О проекте
Проза
Поэзия
Очерк
Эссе
Беседы
Критика
Литературоведение
Naif
Редакция
Авторы
Галерея
Архив 2002 года
Русское поле:
РуЖи
|
Творить из горя и грязи
красоту - миссия для отечественной литературы
почти забытая. Современная литература в
большинстве своем с патологическим
удовольствием занимается обратным. Питерский
писатель Валерий Попов уверен, что любому ужасу
можно противопоставить остроумие, переводящее
ужас в гротеск. Например, его герой летит с обрыва
и в последний момент повисает на краю пропасти.
Внизу - верная смерть. В небе парит сокол. И о чем
же думает герой в эту страшную минуту? "Зачем я
не сокол?" Уходя от писателя, я умоляла его
замолчать, не было сил дальше смеяться. А
оказавшись на улице, вдруг заметила, сколько
прелестной белиберды меня окружает. Милиционеры
- чудики, витрины - обхохочешься... Кажется, еще
чуть-чуть и поскачешь глупой лошадью, цепляясь за
фонари. И как жалко было возвращаться мне из мира
Валерия Попова в такой угрюмый и холодный
реальный мир.
- Валерий Георгиевич, расскажите, как вы дошли
до жизни такой - стали писателем?
- Я родился в Казани в 1939 году. Казань - это такой
потерянный рай. Хорошо, что я там родился, хорошо,
что уехал. Потому что, когда детство обрывается -
оно остается в памяти волшебной сказкой. Рядом с
нами жили татары - совершенно удивительный народ.
В детстве я был уверен, что они везде живут, и
когда в 1946 году отца перевели в Ленинград, я их
везде искал. Ходил и ко всем приставал: "А где
татары?". Мы жили в большом старинном доме со
множеством переходов и закоулков. Помню, я
заходил в подвал и не знал, куда он меня приведет.
Там я и начал фантазировать, до сих пор
остановиться не могу. Вообще, самое большое
приключение в жизни - это детство. Потом с
человеком может ничего не случиться. А детство -
это всегда война до победного конца. Я закончил
школу с золотой медалью. А почему? Потому что,
когда я пришел в школу тихим мальчиком из семьи
ученого, меня стали затирать, били и все такое,
обзывали "гогочкой". С семи лет я был как бы
изгоем, это было первое большое горе. Было модно
ругаться, курить, а я не мог как все. Попробовал
курить, и от первой искры мое новое пальто
сгорело. И чтобы как-то выделиться - быстро стал
отличником. Научиться побеждать можно только в
детстве. Потом уже не сладишь с толпой. В своей
первой книжке для детей "Все мы не красавцы"
я как мог растолковал эту мысль.
- Герои ваших книг живут в очень странном мире.
Преступник может залезть в чан с творогом, и
милиционерам приходится есть творог, чтобы его
поймать. Одна из ваших книг называется
"Праздник ахинеи". И самое удивительное, что
во всю эту ахинею веришь...
- Я думаю, гротеск - лучшая форма литературы. Еще
Пруст сказал: "От всей литературы в веках
остается только гротеск". Это самый простой
способ человеческие слезы превратить в смех. В
литературе, особенно русской, принято бесконечно
страдать. А можно одним словом все перевернуть, и
люди улыбнутся. Я всегда хорошо чувствовал
стремление русского человека к диковинам, чуду.
Наверное, это у нас в крови из-за нашей
беспросветной истории. Ведь и сказки наши все
такие диковинные и с хорошим концом. А у
Андерсена все лучшие сказки - грустные, хотя жили
всегда датчане дай Бог каждому. Так что для
России гротеск - жанр самый подходящий.
- А вам не страшно, что по вашим стопам идут
писатели, позволяющие себе уже литературный
беспредел, например, Сорокин?
- Нет, это другое. Гротеск питается настоящим
страданием из реальной жизни. Это настоящий ужас,
преображенный в смех. А Сорокин и другие реальный
ужас не хотят видеть. Это домашние мальчики,
выжимающие свой искусственный ужас из
компьютера и сдабривающие его зачем-то русским
матом. Такая литературная смесь безжизненна. Но,
вот ведь какая штука, чем человек талантливей,
тем меньше в его творчестве грязи. Вот Гоголь
как-то обходился.
- Недавно в повести абхазского писателя Даура
Зантарии я натолкнулась на удивительную
метафору. Старик, абхазец, рассказывая о своем
умершем друге, говорит: "Но сначала я поставлю
между нами белый камень". Таким образом он
разделял живых и мертвых, чтобы они лучше видели
друг друга. Если вы поставите перед собой белый
камень, кто появится за ним?
- Второе счастье моей жизни после детства - это
друзья. Моя дворовая компания - это Довлатов,
Битов. В двадцать лет я куролесил с Бродским. Так
что белый камень я ставить не умею. Ведь это все -
моя юность, когда жизнь кажется вечной. Просто
некоторые сделали вид, что умерли, а сами удрали
на неизвестный остров, где их никто не терзает.
Конечно, это эгоизм с их стороны, но что
поделаешь. Мы дружили очень свободно и бурно, не
особо думая, кто чего добьется. Например, я тогда
считался больше "гением", чем Довлатов. А
теперь он меня обскакал. Он тогда в Питере всем
казался разгильдяем, неудачником, все вечно
терял, попадал в мордобои...А я уже печатался,
получал гонорары. Помню, мы с Битовым, пропивая
мой первый гонорар, зачем-то разбили витрину с
алмазами... Нет, не буду я про это, а то я какой-то
аморальный тип получаюсь, газета у вас все-таки
серьезная. У Довлатова был тогда образ какого-то
вечного горемыки. Помню, после бурной вечеринки
утром, разглядывая свою помятую физиономию, он
сказал: "Да, Попов, с красотой что-то странное
творится". Он очень любил меня цитировать, так
что соперничества у нас не было. Только теперь я
понимаю, что вся его бестолковщина была лучшей
литературной школой. Вообще, вся эта
"гениальность" была только внутри компании.
А "снаружи" все эти обкомы и райкомы нас
здорово долбили. Я вот сейчас подумал, что если бы
Довлатов и Бродский остались здесь, то, как ни
странно, может, были бы живы. Как это объяснить? Ну
вот, звонит мне в три часа ночи Горбовский.
Приспичило ему поговорить. Хватаю бутылочку -
еду, и до утра мы, как два старых филина, машем
крыльями, что-то бубним друг другу... А ведь не
мальчики уже. Вы бы видели Глеба - 70 лет, а ему дамы
звонят. Я его в унынии не видел. А в Америке ты
кого так позовешь ночью? Все внутри остается, а
для поэта, писателя - это смерть.
- Валерий Георгиевич, нет ли у вас желания
написать мемуары?
- Ну зачем вы меня огорчаете такими вопросами? Я
тут перья распустил перед милой дамой, а она - бац,
не пора ли тебе на мемуары переключаться, дедуля?
- Нет же, вы мужчина хоть куда, но ведь не у каждого
были такие друзья, да и рассказчик вы отличный.
- Мемуары, если честно, давно собираюсь написать.
У меня все историческое, даже квартира. Тут до
меня жила Ирина Одоевцева. Очень веселая была
женщина. Когда к ней приходили гости, то весь двор
не спал, милицию вызывали. Я даже подумывал на ней
жениться - очень мне ее квартира нравилась, а она
взяла и умерла. Почти сто лет - все-таки возраст. Я
и название для мемуаров придумал - "Мутная
поляна".
- Если бы вы получили Нобелевскую премию, то дали
бы интервью "Учительской газете"?
- Я бы обязательно дал. Хотя понимаю, на кого вы
намекаете. Бродский бы не дал. Но он ведь и в
юности был очень гордым, хотя выглядел
заикающимся, краснеющим мальчиком. А потом не
забывайте, он был единственный из нашей компании,
кто уехал не по своей воле... Его ведь били больше
всех. Вообще, меня волнует тема унижения жизни
художника в нашей стране. Ничего ведь не
изменилось. У некоторых на конференции могут
вырвать из зубов бутерброд, потому что у него не
тот ранг, и ему положен бутерброд с сыром, а он с
горбушей схватил. Своими глазами такое видел. А
конференция посвящена писателю, который эту
горбушу по бедности своей и не нюхал и вообще
только про бедных людей писал. Я призываю
посмеяться над этим и победить. Я, кстати, очень
горжусь, что принадлежу к так называемой
"петербургской школе". Это такая как бы
нищая гордость. В Москве гордость богатая, а у нас
нищая. Я даже не деньги имею в виду. У нас нет
страха перед общественным судом, неудачей,
властью. Эта питерская закваска крепче
московской. В ней всегда было больше настоящего
творчества, так как больше свободы и уважения
друг к другу.
- Одна из ваших повестей называется "Жизнь
удалась". Удалась ли ваша жизнь?
- Вполне. Я очень хорошо себя чувствую в
литературном мире и в мире вообще. Вот только в
метро теперь редко целуются, мне это очень
нравилось. Все чаще пиво пьют. Угрожающий
симптом. Не хотите ли, кстати, пива?
Беседовала Елена ПОЛТОРЕЦКАЯ |
