковые есть). При этом необходимо тщательно проверять возможность происхождения топонимов из близких языков, а также их переосмысления из иных языков.
Например, название села Истобенск (совр. Оричевский р-н Кировской обл.) может происходить как из древнерусского истъба, так и из лтш. istaba «комната». Но русский суффикс –енск свидетельствует, скорее, в пользу русской версии. В подтверждение этого говорит также то, что само лтш. istaba считается заимствованным из русского (М. Фасмер), и, наконец, расположение двух сел под названием Истобное на древнем пути из Киева в Булгар, где балтийский элемент не характерен (Рыбаков Б.А. 52. С. 110). С лингвистической точки зрения нельзя исключить и происхождение этого названия от времени балтославянской языковой общности, хотя это и выглядит фантастически. (Впрочем, в районе этого села находится Тиваненковское городище VII – III вв. до н.э., и при некоторой доле фантазии можно рассмотреть его как предтечу Истобенска).
Другой пример: р. Нерсма (пр. пр. Суны, пр. пр. Вои, лев. пр. Вятки) или из русского нереститься, или из лтш. nersti «нереститься». С лингвистической точки зрения (по-русски было бы *Нерстьма, *Нерестьма, а еще вероятнее – *Нерестянка) я отдаю предпочтение балтийской или балтославянской версии.
А р. Рыбас (лев. пр. Вои) заведомо не имеет отношения к русской рыбе, поскольку окончание – нерусское. Скорее, от лтш. ribati «греметь» с окончанием им. пад. м.р., поскольку маленькая речка вполне производит впечатление ручья, который в балтийских языках тоже мужского рода. Семантика обычна как в русской, так и в балтийской топонимии (ср. Гремячий ключ и т.п.).
Малопродуктивна этимологизация топонимов от диалектных апеллятивов русского языка, например, названия многочисленных рек Холуница от холун «речной нанос» или р. Слоты (лев. пр. Сандаловки пр. пр. Вятки) от слота – «грязь». Желательно выяснять происхождение и самих апеллятивов, поскольку они могут привести к другим языкам или к праславянским временам, что гораздо информативнее для историографии.

Балтийские языки.

Удивительно, но на наличие топонимов балтийского происхождения почти никто не обращал внимания, хотя они, как мы увидим, и многочисленны, и повсеместны. М. Фасмер ограничивал с востока территорию распространения балтийских гидронимов Московской областью. В последнее время стало общепризнанным доводить балтизмы до Нижегородского Поволжья.

Попытки продвинуть границу балтизмов дальше очень робки. Р.А. Агеева, этимологизируя оз. Липшо (Торопецкий уезд) из лит. lipti «липнуть, прилипать», привела пример литовского оз. Lipšys и р. Липша в Казанской губ. (ныне республика Марий Эл – С.У.) и снабдила его примечанием «несколько неожиданное соответствие». (3. С. 192). Но еще в конце XIX в. известный этнограф И.Н. Смирнов заметил, что до марийцев и до удмуртов на территориях их расселения жили какие-то «неизвестные племена» (55, 56). Он приводит целый список домарийских названий рек: Ветлуга, Кокшага и др. – и приходит к заключению, что они «не поддаются… объяснению из живых финских наречий и принадлежат, судя по сходству или даже тождеству, народу, занимавшему громадное пространство от меридиана Москвы до меридиана Перми».

Но гидроним Ветлуга этимологизируется как из балтийских (Н.Д. Русинов), так и из русского языка (очевидно). А почему никто не заметил, что Кокшага – тоже!? Koks по-латышски «дерево», s – š – типичное для балтийских языков чередование; -уга и -ага – типичные для балтийских и славянских топонимов суффиксы. Сравните ручей Кокуй (Кукуй) при лтш. koku – «лесной» на территории города Москвы, где балтизмы обычны (58). Впрочем, корень кок- принадлежность не только балтийских языков, но и говоров русского языка (Кокша ж. вологодск., «дерево скрытое водою и замытое на дне реки или выкинутое на пожню»; Кокуй м. диал., в т.ч. вятс. – среди многочисленных значений –«небольшой лесной островок»). Однако формант –ш- говорит, скорее, о балтийском происхождении гидронима Кокшага (см., в частности: Откупщиков Ю.В. 42).

О балтийских гидронимах на русском Севере говорил и екатеринбургский топонимист А.К. Матвеев, но, кажется, он не затрагивал регион Вятки.

Мы же сейчас можем уже с уверенностью констатировать, что «загадочный народ», о котором говорил И.Н. Смирнов, - балты или балтославяне. На территории Марий Эл балтийский субстрат повсеместен (кроме приведенных выше – рр. Липша, Перша, Ноля, две Нольки, Илеть, Ашит и др.). На территории Кировской области в бассейне Вятки гидронимы балтийского происхождения встречаются часто, причем, есть гидронимы, не вызывающие никаких сомнений в их балтийском происхождении. В ряде случаев можно проследить и диалектные особенности вятских и «марийских» балтизмов, хотя для полной картины необходимы дополнительные исследования лингвистов, специализирующихся на балтийских языках.

К предположительно балтийскому можно отнести название реки Медяна (пр. пр. Вятки) – ср. прус. median от балт. *med «лес»; другая гипотеза – от праиндоевропейского *medhio – «средний», от которого происходят рус. межа, между, лат. median и т.д. Уточнить происхождение трудно, т.к. само балтийское *med восходит, возможно, к праиндоевропейскому *medhio с первоначальным значением «разделительная лесополоса». (Сюда же, видимо, следует отнести р. Медяну в бас. Суры, р. Медынь в бас. Оки, р. Мезень и мн. др.). Также со знаком вопроса сюда отнесем р. Кезва (лев. пр. Иванцовки, лев. пр. Вятки) – при лит. kežti «вздуваться, распухать»; р. Кирс (пр. пр. Вятки) – написание XIX в. Кирса при лтш. ķiris «чайка»; и мн. др.

Как пример балтизма с диалектными особенностями В.Н. Топоров и О.Н. Трубачев приводят название реки Залазна в Верхнем Поднепровье. Эту и другие реки с аналогичными названиями (Залазинка, Жалижа, Жалож) они возводят к апеллятиву, означающему «железо» (64, с. 240). Причем замену ž на z они отмечают в регионе, где обитала летописная голядь, то есть считают это признаком голядского диалекта.

Голядь, балтийское племя, упоминаемое в русских летописях 11—12 вв.; жило в бассейне реки Протвы, правого притока реки Москвы, между вятичами и кривичами. В 12 в. большинство Г. было ассимилировано славянами. (БСЭ)

Заметим, что река Залазна есть и в бассейне Вятки (пр. пр. Белой, пр. пр. Вятки). Самое интересное, что в районе вятской Залазны находится крупное месторождение железных руд, которое эксплуатировалось много веков. Но я бы не стал столь однозначно относить название этой реки к балтизмам. Дело в том, что слово, обозначающее железо, - балтославянское с предполагаемой основой *ghel(e)g’h (Pokorny. 114), причем в славянских языках в результате сатемизации оба звука g перешли в свистящие или шипящие, а в большинстве балтийских – только второй (g'): лит. geležis, жем. gelžis, прус. gelso, но лтш. dzelzs. Очевидно, что звучание Залазна ближе к современному украинскому залiзна «железная», чем даже к латышскому dzelza: оно именно славянского типа. Вторая гласная а имеет диалектный характер (ср. болг. желязна и польск. želazna). Так что надо признать, что если гидроним Залазна и аналогичные и относятся к диалекту балтийского языка типа голядского, то этот диалект был очень близок к славянскому.

Но к безусловно балтийским можно отнести:
р. Илгань (пр. пр. Снигиревки, лев. пр. Быстрицы, лев. пр. Вятки) – при лит. ilga «длинная, долгая» и гидронимах в Литве: оз. Ильги, р. Ильга, р. Ильгянка;
р. Бартемка (лев. пр. Вятки) при лтш. bart «бранить» (ср. рус. бурчать, ворчать), реках Barta и Bartuva в Латвии и многочисленных примерах образования названий мелких речек от подобных апеллятивов в славянских и балтийских языках – в данном случае через *Bartьma > *Бартема с оформлением русским уменьшительным суффиксом –ка на современной языковой почве;
р. Илеть (пр. пр. Быстрицы) при лтш. ila «очень темная» и рус. ил от праиндоевропейского корня *il «грязь, ил, чернота», но с балтийским словообразовательным формантом –et.

В границах современных Сунского и Нолинского р-нов мной обнаружена территория почти сплошной балтийской гидронимии: рр. Суна, Рыбас, Ноля, Пилья, Нерсма, Лобань, Маюровка, Еранка, Елпань. На этой же территории находятся, как это ни удивительно, и ойконимы балтийского происхождения, например, две деревни Ерпули (Сунский и Нолинский р-ны). Ср. лтш. jēra «овца» и pūli «толпы», т.е. jērpūļi можно интерпретировать как «отары» по аналогии с лтш. karapūļi «полчища (врагов)», где kara – «военный, армейский».
Из ойконимов балтийского происхождения: пос. Лянгасово, дер. Лянгасы (близ Кирова), дер. Кокуй (многочисленные), дер. Тоскуй (близ п. Суна), сл. Кукарка (ныне г. Советск), хотя часть из них, возможно, через русские диалектные апеллятивы (кокуй и лянгас) балтийского происхождения (о слове ленгус (лянгас) см. Откупщиков Ю.В. (43, с. 122).

Балтославянский праязык

Многие историки языка считают, что и балтийские, и славянские языки выделились из общего праязыка, либо предки балтов и славян составляли т.н. балтославянский континуум, внутри которого не было четкой границы между диалектами славян и балтов. Хотя концепции общего праязыка и балтославянского континуума и не являются общепризнанными, с большой степенью достоверности можно считать, что предки балтов и славян в первой половине I тыс. до н.э. говорили на очень близких языках, с большими или меньшими диалектными отличиями. (О различных аспектах генезиса балтийских и славянских языков см., например, Хабургаев Г.А. 73 и Порциг В. 48).

Следовательно, топонимы, имеющие древнее происхождение, могут быть образованы нашими предками, которых трудно отнести однозначно к балтам или славянам, говорящими на общем или близких языках. Их можно назвать протобалтославяне или, короче, балтославяне.
К топонимам балтославянского происхождения можно отнести топонимы, этимологизируемые как из русского, так и из балтийских языков. Такие топонимы нужно считать «кандидатами» на древнее происхождение. Но в каждом конкретном случае надо разбираться в хронологии словообразовательных приемов. Например, есть суффиксы, которые утратили свою продуктивность; для многих из них можно определить (конечно, приблизительно) время этой утраты. Таким образом можно установить временные границы образования топонимов с этими суффиксами и определить, образовался топоним во времена балтославянского единства или после распада языковой общности.
Но даже если топоним этимологизируется при помощи языковых средств только одной группы (славянской или балтийской), это не является доказательством его «молодости». Возможно, что соответствующая основа и/или суффикс были присущи праязыку, но сохранились только в одной из этих языковых групп.
Я обозначаю здесь лишь направление для будущих исследований, безусловно, трудоемких, но именно они могут дать картину этнической истории как Вятской земли, так и всей лесной зоны Восточной Европы, предположительно заселенной балтославянскими племенами.
Претендентами на относительную «древность» можно считать гидронимы с суффиксом –н-. Как пишет Ю. Откупщиков («БОРОНА и БОРОЗДА»// 43. С. 92), «этот суффикс, потерявший или почти потерявший свою продуктивность в большинстве индоевропейских языков исторической эпохи, был весьма широко распространен в древний индоевропейский период». Еще больший возраст, видимо, у суффиксов –д- и -м-, также распространенных в вятской топонимии.
Конечно, надо понимать, что суффикс, «приклеившись» к корню в древнее время, мог попасть в топоним вместе с корнем уже в новое время, как, например, в распространенном гидрониме Суна: ср. лтш. suna «моховая, мшистая».
Также, поскольку эти суффиксы были присущи большинству индоевропейских языков, необходимо отделять от балтославянских топонимов совсем уже древних «козлищ» общеиндоевропейской эпохи, если таковые есть (см. далее).

Индоиранские (арийские) языки

Индоиранские языки, особая ветвь индоевропейской семьи языков, включающая индийские (индоарийские), иранские и дардские языки. Возможно, что первоначальное ядро этой общности сложилось ещё в южнорусских степях (следы контактов с финноуграми, имевшие место, скорее всего, к северу от Каспия) и продолжало развиваться в период расселения в Средней Азии или на смежных территориях. Наличие индоиранской языковой и культурной общности подтверждается данными сравнительно-исторической грамматики и лексики этих языков, включающей целый ряд одинаковых элементов, обозначающих ключевые понятия индоиранской культуры, религии, социальных установлений, именослова, в том числе самоназвание *arya — «арии», материальной культуры и т.д. Современные И. я. распространены в Индии, Пакистане, Непале, на Цейлоне (индо-арийские), в Иране, Афганистане, Пакистане (западная часть), Ираке (северные районы), Турции (восточная часть), СССР (Таджикистан, Кавказ). (БСЭ)

Гипотетически индоиранский субстрат (субстрат – топонимы, происходящие из языков, не сохранившихся на данной территории) можно ожидать из следующих эпох:
а) древнейшее время (неолит и ранняя бронза);
б) скифское время;
в) сарматское время;
г) постсарматское время.

Рассмотрим по порядку.

А). Многие исследователи помещают прародину ариев в район Урала, как к востоку, так и к западу от него. Но если осторожные историки видят ее на Южном Урале (чему есть, кажется, веские доказательства), то «ведисты» (исследователи древних вед) относят ее чуть ли не за Полярный круг. Если их мнение хотя бы наполовину верно, то прародина индоиранцев (или хотя бы одной из этих ветвей) может оказаться как раз на Вятке и Каме. Впрочем, по топонимам столь древнего происхождения вряд ли можно различить конкретную языковую принадлежность топонима, так как предки иранцев и индо-ариев говорили тогда на близких языках. Поскольку более позднее присутствие иранцев (народов, говорящих на языках иранской группы) на Вятке весьма вероятно, есть основания говорить именно об иранской принадлежности топонимов либо (если доказано древнее происхождение) об индоиранских, выделяя индо-арийские лишь в несомненных случаях. Конечно, гипотетически нельзя исключать и сохранение реликтовых групп индоиранцев – потомков неолитического населения – и в более позднее время.

Б). В I тысячелетии до н.э. территорию Северо-востока Европы, включая Вятку, заселяли племена ананьинской культурной общности. Принято считать эти племена финноугорскими (74, 75). По моим предположениям, эта культурная общность была или не повсеместна, или полиэтнична. Тем не менее, хотя бы часть территории бассейна Вятки она занимала. В раскопках могильников и поселений этой культуры обнаружено множество предметов скифского происхождения. Петрухин и Раевский предполагают, что это могут быть археологические следы «других скифов», которые, по Геродоту, отделились от своих сородичей и продвинулись далеко на северо-восток, за земли тиссагетов и иирков (предков мордвы и мери?) (44, с.112). Другой вопрос, что многие исследователи не уверены в моноэтничности скифов, есть предположения, например, что скифы-«пахари» были славяноязычными, тогда как ядро скифского объединения было безусловно ираноязычным (1). А на каком языке говорили «другие скифы»? На этот вопрос может дать ответ только топонимика.

В). В III в. до н.э. хозяевами Степи вместо скифов стали ираноязычные же сарматы. Учитывая обширность сарматской «империи», можно ожидать культурного влияния их и на лесную зону Восточной Европы. Но вряд ли сарматы непосредственно селились в лесу, в том числе и на берегах Вятки, в период их расцвета (III в. до н.э. – III в. н.э.); в степях им было много привольнее. Сарматы контролировали главные торговые пути Евразии, а язык торговли зачастую подавляет местные языки. И все-таки не столько появление ираноязычных топонимов того времени можно считать маловероятным, сколько возможность их хронологизации, поскольку они могут «тонуть» в топонимах того же языкового происхождения более позднего времени.

Г). Сарматский племенной союз был сначала разбит готами в III в., а затем и на сарматов, и на готов обрушились гунны. Сарматы частично вошли в состав гуннского союза, частично – отступили на окраины ареала: на Северный Кавказ, в Крым, вверх по Волге и Дону. Разбившись на отдельные племенные группы, они уже перестали представлять силу в Великой Степи. Они обосновались было на Средней Волге и в устье Камы, но туда пришли остатки гуннского союза – тюркоязычные булгары. Некоторые племена потомков сарматов вошли в состав Булгарского государства. Их участие в этногенезе камских булгар несомненно, что проявилось в языке булгар и их языковых наследниках – чувашах (в большей) и казанских татарах (в меньшей степени). Но какая-то часть потомков сарматов отступила еще севернее, предположительно – к бассейну Вятки (р-н Малмыжа – по мнению Ф.И. Гордеева - 14, который основывается на изысканиях И. Синицына - 54; другая точка зрения у В.Ф. Генинга - 12) и, видимо, достигла даже Вычегды (могильники типа Веслянского I – 20а. С. 39 - 41).
Интересно, что по мнению многих историков (Вернадский, Цветков и др.) поздние сарматы часто смешивались со славянами. В некоторых антских племенах верхушка была сарматская, а основное население – славянское. В других – от сарматов оставалось только племенное имя.
Трудно представить себе друга степей сармата на лодке, разве что на лодке стоит конь. Но бездорожные лесные пространства можно осваивать только по воде, и главное средство передвижения здесь – лодка. И не случайно в могильниках типа Веслянского (сарматских) обнаружены захоронения в лодках, что в более позднее время (как мы знаем из арабских источников) было характерно для древних русов. Логично предположить, что на Севере, так же, как и в причерноморском регионе, образовался симбиоз из сарматов и славян и сарматские могильники были в действительности сарматорусскими. (Захоронения в лодках типично и для скандинавских викингов.)
Так или иначе, но потомки сарматов в послесарматское время (IV – X вв. н.э.) Вятку не могли миновать, и искать иранские следы этого времени в вятской топонимии логично.
Первым обнаружил топонимы иранского происхождения на Вятской земле Д.М. Захаров (18, 19), правда, он объясняет их булгарским посредством, через проникновение сарматских корней в булгарский язык. Как мы видим, потомки сарматов могли называть вятские речки и поселения и лично, так сказать, участвуя в этом увлекательном процессе.
Еще раз повторю, что ираноязычные племена могли попадать на Вятку в различные исторические эпохи, поэтому задачей 2-го порядка является не только выявление иранских топонимов, но и определение их возраста.

Кельтские языки

Кельты (греч. Κελτοι), близкие по языку и материальной культуре племена, обитавшие первоначально в 1-й половине 1-го тысячелетия до н. э. в бассейнах Рейна, Сены и Луары и верховьях Дуная и позднее заселившие территорию современных Франции, Бельгии, Швейцарии, юга ФРГ, Австрии, северной Италии, северной и западной Испании, Британских островов (К. Британии получили название бритты), Чехии, частично Венгрии и Болгарии. Римляне называли их галлами (лат. Galli), отсюда название основной территории их расселения — Галлия. К., проникших в 3 в. до н. э. в Малую Азию, называли галатами. (БСЭ)

Кельты на Вятке – это, конечно, совершенно невероятно. Однако есть несколько фактов, которые вместе могут позволить рассмотреть это предположение хотя бы в качестве рабочей гипотезы.

Западнее Вятки есть древний город Галич (н. Костромская обл.). Этимология топонима Галич считается не вполне ясной. Одно из предположений – это название перенесено из Западной Руси, от другого города Галич – не вполне убедительно. Общепризнанная этимология западного Галича – от кельтского племени галаты, которые оставили целый ряд ойконимов: Галиция (Западная Украина), Галатия (Малая Азия), Галисия (Испания), Галата (район Стамбула), два города Галац (Румыния) и т.д. В районе западного Галича добывали соль, поэтому было и другое предположение о происхождении названия – от кельтского апеллятива со значением «соль», ср. валл. halen, др.-корн. halion. Но она не проходит по лингвистическим соображениям: во всех европейских источниках Галич и Галиция начинаются на G, а в западноевропейских языках h никогда не переходит в g. И в то же время можно заметить, что многие европейские ойконимы, связанные с добычей соли, имеют кельтское происхождение, например г. Галле (Halle) на р. Зале (Sale). В данном случае и то и другое от апеллятива «соль», но город – от кельтского, а река – от германского или балтославянского. Начальное Гал- в топонимах Галич и Галле имеют разную этимологию (от gal- и hal-), но происходят из одного языка! Любопытно, что оба апеллятива – означающих «соль» и «галл» - если наши предположения верны, сходятся в названии другого древнего города, расположенного рядом с восточным Галичем, - городе Солигалич.

Таким образом, можно предположить, что древние галлы, будучи сильнейшим племенем в варварской части Европы, контролировали стратегические соляные месторождения, отчего города при них получали кельтские имена. Причем русский суффикс –ич в названии Галич говорит о принадлежности галлам либо о предпрошедшем времени галльского (кельтского) контроля (от *галичь – принадлежащий потомкам галлов).

Считается, что следы кельтов доходили на северо-восток вплоть до Новгородской земли и Ладоги. А не дальше ли? Не простиралась ли их загребущая длань вплоть до нашего Галича? Хотя бы как контроль над стратегическими запасами соли?

А при чем здесь Вятка? Вятская земля и древний город Вятка (дохлыновского времени) считались вотчиной галицкого князя (см. договорные грамоты Василия II и Юрия Галицкого от 11 марта 1428 г.: 83. С. 20). Хотя, конечно, вотчинная зависимость Вятки была только на бумаге, скорее, как притязание галицких князей. Мы знаем, что связи Вятки с землями Русского государства были прерваны до 1374 года и восстановлены только через Устюг, по Югу и Моломе, а Вятка была вплоть до 1489 г. совершенно самовластной. Это может означать, что притязания Галича на Вятскую землю говорят о каких-то более древних связях.
Впервые сообщил о кельтах (галатах) цивилизованному миру Геродот, передав их имя в двух формах: κελτοι и γαλαται. Мы знаем, что самоназвания многих кельтских народов содержат корень gal-: галлы во Франции, гаэлы в Шотландии, галаты в Восточной Европе. В западной Карелии есть местечко Калаттома, которое можно интерпретировать как «земля галатов». Финны не произносят звук г в начале слова, заменяя его на к; -то- - суффикс принадлежности; -ма от маа – фин. «земля». В Лахтенпохском р-не Карелии – оз. Калаттоманлампи. Севернее Хельсинки есть многочисленные ойконимы с основой kelt-: Келтакангас, Келтаниеми, Келтиянен. Не являются ли топоосновы kelt, kalat и этноним kelt отражением этнонима galat, попавшими в топонимы и к Геродоту через финское посредство? Во всяком случае, вряд ли этноним κελτοι Геродот нафантазировал. Фактом являются также многочисленные ойконимы с основой gal- почти во всей Европе и с основой kelt-, kalat- в самых северных районах, в местах обитания финских племен.

В связи с этим отметим две реки: Южная Кельтма, пр. пр. Камы и Северная Кельтма, лев. пр. Вычегды, которые берут начало в одной местности (север Пермской обл.) и текут в противоположные стороны. Мне представляется неверной интерпретация гидроформанта –ма от общефинского маа «земля, местность». Но в данном случае можно предположить первичным название местности, из которой вытекают две реки. И опять-таки мы видим, что эта местность имела стратегическое значение, как соединяющая (или разъединяющая) две крупные речные системы – Вычегды (Северной Двины) и Камы (Волги).
Эта предположительная «кельтская земля» расположена к востоку от Вятки, т.е. Вятка – между Галичем (городом галлов или потомков галлов) и «землей кельтов» - тех же галлов.
На Верхней Каме, в непосредственной близости от Вятки, есть село Лойно (Верхнекамский р-н Кировской обл.). Но loin – очень распространенный топоформант в кельтских землях Британии. По-гаэльски loinn – мест. пад. от lann «то, что огораживают, огороженное место». Правда, ойконим Лойно можно объяснить и из русского: от глагола лить. Но использование апеллятива с такой семантикой более характерно для названий водных объектов, а не населенных пунктов.

Кое-какие кельтские следы можно заметить в вятском диалекте, и наоборот.
Например, слота во многих диалектах «слякоть, мокрядь». Слово общеславянское, имеет общеиндоевропейские корни. В германских языках - близкое значение, например, нор. sletta «дождь со снегом». Но именно в диалектах, близких к вятскому, и в кельтских языках это слово имеет несколько иную семантику:

слотина – «небольшое, но вязкое болото»;
слотить – «грязнить, пачкать, плескать и лить вокруг»;
ср. гаэл. и ирл. slod – «лужа, грязь, барахтаться в воде, пачкать, грязнить, марать».
Корень отражен и в гидронимии: вблизи Кирова есть р. Слоты, лев. пр. Сандаловки пр. пр. Вятки. См. также нас. пункты Слотино в Нижегородской обл. и Slotten на севере Норвегии.
Примеров, подобных приведенным выше, в моих материалах не много, но они есть и еще. Во всяком случае, я бы не решился отвергнуть кельтскую гипотезу только по причине ее экзотичности.

Германские языки

Германские языки, группа родственных языков, распространённых преимущественно на З. Европейского континента. Одна из ветвей индоевропейской семьи языков. Современные Г. я. — английский, немецкий, нидерландский (голландский), фламандский, фризский — относятся к западной группе. Шведский, датский, норвежский, исландский и фарерский языки образуют северную, или скандинавскую, группу Г. я. (БСЭ)

Сразу напрашивается этимологизация названия р. Сандаловка (пр. пр. Вятки, р-н г. Кирова) из германских языков – от протогерманского *sanda- «песок, песчаный» (англ. sand). Основы, указывающие на характер дна реки (песок, ил, глина, камень) типичны в гидронимии всех народов. Ср. также р. Санда (лев. пр. Линды, Нижегородская обл.), оз. Сандал (Карелия), дер. Сандалово (Череповецкий р-н Вологодской обл.).
Но эти топонимы могут быть этимологизированы и из иранского sant «камень», имеющего, видимо, общее происхождение с германским sanda. Слова сандал (сантал) и сандалия также индоиранского происхождения от основ, означающих «светлый, блестящий» и, предположительно, «почва», по своей семантике могущих быть основой гидронима. Конечно, трудно отнести к иранизмам название озера в Карелии, но есть и р. Сандата (пр. р. Егорлык, Ставропольский край), которую, с другой стороны, трудно отнести к германизмам по географическому положению. Сложность в том, что корень общеиндоевропейский.
Есть на Вятке еще несколько топонимов, у которых можно предположить германское происхождение, но все это под вопросом.
Кстати, на корреляцию названий рек Вишера на Северо-востоке Европы (пр. Волхова; пр. Вычегды; пр. Камы) с древним названием германской реки Везер (древневерхненемецкое Wisura, лат. Visurgis) указывал еще М. Фасмер (107). Но и здесь двойственная картина: название реки на территории Германии может быть балтийского или славянского происхождения, тем более что та же основа встречается и на неоспоримо древней балтославянской территории Верхнего Поднепровья, в Литве и древней Пруссии (64. С. 180). (Заметим для полноты, что А.К. Матвеев в одной из работ (31) связал гидронимы Вишера с гидронимами Бисера (лев. пр. Вятки) и Бисерть (пр. пр. Уфы, пр. пр. Белой, лев. пр. Камы), усмотрев в них угорское происхождение, что, конечно же, ошибочно, т.к. исконные финноугорские слова не начинаются на звонкие взрывные согласные.)
Но есть один гидроним, который если не на 100, то на 99% можно считать германским, вероятно, эпохи викингов. Это р. Гостиладор (лев. пр. Летки). Сама это река течет по территории респ. Коми, но относится к бас. Вятки. Это название дает веские основания вести топонимический поиск, в том числе, и в германском направлении. Об этимологии гидронима Гостиладор – см. ниже.

Праиндоевропейский язык

Нельзя полностью отбрасывать версию сохранения древних реликтовых названий праиндоевропейского времени, во всяком случае, того времени, когда разделение индоевропейских языков еще не было явно выражено, т.е. III тысячелетия до н.э. Нельзя также заведомо отрицать существование на определенных отрезках времени ныне вымерших индоевропейских языков, собрать данные о которых мы можем только с помощью топонимики (как это случилось с палеобалканскими языками, в т.ч. с языком древней Трои). Эти проблемы выходят за пределы моей работы.
Замечу лишь, что этимологизировать топонимы второго типа (из вымерших языков) можно только в том случае, если в этих топонимах есть элементы (основа и суффикс), совпадающие или коррелирующиеся с элементами известных родственных языков либо воссозданными элементами праязыка. Но в этом случае вдвойне сложно отличить топонимы первого типа (из праязыка) от второго.
По моему предположению, к топонимам первого типа, наиболее древним, относятся гидронимы с суффиксом –ма. Многие из них имеют общеиндоевропейские корни древнего происхождения, например, mol- (Молома), lek- (Лекма), Также за пределами Кировской обл.: корни oš- (Ошма, пр. Пижмы), sar- (Сарма, пр. Мокши), ser- (Сердемь, Сердема, пр. Пьяны) и т.д.
Также претенденты на древнеиндоевропейское происхождение – две реки Кобры (если предположить первоначальный корень kub-) и две реки Немды (пр. пр. Пижмы и лев. пр. Вятки).
Но, вообще говоря, необходим системный анализ групп гидронимов с этими суффиксами (-ма, -ра, -да), не ограниченный, конечно, рамками локальных территорий.
Рискну предположить и наличие очень древних ойконимов. Например, странным выглядит название дер. Мундоро (вблизи г. Орлова) в окружении совершенно русских ойконимов (Криничи, Усковы, Назаровы, Боярское и т.п.). Название этого населенного пункта удивительно совпадает (конечно, учитывая закономерные для русского переходы dh>d и o>u) с воссозданной праиндоевропейской основой *mondh-r-o (Pokorny J. 114, I, 730), которую можно перевести как «мудрый» или «бодрый, деятельный». Хотя, разумеется, вероятнее предположить балтославянское происхождение из общей основы *mo<n>dr-, где o<n> - о носовое; ср. лит. mandras «бодрый, деятельный, проворный, умный, гордый», рус. мудрый - через прозвищное или родовое имя. В это тоже трудно поверить, так как тогда надо предположить, что этому названию не меньше тысячи лет. Но стоит приехать в деревню Мундоро, на высокий берег Вятки, осмотреться вокруг, чтобы понять: именно здесь должны были селиться наши предки, если они были мудрыми, деятельными и гордыми!

Финноугорские языки

Поскольку считается, что территорию Кировской области и всего Северо-востока Европы заселяли финноугры (плюс самодийцы на Крайнем Севере), то практически все гидронимы уже пытались выводить из финноугорских языков. Но действительно научных работ не так уж много (отметим, например, работы Ф.И. Гордеева из Марий Эл и А.С. Кривощековой-Гантман из Перми). При этом даже самым крупным специалистам не удается избежать субъективизма, возможно, потому, что они являются представителями малых народов.
Например, проф. И.С. Галкин (Йошкар-Ола) считает гидроним Ветлуга русским переосмыслением марийского названия. С этим трудно согласиться: –уга является типичным балтославянским суффиксом, а ветла (также лтш. vituols «ива») – вполне подходящая основа для речного топонима, которые часто образуются от названий преобладающих растений. Нельзя исключить образования гидронима Ветлуга, как и апеллятивов ветла и vituols, от общего балтославянского корня вит- (рус. вить, лит. vyti и т.п.) со значением «извилистая». (Другая версия: от балт. vieta «место» и lauk- «поле» - Ф.И. Гордеев.) Топонимическое окружение (Волга, Керженец, Уста, Урга) и простота этимологии дают балтославянским версиям предпочтение. Другое дело: «На Ветлуге всегда жили марийцы!». Если брать это утверждение на веру, тогда приходится использовать экзотические рассуждения Галкина.
Но все же, если отбросить явно сомнительные случаи, большинство научных этимологий специалистов из финноугорских республик надо принять. Другое дело – работа доморощенных топонимистов, сопоставляющих географические названия с лексемами из многочисленных словарей «по сходству звона» (выражение В.К. Тредиаковского). Отсюда появляются и получают широкое распространение такие перлы, как Уржум - «увидел белку» (мар.).
При этимологизации из финноугорских языков надо учесть, что эти языки далеко разошлись друг от друга, не менее, если не более, чем индоевропейские. Например, общность языков угорской группы с другими финскими языками видна только специалистам. Предполагается, что языки этой группы выделились из общего праязыка, по разным оценкам, 5 - 7 тысяч лет назад. Но и прибалтийскофинские, поволжскофинские и пермские имеют не так много общих лексем, т.к. испытали сильное и различное влияние соседних языков. Поэтому этимологизация «из финноугорского языка» бессмысленна. Надо определять, из каких конкретно языковых групп (или из древнего праязыка) произошли те или иные топонимы.
А вообще говоря, разделять топонимы индоевропейского и финноугорского происхождения чаще всего несложно даже при беглом рассмотрении. Слишком различны языки этих семей. Например, в финноугорских языках слова никогда не начинаются (за исключением заимствований новейшего времени) на звонкие взрывные согласные, согласные ж и з. Крайне редки два согласных подряд в начальной позиции, тогда как согласные к, п, т в начале слова явно преобладают. С другой стороны, индоевропейские языки – флективные, т.е. словообразование происходит преимущественно при помощи флексий, например, многозначных суффиксов и окончаний, тогда как финноугорские языки (также как самодийские и тюркские) – агглютинативные, в которых слова образуются, образно говоря, «прилипанием» основ и однозначных аффиксов.
В топонимике это проявляется в том, что концы у индоевропейских топонимов, как правило, суффиксные: Вятка, Быстрица, Летка, Коряжма, Молома, Чепца и т.п. У финноугорских топонимов в конечной позиции находятся, как правило, апеллятивы, обозначающие тип географического объекта, их называют топоформантами: Косью от ю «река» (коми), Колянур от нур «поле» (мар.), Порывай от вай «проток» (удм.).
Считается, что возможны случаи отбрасывания финноугорских топоформантов на русской почве, но это редкое исключение. Чаще они определенным закономерным образом преобразуются, исходя из языкового удобства новых «пользователей». Например, топоформанты –нгер, -нер, -нерь, -гер с предшествующей гласной, по мнению Н.Д. Русинова (51), выводятся из исходного марийского эн<г>ер «речка».
При этом надо учесть, что индоевропейские и финноугорские концы, имея различную природу, могут формально совпадать, например, индоевропейские суффиксы –ва и –ма совпадают по звучанию с финноугорскими топоформантами, восходящими к апеллятивам ва – коми «вода, река» и маа – фин. «земля, местность». Правда, финноугорское ва ограничено в распространении ареалом пермских языков, потому что в языках других финноугорских групп не зафиксировано (скорее всего, это слово заимствовано из индоевропейского, ср. вода, water и под., либо ностратического происхождения). А следов пермских языков далеко за пределами проживания нынешних пермских народов не обнаружено (исключения – Крайний Север и Западная Сибирь, которые коми осваивали вместе с русскими).
Напротив, апеллятив маа имеет аналоги в других финских языках, но по своей семантике он, мягко говоря, мало подходит для образования гидронимов.

Пермские языки

Территория нынешнего расселения пермских народов непосредственно примыкает к Кировской области, причем, центрами этногенеза удмуртов явились притоки Вятки Чепца и Кильмезь. По этим причинам неудивительно присутствие в бассейне Вятки пермских гидронимов, имеющих характерные речные форманты –ва, -ю, -шор (-сор), -вож, -чер (-сер), -ёль, -йыв (-ив) для коми языков и –вай, -шур (-сур) для удмуртского языка. А. Кривощекова-Гантман (25, 26) полагает, что формант –я может быть не только хантыйским «река», но и переработанным на русской почве пермским (коми) –ю «река».

Заметим, что –я может быть и русским, и балтийским окончанием, например, р. Белая на русской территории, Akija, Ašvija, Pomija в Литве или Ноля и Пилья в Кировской обл. при лтш. pieliet «налить, наливать»; ср. лтш. noleja «долина» (дословно «заливная») от noliet «залить, заливать». Суффикс –ва также широко представлен в русской и балтийской гидронимике (Москва, Протва, Немолодва, Daugava, Vaduva, Tytuva и несть числа) на территориях, где пермских следов нет и в помине. Конечно, как мы говорили выше, всестороннюю и точную картину распространения гидронимов соответствующего происхождения может дать только полное обследование гидронимии бассейна Вятки с составлением карт. Но применительно к пермским гидронимам и без глубоких исследований видно, что удмуртские, коми-зырянские и коми-пермяцкие гидронимы находятся на территориях современного расселения этих народов или непосредственно примыкают к ним. Правда, сюда же надо включить территорию Афанасьевского р-на Кировской обл. (верховья Камы), где проживала этническая группа коми-зюздинцев, обрусевших в XX веке.

Что касается коми-пермяцких гидронимов, то их исследователь А. Кривощекова-Гантман заметила, что область их распространения шире территории Коми-Пермяцкого округа, распространяясь на юг от его границ (но не на запад, где находится бассейн Вятки!) – 26.
Удмуртские названия населенных пунктов глубоко проникают на территорию Кировской области вплоть до устья Чепцы (и устья Кильмези на юге) при том, что удмуртских названий рек в низовьях Чепцы нет. Это говорит об экспансии удмуртов уже в новое время. Обращает на себя внимание обилие в этом районе (вообще говоря, редких в населенных местах) гидронимов, происходящих от названий населенных пунктов (Филипповка, Каринка и т.п.) и прозрачных русских гидронимов (Святица, Талица и т.п.) – то есть и в тех и в других случаях – молодых. Значит, в этом районе была нарушена топонимическая преемственность, отсюда можно сделать вывод о резкой этнической смене в этом районе, возможно, катастрофической – уже в историческое время. Причем предыдущее население было не удмуртским, иначе древние названия сохранились бы.

Этимологии из пермских языков в отношении гидронимов, находящихся за пределами обозначенных выше территорий, сделанные топонимистами-любителями, неубедительны. Например, этимология р. Юрья (лев. пр. Великой, пр. пр. Вятки) от коми юр «голова» (Д.М. Захаров. 18) сомнительна по семантике и топонимическому окружению. Если это и финноугорское название, то, скорее, надо искать другие финские или угорские (или даже самодийские) корни. Ср. р. Юрюган (лев. пр. Ветлуги лев. пр. Волги), зафиксировано в такой форме в Книге Большому чертежу (XVII в. - 21), сейчас называется Юронга. –юган – типично угорский (мансийский) формант, -нга – возможно, марийский или балтийский (ср. Паланга, см. также ниже). Также р. Юръяха (лев. пр. Моховой, лев. пр. Пуры, пр. пр. Пясины) на Таймыре и Юръяха (пр. пр. Коротаихи) в Большеземельской тундре, где –яха «река» - типичный ненецкий гидроформант. Естественно предположить (хотя не обязательно), что и основа может быть объяснена из этих языков. (Заметим в скобках, что целый ряд вятских и камских гидронимов, включая и саму Каму, имеют загадочное соответствие на Таймыре и в бас. Енисея.)

Р. Кобра из коми корби «дремучий лес» столь же невероятно, т.к. непонятно, почему река названа лесом, тем более что дремучий лес в северных районах не является отличительным признаком. Если р. Ошлань из перм. ош «медведь», то непонятно, откуда взялась лань. Р. Курчум объясняется из удм. «лубяной чум», но также непонятно, почему реку назвали чумом (этимологию названия Курчум надо рассматривать в контексте всего ареала с окончанием на –ум (ср. р. Уржум), простирающемуся далеко за пределы бас. Вятки).

Марийский язык

Марийские топонимы также образуются при помощи топонимических формантов, обозначающих тип географического объекта. Выше уже было упомянуто о гидроформантах –нгер, -нер, -нерь, -гер с предшествующим гласным. Дискуссионно марийское происхождение гидроформанта –нга (-нка). По крайней мере, Н.Д. Русинов и А.К. Матвеев (33) не относят его к марийским, в отличие от марийских исследователей. Этот вопрос требует дальнейшей проработки. Для марийских ойконимов характерны форманты –нур (поле) и –ял (деревня).
Анализ показывает, что марийские гидронимы встречаются в Вятско-Ветлужском междуречье, едва ли не больше в северной его части, тогда как на территории самой республики Марий Эл распространены балтийские или балтославянские названия, в первую очередь, наиболее значительных рек. Это говорит о том, что марийское население там появилось сравнительно поздно, выселив, уничтожив или ассимилировав балтийское или балтославянское. А на севере Вятско-Ветлужского междуречья, наоборот, марийцы были ассимилированы русскими, хотя сохранялись там вплоть до XVIII века.

На юго-востоке Кировской области мы видим картину, аналогичную восточным районам (см. предыдущий раздел): изоглоссы (границы топонимов соответствующего типа) марийских ойконимов расположены севернее изоглосс марийских гидронимов. Поскольку в принципе они моложе, это означает, что марийцы продвигались на север и восток, в пределы Кировской области, уже в историческое время.

Конечно, эти рассуждения и по поводу пермских, и по поводу марийских топонимов довольно умозрительны. Для уточнения вопроса необходимо проанализировать гидронимы (поскольку они могут быть образованы из более древних пластов языка) с неопознанными концами, т.к. могут существовать форманты, образованные от не сохранившихся в современных языках апеллятивов. В частности, не совсем ясно происхождение речных окончаний –нга, -еж, -ег, -ым (-им), -ум, -ик и т.п.

При этом мы не будем забывать, что основные характеристики языка даже за тысячелетия существенно не меняются, поэтому и для самых древних гидронимов (если таковые есть) применимы общие принципы словообразования и фонетики современных языков.
И заметим, что и без глубокого анализа ясно, что среди основных притоков Вятки (кроме Кильмези, и то с большим сомнением) претендентов на пермское или марийское происхождение названий нет. Таковыми могут быть только названия притоков второго-третьего и более порядков (т.е. притоки притоков и их притоки).

Прибалтийскофинские языки

На северо-западе Кировской области есть ареал гидронимов с финальным формантом –юг. Почти весь он находится в бассейне реки Юг (водная система Северной Двины), поэтому выходит за пределы рассмотрения этой работы. Однако этот формант встречается и в пограничных районах бассейна Вятки, а один гидроним расположен довольно далеко за пределами основной изоглоссы (р. Мурдюг, лев. пр. Вятки).
В бассейне Северной Двины, а значит, возможно, и Юга обитала летописная заволочская чудь. Этноним чудь без уточнения применялся к прибалтийскофинскому народу – предкам эстонцев. Можно предположить, что и заволочская чудь была близка по языку к прибалтийской чуди.
Гидроформант –юг можно (предположительно) вывести из финского joga «река». Некоторые гидронимы с гидроформантом –юг (но не все) этимологизируются из прибалтийскофинских языков, например, Пинюг (пр. пр. Юга) – из фин. pieni или вепсского пэнь «малый».
Ареал форманта –юг близок к местам проживания вепсов, поэтому, возможно, нужно привлекать инструменты этого языка. Впрочем, само отнесение вепсского языка к определенной языковой группе дискуссионно. Некоторые исследователи относят его к прибалтийскофинской группе, другие считают, что он занимает промежуточное положение между прибалтийскофинскими языками и поволжкофинскими или пермскими. Возможно, вымерший язык обитателей реки Юг составлял с вепсским одну особую группу. Проблема требует дальнейшего изучения, как и вопрос, нет ли других топонимов, принадлежащих к прибалтийскофинской либо к какой-то другой, вымершей, группе финноугорских языков.

Саамский язык

Саамский язык формально относят к прибалтийскофинской группе, но в силу обстоятельств, о которых я скажу ниже, я выделил саамский язык в особый раздел. Дело в том, что саамы (лопари, лапландцы) сильно отличаются от большинства финноугров в расовом отношении (они образуют особую лапландскую расу) и от всех народов – образом жизни и культурой. Саамский язык содержит целый ряд лексем из первобытного фонда, которые не относятся к финноугорским, в частности, обозначающих понятия, связанные с оленеводством и охотой на оленей – их исконными занятиями на протяжении тысячелетий.

Лопари были первыми оленеводами Европы, причем их способы ведения хозяйства совершенно оригинальны, непохожи ни на способы азиатских оленеводов, ни их ближайших соседей по Арктике – ненцев (которые пришли из Азии уже в историческое время).
Поэтому исследователи считают (см., например, Боси Р. /Roberto Bosi/. 6), что первоначально язык лопарей был иной, не финноугорский, а затем они переняли язык своих более многочисленных соседей, оставив только те слова, которым не нашлось аналогов в древнефинском языке.

Западные лапланологи предполагают, что саамы были древнейшим (или одним из древнейших) народом Западной и Центральной Европы. Они заселяли ее от Испании до Финляндии, но затем были оттеснены в горы (в Пиренеи и Альпы) и на Север и вымирали по мере уничтожения оленьих стад, сохранившись только на территории нынешней Лапландии. Антропологи находят черты сходства с лапландцами (незначительную лапоноидность) у басков и коренных обитателей Альп.

Можно предположить, что предки лопарей занимали и всю лесную часть Восточной Европы. Антропологические данные этому не противоречат. Индекс уплощенности лица (по Г.Ф. Дебецу; 16) неолитического населения лесной полосы Русской равнины (сборная серия) равен 45,0, что говорит о неевропеоидном характере населения (у европеоидов этот индекс от -16 до +20), и соотносим с современными лопарями (около 35, уменьшение может быть объяснимо незначительной метисацией, т.е. смешением с окружающими европеоидами). Еще на заре исторического времени лопари жили значительно восточнее и южнее своей нынешней родины, например, в районе Ладожского и Онежского озер. Ареал саамских топонимов, по общепризнанному мнению, включает нынешнюю Карелию, Архангельскую и Вологодскую области (см. карту в статье Е.М. Поспелова - 49, с.36)., вплотную подходя к Кировской области с северо-запада. При этом сам же Поспелов (101) вслед за Фасмером (107) выводит и название р. Луза (пр. пр. Юга) из саамского (от саам. лусс «лосось»), хотя Луза протекает восточнее обозначенной им изоглоссы. И хотя эта этимология представляется более чем сомнительной (ее критика выходит за пределы этой работы), все же стоит поискать следы саамов на территории Кировской области, в т. ч. и в бас. Вятки. На территории Кировской области есть три деревни под названием Лопари: две в Слободском р-не и одна в Даровском. Последняя расположена на р. Луптюг (пр. пр. Ветлуги), а рядом есть р. Лаптюжка (лев. пр. Ветлуги). Может быть, названия этих рек от фин. *lapp-to-joga, что можно перевести как «река, населенная (изобилующая) лопарями»?

Из гидронимов бас. Вятки претендентом на саамское происхождение можно считать р. Чемелки (пр. пр. Моломы), которая в грамоте Ивана III от 1485 г. зафиксирована как Чемиолина, - при саам. čoalme «пролив», распространенной гидрообразующей основы в районах саамской гидронимии (рр. Челма и Челмасручей в Карелии и Ленинградской обл., р. Челмохта и т.д.). В данном случае могли произойти метатезы вместо стяжения гласных (которые мы наблюдаем в Ленинградской обл.) при (и вследствие) весьма необычной фонетике для вятской топонимии.

Стоит обратить внимание на речки Нюнча и Нинча (Список населенных мест по сведениям 1859 – 1873 гг. 104; 30 верст к северу от г. Вятки), названия которых перекликаются с отмеченным М. Фасмером «саамизмом» njuktša и саамским апеллятивом нюхч- «лебедь». Впрочем, названия этих речек необходимо сопоставить с протекающей в г. Кирове р. Люльченкой (лев. пр. Вятки; предполагаемая первоначальная форма *Люльча) и, учитывая отсутствие финноугорского форманта, проверить также индоевропейскую (при герм. lul-, др.-инд. lulitas и рус. люли) и тюркскую версии (при тюрк. ча(й) «вода»).
Гидронимы на –юг надо исследовать и на принадлежность к саамскому субстрату – от саам. йогк «река».

Но самое интересное – название деревни Кувакуш (на многих картах - Муринская) на крайнем востоке Кировской области, в Афанасьевском р-не, которое очень близко к саамскому апеллятиву кувакса «переносное жилище» (99, с. 311), причем вероятно, что название деревни ближе к оригинальному звучанию, чем форма, отмеченная в энциклопедии. Ср. также дер. Кувакинская (Шенкурский р-н Архангельской обл.) и дер. Куйвакангас (пров. Норботтен, Швеция, в лесном массиве на границе с Финляндией) в тех районах, где присутствие саамских топонимов не вызывает удивления.

По данным «Списка населенных мест по сведениям 1859 – 1873 гг.» деревню Кувакуш населяли пермяки, а точнее – зюздинцы, особая этнографическая группа коми, обрусевшая в XX веке. Именно у зюздинцев Н.Н. Чебоксаров отметил лапоноидность, вообще говоря, для других коми (пермяков, зырян, ижемцев) не характерную (79).
Наличие ойконимов Лопари (на северо-западе, в центре и на севере Кировской области) и Кувакуш (на востоке) говорит о том, что еще в историческое время (в пределах времени сохранения названий населенных мест) на территории северной половины Кировской области сохранялись реликтовые группы лопарей, из которых, видимо, не все ушли на северо-восток, но и частично растворилились в местном (пришлом или тоже автохтонном) населении, повлияв на расовый тип некоторых групп.
Таким образом, можно заключить, что топонимические изыскания в саамском направлении могут быть продуктивными. Но не исключено, что древнейший вятский субстрат связан как раз с исчезнувшим исконным языком лопарей, а задача этого отождествления представляется архисложной, если не фантастической.

Угорские языки

Появление угорских этносов в Вятском крае могло произойти в разные эпохи. В печати появлялись гипотезы об угорском характере некоторых исторических культур, имевших отношение к Вятской земле (ананьинской, пьяноборской). Особенно большую прессу получила дискуссия о прародине венгров. В этом отношении отмечались и вятские гидронимы на –им (-ым).

В конце концов, большинство исследователей пришло к выводу, что искать прародину венгров севернее Южного Урала бессмысленно. Н. Д. Русинов (51) отмечает незначительные венгерские следы в топонимике Нижегородской обл., где они могли оказаться на пути из сибирских степей в Паннонию. Но, во-первых, достоверность этих следов сомнительна, а во-вторых, они в южной части Нижегородской области, т.е. в другой климатической зоне и на значительном расстоянии от рассматриваемой нами территории.
А.К. Матвеев, известный специалист по угорской топонимике, сначала допускал возможность угорской интерпретации гидронимов на –им, но наряду с финской (32. 1970). Однако в более поздней работе (35. 1997. С. 9-10) он фактически признал обе эти версии несостоятельными (как и для других гидронимов, заканчивающихся на носовую согласную с предшествующим гласным, определив их как «загадочные»).
С другой стороны:
из письменных источников мы знаем о сражениях вятчан с вогуличами (манси), значит, уже в историческое время обские угры обитали значительно ближе к Вятке, чем сейчас;
в Кировской обл., в т.ч. в бас. Вятки, немало гидронимов на –я, некоторые могут оказаться и угорскими (об этом мы говорили выше);
в непосредственной близости от рассматриваемой территории, к юго-западу, на карте XVI в. зафиксирован гидроним Юрюган с типично угорским (мансийским) топоформантом -юган, а это еще дальше от нынешней мансийской территории; в бас. Вятки есть р. Юрья с той же основой и с формально угорским финалем (но хантыйским);
в бас. Вятки есть р. Сургут (пр. пр. Лудяны, лев. пр. Вятки), название которой совпадает с древним ойконимом в районе нынешнего расселения хантов; по мнению историка Сибири П.Н. Буцинского Сургутом называлась целая область наподобие Нарыма; т.о. название вятской речки повторяет название хантыйской местности.

По этому поводу рискну выдвинуть противоположную версию: вятский Сургут не угорского, а индоевропейского происхождения, а значит, и сибирский Сургут – тоже. Она основана на следующих фактах:
Сургут не этимологизируется из угорских языков (А.К. Матвеев, 35);
тюркская версия (основанная на сингармонизме) не нашла лексического подтверждения;
на русском Северо-западе есть озеро и река с похожим названием Стергут (Осташковский уезд Тверской губ.; 3. С. 196), которое Агеева относит к балтизмам;
-ut – типичный балтийский суффикс, широко представленный в балтийской гидронимии;
вятская р. Сургут протекает вблизи (менее 10 км) территории сплошной балтийской гидронимии (о которой мы говорили выше);
в балтийских языках есть корень sarg- (лит. sargus «сторожкий», лтш. sargat «охранять, караулить», sargs «сторож»); основы с подобной семантикой часто встречаются в топонимии (ср. многочисленный вятские Караулы и Кордоны), в т.ч. и в гидронимии со значением «пограничная, сторожевая река»; мена а>у возможна вследствие сингармонизма, который не исключен и на русской языковой почве для гармонизации иноязычных названий, но можно предположить и влияние тюркского или финноугорского субстратного населения (ср. рр. Вишкиль и Кишкиль, расположенные по другую сторону от вятского Сургута по отношению к территории балтийской гидронимии);
тверской Стергут можно объяснить как частичную русскую кальку балтийского названия, образованную в условиях двуязычия (ср. рус. стеречь);
вопреки распространенному мнению, для Западной Сибири характерен индоевропейский субстрат, причем к нему относятся названия крупнейших рек (Пышма, Конда, Тавда, Исеть, Обь).

Во всяком случае, наличие гидронима Сургут нельзя считать аргументом в пользу угорских следов в вятской топонимии. Но, конечно, гидронимы на –я, в т.ч. и Юрья, нужно проверить на возможную причастность к угорским языкам. Хотя с большой долей уверенности можно сказать, что угорские этносы, если когда-либо и обитали на каком-то участке Вятской земли, не оставили глубокого следа в вятской топонимии.

Самодийские языки

Самодийские языки входят вместе с финноугорскими в уральскую семью языков, хотя они разошлись очень давно (в неолите, если не раньше). Появление самодийцев на Вятке противоречит общепринятой историографии этих народов, поэтому выявление самодийских топонимов на этой территории можно считать невероятным. Но все-таки отдельные самодийские следы вроде бы проявляются, но у меня пока слишком мало материала даже для того, чтобы выдвинуть эту версию хотя бы в виде гипотезы.

Тюркские языки

Тюркские языки, языки многочисленных народов и народностей России, Турции, Азербайджана, Казахстана, Киргизии, Туркмении, Узбекистана, а также некоторой части населения Ирана, Афганистана, Монголии, Китая, Болгарии, Румынии, Югославии и Албании. В России представлено 23 Т. я. Т. я. — родные языки коренного населения Башкирии, Татарии, Тувы, Чувашии, Якутии, Горного Алтая и Хакасии; части населения Дагестана (кумыки, ногайцы), Кабардино-Балкарии, Карачаево-Черкесии (балкарцы, карачаевцы, ногайцы), Ставропольского края (ногайцы, трухмены). Т. я. наряду с монгольскими, тунгусо-маньчжурскими, корейским, японским языками включаются в состав алтайской семьи языков.

Кировская область непосредственно граничит с Татарией, в юго-восточных районах (Вятскополянский, Малмыжский) татары составляют значительную часть населения, поэтому неудивительно, что в бассейне Вятки встречаются тюркские (татарские) топонимы. Но это относится, в первую очередь, к названиям населенных пунктов. Тюркские гидронимы для бассейна Вятки не характерны, впрочем, как и для территории Татарии, что говорит об относительно позднем проникновении носителей тюркских языков на Вятку.
Впрочем, есть одна «топонимическая пара», о которой говорилось выше. Это рр. Вишкиль (пр. пр. Вятки) и Кишкиль (лев. пр. Вятки). Сначала рассмотрим географическое положение этих рек. Бассейн р. Вятки как бы перерезается в широтном направлении безлюдным лесным массивом, изобилующим болотами и мелколесьем. Севернее его издавна заселенная местность с древними городами Котельнич, Орлов, Вятка, Слободской и Шестаков, с городищами еще с ананьинского времени (I тысячелетие до н.э.). Здесь преобладает славянская гидронимия с включением балтийской и неизвестной индоевропейской. В южной части – житница Вятского края с национально смешанным довольно плотным сельским населением, древними городищами и могильниками. Гидронимия преимущественно индоевропейская, но с трудом поддающаяся этимологизации, встречается также балтийская и, возможно, славянская, тюркская и пермская (р. Кильмезь, лев. пр. Вятки). И вот между ними, в глухом лесном краю, где есть село с говорящим названием Разбойный Бор, топонимическая картина несколько другая. Наряду с р. Шижмой (лев. пр. Вятки), название которой мы относим к индоевропейским, есть р. Мурдюг (лев. пр. Вятки), с прозрачной этимологией из финских языков, название которой непонятно как занесло на две сотни верст южнее основного ареала с формантом –юг. Тут же протекает и р. Кишкиль, а выше по течению, но с другой стороны, впадает в Вятку Вишкиль.
Д. Захаров (18) справедливо заметил тюркский характер звучания названий этих рек (добавим от себя конкретнее: сингармонизм, характерное деление на слоги, близость звучания последнего элемента с тюрк. гидроформантом куль, коль «озеро»), но его этимологии (например, от тюрк. киши килды «люди пришли») не представляются удачными.
Рискну предложить свою гипотезу: в крым.-тат. есть слово kyš «зима», возможно, восходящее к др.-тюрк. основе; kiy (тюрк.) – «берег реки», т.е. можно предположить происхождение гидронима Кишкиль от *kyškiy «зимний (северный) берег реки», что соответствует географическому положению по отношению к р. Вятке; изменение финаля y>ль могло произойти на русской почве. Но все же надо признать и эту этимологию сомнительной; во всяком случае, у меня пока нет ответа на целый ряд вопросов: было ли слово kyš в булгарском языке? что означает виш? как эти слова соотносятся с булгарским племенным именем ишкиль? как гидроним Кишкиль соотнести с гидронимом Кишка (пр. пр. Лудяны)?
Заметим, что по мнению Топорова и Трубачева корень киль в гидрониме Откильня имеет балтийское происхождение со значением «источник, родник», правда, не имеющим точного соответствия в известных языках (64, с. 241), а гидронимы Киша и Кишма, по мнению Н. Д. Русинова, индоевропейские (51, сс. 78, 79). А основа виш вообще очень распространена в индоевропейской топонимике от Западной Германии до Урала. Но эти виднейшие лингвисты, включая еще и М. Фасмера, не дают уверенной этимологии этих элементов. Так что оставим пока вопрос о языковой принадлежности пары Кишкиль-Вишкиль открытым.
Не менее интересным представляется название одного из крупнейших притоков Вятки – р. Кильмезь. Здесь мы также сталкиваемся с элементом киль, но уже в препозиции. И.С. Галкин считал, что в древнепермском языке было слово мес «водный источник» (11, с. 42); озвончение с в финно-русских переходах встречается. Если сопоставить гипотезу Топорова и Трубачева с гипотезой Галкина, то получается *Киль-мес «источник-источник», но из разных языков. Подобные конструкции в топонимике встречаются, когда накладывается поздний топоформант на раннюю иноязычную, непонятную для позднего населения, основу: типа «река-река». Но с данной семантикой этих элементов непонятно, как значение «источник» может быть приложимо к довольно значительной реке (длина 270 км, средний расход воды 82 куб. м в сек. – немногим меньше, чем у Москвы-реки).
По мнению Н.Д. Русинова, со ссылкой на тюрколога Г.Е. Корнилова (24), формант –мас/-мес, хотя и встречается в финской (мордовской) ономастике (именах собственных), тюркского происхождения (51, сс. 104-109). Эти форманты совпадают с сувазскими и булгарскими суффиксами личных имен: Арзамас, Атмас, Томес, Улмес и мн. др. Этот суффикс указывает на наличие или изобилие того, что обозначено в производящей именной или глагольной основе слова, например, кутамас «задастый» от кут «зад» или теплемес «кустистый» от тепле «куститься». Может быть, *Киль-мес имеет значение «имеющая проход», «судоходная», «путевАя» (например, из земель удмуртов в Булгарию) от тюрк. киль «идти»? Нужно проверить эту и другие возможные тюркские этимологии.
Обращает на себя внимание обилие отыменных ойконимов тюркского происхождения по левобережью Средней Вятки, вблизи г. Кирова (Бурмакино, Адышево, Галямово и под.), а также ряд мелких гидронимов в этом районе, похожих на тюркские или иранские (Бахта, Бахтиарка, Шиям). Может быть, это следы когда-то более широкого расселения каринских татар (история которых, вообще говоря, туманна) или следы мифических «ивкинских татар»?

Каринские татары – этническая группа, проживающая в селе Карино Слободского р-на Кировской обл. и близлежащих населенных пунктах. Верующие – мусульмане. Возможно, имеют общие корни с бесермянами (В. К. Семибратов), проживающими на территории Удмуртии, но, в отличие от них (говорящих по-удмуртски), говорят на диалекте татарского языка.

Ивкинские татары – мифическая этническая группа, упоминалась Д. М. Захаровым на основании данных фольклора.

При этом стоит обратить внимание, что татарами в старину называли многие тюркские народы, не обязательно имеющие непосредственную связь с казанскими татарами. При исследовании тюркских топонимов следует также учесть, что, хотя тюркские языки довольно близки между собой, татарский и булгарский относятся к разным группам тюркских языков. Татарский язык, несмотря на то, что функционирует на той же территории, что и булгарский, и включил из него ряд элементов, не является его прямым наследником, а генетически восходит (как и большинство других тюркских языков) к золотоордынским, кыпчакским наречиям. Прямым же наследником булгарского является чувашский язык, довольно сильно отличающийся от татарского. Этот факт потенциально дает в руки историка важный инструмент. Учитывая, что связи с территорией нынешней Татарии намного более тесны, чем с территорией Чувашии, мы можем, определяя характер тюркских топонимов и личных имен, определять время их проникновения: до или после создания Золотой Орды (XIII в.). Иными словами, если топонимы имеют булгарско-чувашский характер, значит, вероятно их проникновение до или в начале XIII в. Если топонимы имеют кыпчакский или казанскотатарский характер, значит, наверняка они проникли в XIII в. или позже.

Неизвестные языки

Концепция вымершего языка для объяснения гидронимов на Севере России, не этимологизируемых из известных языков, довольно популярна; ее придерживался А.И. Попов (47) и его последователи. Разумеется, это был какой-то особый, неизвестный финноугорский язык. Почему финноугорский? «Да потому что здесь всегда жили финноугры!» В действительности, никак не объясняемых гидронимов, а тем более ойконимов, на нашей территории не так уж много. Но они есть, поэтому концепцию вымерших языков совсем отбрасывать нельзя.

В этой связи интересно вспомнить теорию языковеда Б.А. Серебренникова, популярную в конце 50-х – 60-е годы, который пересмотрел традиционные представления о финноугорском происхождении основного слоя дославянской топонимики Волго-Окского междуречья (53).
Столкнувшись с тем, что основная масса гидронимов на –ма, -га, -ша из современных языков не объясняется, он предположил, что в этой местности и шире – в бассейне Волги и на Русском Севере – обитал неизвестный и ныне вымерший народ, который он назвал создателем Волго-Окской топонимии (СВОТ). В ареал СВОТ, наряду с Московской, Ивановской, Горьковской, Ярославской, Костромской, Рязанской, Вологодской и Архангельской областями (П.Н. Третьяков добавил еще и Владимирскую), Марийской и Мордовской республиками, отчасти Смоленской областью и Удмуртией, Серебренников включил и Кировскую область.

Эта теория активно обсуждалась как лингвистами, так и историками и археологами. Как всегда, их мнения разделились.

Одни, например, Ч.А. Моора, соотносили СВОТ с поздним неолитом и ранней бронзой, с носителями культур боевых топоров и шнуровой керамики, в частности, с фатьяновцами (первая половина II тыс. до н. э.). Но в таком случае вряд ли можно однозначно считать язык СВОТ вымершим, поскольку представители этих культур считаются предками нынешних славян, балтов и германцев. Их язык был праиндоевропейским (см. соответствующий раздел), правда, уже разделенным на диалекты, хотя и близкие.
Академик П.Н. Третьяков сомневался в столь долгом сохранении гидронимов. Он даже отказался от своих более ранних взглядов на культуру городищ дьякова типа (сер. I тыс. до н. э. – сер. I тыс. н. э.) как финноугорскую, соотнеся эту культуру с СВОТ (67). По его мнению, высказанному в этой работе, нет генетической связи между дьяковой культурой и поволжскими финноуграми; ареал этой культуры совпадает с ареалом СВОТ (в действительности, ареал СВОТ значительно шире – С.У.); язык СВОТ был особым индоевропейским, издавна смешивающимся с древней финноугорской речью; во второй половине I тысячелетия н. э. СВОТ были ассимилированы на западе своего ареала древними русами, а на востоке – поволжскими финнами.
В более современных работах возобладала первая точка зрения. Например, Н.Д. Русинов (51) однозначно определяет гидронимы типа волго-окских как праиндоевропейские, относящиеся к культурам типа фатьяновской. И все-таки концепцию вымершего индоевропейского языка нельзя считать окончательно опровергнутой. Даже если он (или они) относился к II тысячелетию до н.э., он уже мог обладать определенными диалектными особенностями, затрудняющими интерпретацию с использованием аппарата живых языков и воссозданных прабалтославянского и праиндоевропейского. Нельзя исключать близости этого языка или диалекта с каким-либо известным вымершим языком. В этом плане было бы интересно при этимологизации гидронимов на –ма, -га, -ша и подобных попробовать применить аппарат таких экзотических языков как хеттский и тохарский, имеющих почти фантастические переклички со славянскими (см., например, Мавродин В.В. 28), а значит, их носители в какой-то исторический период обитали где-то поблизости от предков славян.
Неясные топонимы финноугорского типа на территории бас. Вятки встречаются значительно реже неэтимологизируемых топонимов индоевропейского типа. Мы уже говорили выше о гидронимах с конечными формантами –ег, -еж и –им (-ым), которые можно предположительно отнести к финноугорским. В этом плане стоит обратить внимание на с. Ухтым Богородского р-на на р. Ухтымке (лев. пр. Косы, лев. пр. Чепцы, лев. пр. Вятки), а также дер. Ухтым Нолинского р-на, Ухта Санчурского р-на и Ухтенино Лузского р-на – во всех четырех концах Кировской обл.! Формант ухт (охт) встречается на всей территории бывшего и нынешнего проживания финноугров: от Охты в Петербурге до Ухты в республике Коми и с. Охтеурье в Ханты-Мансийском округе, следовательно, его можно считать общефинноугорским. Но в большинстве современных финноугорских языков такого апеллятива нет, как нет и форманта –ым. В одной из своих работ А.К. Матвеев предположил, что –ым – это древняя форма притяжательного суффикса –ын(г), в другой – что это искаженное самодийское название реки. Так или иначе, название Ухтым, во-первых, древнее, во-вторых, предположительно финноугорское, и, в-третьих, не объяснимое из современных языков. Но принадлежало оно предкам нынешних финноугров или исчезнувшему народу с особым финноугорским языком, остается пока неясным.
На Енисее живет малочисленная народность кеты, говорящая на кетском языке, последнем из некогда обширной енисейской семьи языков. Многие гидронимы в Сибири, а некоторые даже в Предуралье, объясняются из кетского языка. Есть ли такие топонимы в бас. Вятки, никто пока, кажется, не исследовал.
Мы уже говорили выше, что лопари в древности говорили на другом, не финноугорском языке. По одной из гипотез, это был язык, родственный юкагирскому, который также имел значительно более широкую географию. Поскольку пребывание лопарей на Вятке весьма вероятно, стоит поискать среди наиболее непонятных гидронимов и следы языка, родственного юкагирскому.

3.2.2. Этноуказывающие топонимы

В бассейне Вятки, как и в других местах, есть топонимы (названия рек, населенных пунктов и местностей), прямо указывающие на этнический состав жителей этого населенного пункта или соответствующего района. Прежде, чем интерпретировать эти названия, коснемся общих принципов называния географических объектов по имени народа или этнической группы.
Если это крупный географический объект - большая река или местность, то он, естественно, может называться по имени народа, обитающего на его берегах или в этой местности во время называния. Причем, если местный этнос часто называет свою крупнейшую реку просто река или большая вода или что-то в этом роде на своем языке, то по имени этноса ее называют окружающие народы, для которых этнос, обитающий вокруг этой реки, является отличительным признаком реки. Например, река Оттава в Канаде по имени индейского племени названа так европейскими колонизаторами.
По имени этноса может быть назван и главный город этого этноса, либо уже вторично название местности могло распространиться и на наиболее значительный город, например, Париж от галльского племени парисиев, или Пермь по имени или народа, или местности Пермь Великая.
Что же касается мелких рек и населенных пунктов, то они не называются по имени господствующего народа в силу т.н. «принципа относительной негативности», потому что название этого народа не является отличительным признаком географического объекта. Наоборот, если деревня называется Черемиска или речка Вяча, то это означает, что черемисы в этой деревне или венеты на этой речке жили в окружении других народов и достаточно было указания на этническую или племенную принадлежность населения для характеристики этой деревни или этой речки. Или, другими словами, в пределах обозримой для окружающего населения ойкумены черемисы жили только в этой деревне, и этот факт отличал эту деревню от других.
И, наконец, третий способ называния, когда этноним входит в название населенного пункта как составной элемент, например, дер. Марийская Лиса или Русско-Тимкино. Такие названия появляются в местностях, где этносы живут чересполосно и этнический элемент отличает один населенный пункт от другого с подобным же названием (например, Большая Русская Лиса или Мари-Тимкино), но этнически другим населением.

Современные этносы

В справочнике «Кировская область. Административно-территориальное устройство» (93) в названиях населенных пунктов мы встречаем 12 современных этносов. (За недостатком времени я чаще пользовался этим справочником, хотя Список населенных мест по сведениям 1859 – 1873 гг. (104. 1876) дает гораздо больше информации; для полного исследования необходимо привлечение и других источников.) Это русские, татары, удмурты (отяки, воть?), марийцы (черемисы), коми (пермяки), саамы (лопари), чуваши, башкиры, манси (вогулы), а также армяне, поляки и латыши. К этому можно добавить цыган из Списка 1876. Что касается армян, поляков и латышей, то названия с этими этнонимами исключительны (по два) и связаны, видимо, с организованными поселениями уже в новое время. Только одна деревня от имени вогулов. Дер. Циганы Вятского уезда (№153 по Списку) – возможно, от распространенного прозвищного имени.

Ойконимы третьего типа (в которых название этноса является дополнительным элементом) действительно расположены в районах со смешанным населением. С марийским этнонимом – в южных Кикнурском, Лебяжском, Малмыжском, Пижанском, Санчурском, Тужинском, Уржумском, Яранском. С удмуртским этнонимом – в юго-восточных Малмыжском и Унинском. С татарским – в юго-восточных Кильмезском и Малмыжском. С русским этнонимом – в тех же или соседних районах: Кикнурском, Лебяжском, Пижанском, Санчурском, Советском, Унинском, Уржумском, Фаленском, Яранском.

Рассмотрим ойконимы второго типа (в котором название этноса является определяющим). Если исключить названия от этнонима русский, то все они находятся за пределами проживания топообразующих этносов, чаще всего – в некотором отдалении.
От этнонима удмурт (отяк, воть?): в Лебяжском (с. Вотское), Слободском (дер. Вотское, Бобинский с. о., вблизи г. Кирова), Кирово-Чепецком (дер. Отяцкое, вблизи райцентра) районах. От этнонима черемис (мариец): в Котельническом р-не (дер. Черемисская, к югу от райцентра). От этнонима пермяк (коми): в Арбажском (дер. Пермяки), Мурашинском (дер. Пермята, к западу от райцентра, т. е. в сторону от республики Коми), Омутнинском (дер. Пермская), Оричевском (дер. Пермяки) и Унинском (дер. Пермяки) районах. (Заметим, что пермяками раньше наз

> XPOHOC > СТАТЬ НА ИСТОРИЧЕСКИЕ ТЕМЫ >