Нина ЗИМИНА

ТРИ РАССКАЗА

Мужская доля

Жена ворчала, а Федору казалось, что кто-то назойливый, подливал и подливал растительное масло на раскаленную сковородку. Оно, отскакивая, разбрызгивалось в разные стороны, впивалось в кожу лица. От этого делалось больно, и Федор морщился, прячась за развернутую газету. Он сидел в кресле и делал вид, что углубленно изучает международные события дня. Мир разламывался от противоречий, но мировая напряженность представлялась Федору менее опасной, чем напряженность на кухне, где жена проявляла свое властолюбие. Стремление к власти, эта сладкая мука души и сердца, зародилось еще тогда, когда человек перестал ходить на четвереньках и взял в руки камень. С тех пор прошло ой-ой! сколько веков, успело смениться несколько цивилизаций, а властолюбие осталось прежним. Одна страна жаждет властвовать над другой или даже над другими, десяток человек - над тысячью, а жены - над собственными мужьями. Изменение коснулось только одного: старинная заповедь "жена да убоится мужа своего" теперь трактуется наоборот. Федор в отличии от многих не боялся жены, но и не конфликтовал с ней, то есть, как говорят в народе, на лез на рожон. Он обычно отмалчивался и продолжал делать то, что ему нравилось и хотелось. Хотелось лежать - он лежал, хотелось читать - читал, хотелось с соседом под пиво за шахматами посидеть - сидел.

"Другой бы на твоем месте..." - жена перечисляла, что мог бы сделать другой на его месте, а Федор в воображении ставил этого другого, бескрылого ангела, рядом со своей женой, тонконогой хлопотушей, и довольно улыбался: другой рядом с ней тоже не смотрелся ни в профиль, ни в фас. И все потому, что жена не знала ни минуты покоя, все хлопотала и хлопотала, чтобы дом их был не только полная чаша, но еще и чаша красивая, со вкусом сработанная. Он, Федор, - по выражению жены - плавал в этой чаше, как хлеб в молоке. Что же ему еще было надо? А ничего. Просто однажды Федор подумал: а что, если бы на ее месте, то есть на месте жены, оказалась другая? И он решил попробовать поставить эту другую, уже не в воображении, а наяву.

Ему не пришлось долго искать, кого поставить рядом с собой или, на худой конец, самому постоять около. В городке, насчитывающем почти сто тысяч жителей, немало женщин, которые сочли бы за счастье это желание Федора. "Не всякой ведь, - думал он, - в удовольствие проводить вечера с телевизором". И Федор, не страдая отсутствием самонадеянности, остановил свое пристальное внимание на Ирине Ивановне. Она жила через стенку, в соседнем подъезде. Федор и раньше, когда случалась нужда позвонить по телефону, шел к Ирине, пренебрегая телефоном других. Он считал ее из соседок самой близкой: все-таки, как-никак, а балкон у них общий, хоть и разгороженный сеткой. И всякий раз, стоило только Федору ступить на мягкий коврик, ведущий из прихожки в комнату Ирины, ноги тотчас же становились ватными. На этих ватных ногах он добирался до письменного стола, на котором помещалась чертежная доска и ярко-красный аппарат, брал трубку и сразу же чувствовал легкое кружение в голове: от трубки пахло французскими духами, помадой и еще чем-то необъяснимо приятным, волнующим. Ирина, деликатничая, уходила, чтобы не мешать разговору, а Федору страшно хотелось, чтобы она осталась, и он заранее придумывал вопросы, которые бы могли задержать ее около него. А это было не так просто, как кажется на первый взгляд. Спросить, где она работает? Он знал - чертежницей в проектном. Как работает? Об этом и спрашивать не надо: фотография Ирины как хорошего специалиста недавно появилась в заводской многотиражке. Почему у нее на чертежной доске всевозможные чертежи? Само собой понятно: подрабатывает дома. Мало ли в институтах студентов, которым легче траншею вырыть, нежели чертеж начертить. А Ирине это - пара пустяков. Однажды Федор все-таки решился и как можно непринужденнее, будто это случайно пришло ему в голову, а не сидело в ней криво забитым гвоздем, спросил:

- Ирина... Ирина Ивановна, вот вы одна и одна. А почему?

- А вы уверены, что я "одна и одна"? - Ирина, прищурив глаза, насмешливо скосила их в сторону Федора. И он поперхнулся следующим, уже готовым слететь с языка вопросом. Откуда ему, не умудренному житейским опытом, было знать, что подобные вопросы женщинам задавать не рекомендуется. Правду о себе ляпают только дурочки, а у Ирины такого изъяна не наблюдалось. Федор тогда опять схватился за телефон, наобум набрал какой-то номер. В трубке запикало так же часто, как колотилось его сердце. Ирина поправила чертеж, смахнула с него несуществующую соринку, посмотрела долгим взглядом на дверь, потом на Федора, потом опять на дверь: мол, хватит, дорогой соседушко, откуда пришел, туда и иди.

В тот день Федор ушел так и не сумев сказать больше ни слова...

- Федор! Ты что, оглох?! - властный голос жены отвлек его от мысли о другой женщине. - Возьми молоток и прибей мне ковер над тахтой. Или ты хочешь, чтобы у нас было хуже, чем у других?

Федор не оглох, но ему очень хотелось оглохнуть, хотя бы на этот момент, чтобы жена перешла на жесты и мимику. Покрутит-покрутит пальцами, да и успокоится. И не надо будет брать дрель, сверлить дырку в неподдающейся сверлу стене, затыкать отверстие деревянной пробкой и уж только тогда забивать гвоздь. А ковер, как известно, не на одном гвозде держится.

Федор сидел в кресле и медлил исполнять женино приказание.

- Не пойму, - продолжала она тоном великого удивления, перемешанного с досадой, - для чего мужик в доме?!

- Да уж не только для заколачивания гвоздей в стену! - Федор отбросил газету и встал с кресла так стремительно, будто в чресла ему вонзилась иголка. "У Ирины кресло куда как мягче", - подумал он и шагнул к двери.

- Подними газету! - остановила его жена. - Всему есть свое место, газетам тоже. Если их разбрасывать по разным углам, квартира превратиться в свалку макулатуры.

- Вот именно. Всему есть свое место. И всякому тоже, - добавил к сказанному женой Федор, поднял газету, неторопливо свернул ее и положил на журнальный столик перед тахтой, потом прощальным взглядом окинул жену с ног до головы, постоял, подумал и торжественно двинулся к выходу. А жене в этой торжественности почудилась обреченность, притом не чья-нибудь, а ее собственная. В глаза, откуда ни возьмись, попал песок, она терла их костяшками пальцев, будто старалась вывести этот песок вместе со слезами. "Варвар... Узурпатор..." - кляла она Федора, хотя прекрасно знала, что Федору до узурпатора, как мухе до слона. Ему хотелось только блаженства и покоя, с ковром или без ковра, но покоя.

А теперь Федор поднимался по лестнице соседнего подъезда с чувством покорителя вершины счастья. На площадках делал привалы, чтобы обдумать вопрос, от которого сразу остолбенеет Ирина и останется около него если не навсегда, то на долгое время. Попутно вспомнились слова старого рабочего из фрезеровочного цеха, куда Федора после окончания института назначили мастером. "Металл, дорогие мои, - поучал старый рабочий молодых, когда у тех не ладилось, - что женщина: требует ласкового обращения. Опустишь на него фрезу необдуманно и резко, и получится не то, что надо, или еще хуже: фреза сломается - новую подбирай". Ирина, конечно, не металл, но необдуманно тоже нельзя: не получится.

Когда Федор стоял перед последним лестничным маршем, в сознании на мгновение вспыхнула мыслъ: "А может, вернуться?" Вспыхнула и погасла. Ноги сами понесли его наверх так, будто надо было срочно вызывать неотложку.

Златоволосая Ирина в пестром троакаре показалась Федору богиней.

- Вы звонить? - радостным голосом спросила она.

- И да, и нет, - еще более радостно ответил он. "Да" сказал на всякий случай, действуя по теории вероятности, а "нет" - для того, чтобы подчеркнуть необычность своего визита в столь довольно-таки поздний час.

- Проходите-проходите, - Ирина слегка потянула его за руку. - Я очень-очень нуждаюсь в мужской силе.

Федор облегченно вздохнул и почувствовал, как от этого вздоха грудь стала еще шире и, разумеется, мужественнее.

- Одну минуту, - Ирина загадочно улыбнулась и скрылась за дверью другой комнаты, по-видимому, спальни, и уже оттуда позвала взволнованного Федора.

Он с достоинством проскрипел половицами по направлению ее голоса.

- Сегодня, по счастливой случайности, купила копию Кончаловской "Сирени", а вот прибить... - соблазнительная Ирина стояла около картины, заключенной в резную дубовую раму и, улыбаясь, протягивала молоток и гвозди.

Федор скривился так, будто ему вместо больного зуба вырвали здоровый, взял пудовый молоток и нацелил гвоздь в непробиваемую стену, по другую сторону которой терзалась жена над новокупленным ковром, как сварливая старуха над разбитым корытом.

...Свой ковер на другой день он все-таки повесил.

"ЦВЕТОК ПАПОРОТНИКА"

Однажды, необъяснимо почему, мой взгляд притянулся к обыкновенному, мало чем выделяющемуся среди других человеку. Сердце ворохнулось и заколотилось неровно, скачками, словно хотело выпрыгнуть и разбиться у ног шедшего навстречу. Я была не одна, шла под руку с другом, который меня обожал, боготворил, я отвечала ему привязанностью и была счастлива тем много лет подряд, как счастлива улитка в своем надежном, уютном укрытии. Но случается, и она высовывает голову из раковинки и опьяненно устремляется вперед, навстречу неизвестности.

Тот, к которому притянулся мой взгляд, был относительно известен мне. Он жил в доме напротив. Более того, с его женой мы знали друг друга по имени, мило здоровались, иногда обменивались незначительными фразами. "Муж Раины",- отмечала я про себя, когда видела его через окно или при встрече на улице. Он был строен, изящен, легок на ногу. Потом я нарекла его, не зная имени, Гермесом. Может быть, уже тогда я бессознательно выделила его из круга других, которые жили по соседству, сталкивались со мной во дворе: кто-то радушно, кто-то равнодушно кивал, а кто-то совсем не обращал внимания. Да и мне, как принято говорить сейчас, кто есть кто, было до лампочки. Кто он - муж Раины, чем занимается, чем интересен - мне было до поры до времени тоже все равно, встречается - ну и пусть, перехлестнулись взглядами - и мимо, каждый по своему пути.

Однако случайность не унималась, разжигала мое внимание к этому человеку, доносила разные слухи. "Вольно живет,- сказала о нем соседка, когда мы стояли с ней во дворе и говорили о чем-то незначительном, а он вышел из подъезда. - Дома редко ночует. Раина уехала жить к матери в Н-ск. Одному ему теперь - благодать, весело".

"Каждый живет, как ему хочется,- подумала я тогда спокойно, - а вернее всего, как ему выпадет". Лично я свыклась, что надо жить "как выпадет". "Как хочешь" - это мыльный пузырь, воображение его сотворяет радужным, весело вздымающимся над обыденностью, а госпожа Действительность раз! - и прихлопнет, даже мокрого места не останется.

Я вовсе не хотела разрушать свое улиточное состояние: отвечала на внимание вниманием, блаженно принимала ласки любящего, жила в согласии с госпожой Действительностью. И вдруг мое сердце выкинуло такой фортель - скакнуло ни с того ни с сего навстречу тому земному Гермесу, а он, словно угадав это движение, как-то по-особому посмотрел на меня - то ли с сожалением, то ли с презрением, то ли... Было такое состояние, словно меня хлестнула по щеке любимая рука: и больно, и сладко одновременно.

Ах, это проклятое сердце! Одни говорят: оно - глупое, другие - коварное, третьи называют его слепым. И каждый прав по-своему. Слепое? Вполне заслуженно. Оно наделяет выбранного удивительными качествами - некрасивого превращает в красавца, дурака - в умного, посредственность - в гения, конечно сослепу. А по части коварства действует непревзойденно: нагнетает томление, обостряет желания, заставляет совершать глупости, все мысли, мечты и надежды привязывает к человеку, который мнится необыкновенным.

Я старалась быть внимательной, заботливой, ласковой к тому, кто любил меня, пыталась таким образом вытеснить из себя сладкую боль. Жалкая актрисишка.

- Что с тобой происходит? Тебя не подменили мне случайно? - мое сумасшествие не осталось незамеченным.

- Нет, милый! - ответила я и в доказательство расщедрилась на поцелуй.

Теперь я знаю, какие ясные глаза могут быть у лгуньи.

Воображая, я прокручивала варианты случайных встреч с Гермесом, а потом и неслучайных свиданий - как в лучших, еще на созданных фильмах о любви.

И тут госпожа Действительность пришла на помощь и разыграла все по собственному сценарию, где банальность сочеталась с непредсказуемостью. Ее верная служанка Случайность мастерски определила завязку всего происшедшего.

К нам напросились гости на просмотр видеоролика, снятого моим другом в заповедной зоне, богатой прекрасными пейзажами, почти ручными оленями и вдобавок к этому карстовыми пещерами. Накануне, пока я на кухне колдовала над тортом для гостей, он решил определить, с чего лучше начать просмотр, и включил аппаратуру. Не успела прокрутиться одна кассета, как внутри видеоящика что-то буркнуло, хрустнуло, и на экране все смешалось, замельтешили чудовищные абстракции вместо роскошных картин заповедника.

Друг прибегнул к помощи соседа - доки в радиотехники. Вдвоем они вскрыли нутро дорогого ящика, исследовали. Сосед беспомощно развел руками: "Не отчаивайтесь. На мне свет клином не сошелся. Попробуйте позвонить,- он назвал номер телефона. - Парень - компьютерщик. Башка. К тому же отзывчивый. Живет рядом - в доме напротив. Не откажет".

Вот вам и завязка. Случайность вывела меня к тому, на ком для меня нежданно-негаданно свет клином сошелся.

- Звонить будешь ты,- мужчины всегда с радостью устроительные дела перекидывают женщине. - Если разбудишь в своем голосе обольстительные нотки - тебе никто не откажет.

Конечно же, как все любящие, он преувеличивал мои возможности обольщать.

Я набрала номер. Сердце бухало, сливаясь с позывным сигналом в трубке. Мне тут же ответили.

- Здравствуйте! - сказала я.

- Здравствуйте, Галина Михайловна! Я только-только приехал. Не успел отомкнуть дверь - и звонок. Как ты почувствовала? - радостный, чуть ироничный баритон.

- А я не Галина Михайловна.- Подробно, несколько запинаясь, стала объяснять, кто я.

- Я вас знаю,- просто сказали на том конце провода.- Что случилось? - так спрашивают только те, к кому часто обращаются за помощью. Я объяснила.

- Ваша беда - не беда. Я приду, если не очень горит, только завтра. Часа в два.

"Горит! Очень горит!" - хотелось выкрикнуть мне, а вслух сказала:

- Хорошо. До завтра! - Дорого мне давалось спокойствие, тогда как душа прыгала, словно на угольях.

Мой земной бог оказался обязательным и пунктуальным.

Мы говорили ни о чем, пока он вскрывал видеоящик. Тут же установил причину. Что-то к чему-то подпаял - и, как в зеркале отражаясь, потекли картинки заповедника.

Мне не хватало слов, чтобы выразить свое восхищение, я молча раскрыла кошелек. Он взял меня за руку, доброжелательно сжал ее выше кисти.

- Вы думаете, я этим живу? Нет. Не чувствуйте себя обязанной.

Через это ничего не значащее прикосновение его тепло тут же перелилось в меня и заструилось, тесня жар к щекам.

- Если еще что - телефон мой знаете.

- А что-то еще может случиться? - спросила я, нажимая на "еще" и страстно желая, чтобы это "еще" случилось.

- Вполне вероятно. Ненадежен блок, - он назвал какие-то буквы в сочетании с цифрами.- Хорошо бы его заменить. Но где взять? Я вам все-таки запишу, а вы проявите находчивость.- Он передал мне записку и чуть задержал мою руку в своей. А может, мне показалось, потому что хотелось того...

Случайность продолжала мастерски вести роль сводницы: подхожу к окну - вижу его, пересекающего двор, выхожу из подъезда - и снова вижу его, лихо откатывающего на своей новенькой "Ладе" со стоянки. Случайность травила меня, кружила голову, заставляла изощряться - добывать блок для видеоящика.

...Через месяц блок лежал на моем журнальном столике. Я ласкала его взглядом, дотрагивалась до полиэтиленовой упаковки - и чувствовала, что у меня за спиной вырастают крылья, я готова была с одинаковым наслаждением лететь и в рай, и в ад, только бы... тут уместнее всего поставить многоточие, пусть каждый догадывается сам, что означало для меня это "только бы".

Наивно я полагала, что он сидит у телефона и ждет, когда я радостно и вдохновенно сообщу: "Блок есть". В этот день ни днем, ни вечером никто мне не отозвался.

- Успокойся,- уговаривал меня мой друг.- Ведь не горит же.

Ах, опять это "не горит". Невооруженному взгляду ясно, как огонь, бушевавший внутри меня, вырывался уже наружу.

- Позвонишь в другой раз. Кстати, завтра я,- он присвистнул,- опять в командировку. Если придет без меня, подари ему вот этот "Цветок папоротника", рижский бальзам. Не жалей, у меня в запасе еще есть.

И вот наступил час, когда драгоценный блок был водворен в наш видеоящик. Я с наигранной торжественностью протянула своему земному богу "Цветок папоротника".

- Хорошо живете,- улыбаясь, сказал он.- Но "обмывочка" - дело компанейское. Давайте фужеры. Или,- он по-своему расценил мое замешательство, - я возьму сам.

"Цветок папоротника", конфеты "Презент", два хрустальных бокала и - наши взгляды: мой - влюбленный, удивленный, выжидающий, его - любопытствующий.

Расправились мои грешные крылья, и я воспарила над собой. Цветочного нектара осталось ровно половина. Я предложила своему желанному гостю еще конфету, внутри которой была замурована капелька рома.

- Если только напополам.

- Разрезать или откусить?

- Откусить. Конечно же откусить.

Я откусила половину, вторую протянула ему. Он задержал мою руку в своей. Я не отняла. Руки его осмелели, а я не прекословила. Гость, вдохновленный моей слабостью, поцеловал меня - сладкий яд растекся по всем моим жилочкам, сердце ухнуло и, предав меня окончательно, провалилось в пустоту.

Мой земной бог дохнул на свечи - пламя встрепенулось, словно вскрикнуло, и умерло.

Самозабвенно на своих грешных крыльях я закружила по лабиринту любви, пытаясь парить легко и свободно, не натыкаясь на препятствия. Мой бог целовал меня. И в тот момент, когда я почти поднялась на вершину блаженства и увлекла за собой любимого, он... назвал меня Галей. Мои крылья обмякли, потом подломились и я с болью ощутила свое падение.

- Это твоя женщина? - очнувшись от боли, спросила я.

- Да...- не увильнул он. Помолчал.- Я ее люблю... Она меня словно гипнотизирует... И не один год уже.

"А я? Как же я?" - хотелось крикнуть мне, но не крикнула, потому что боялась услышать: "Ты - просто так. Ради любопытства... Какой мужик откажется... если ему протягивают откушенную конфету".

Он обнимал меня, гладил благодарно по обнаженному плечу, ласки его по-прежнему жгли, а в холод бросала мысль: лаская меня, он желает другую и даже во мне чувствует ее. Кто она - Галя? Наверное, красавица. Чистая. Непорочная. Не как я - не кинется, очертя голову, в пламя, чтобы с позором сгореть в нем. Хотелось оказаться на ее месте, почувствовать себя ею.

- Расскажи мне о ней.

- Все очень просто. Встречали новый год. Дружно, весело, по-семейному. Я уснул на диване. Жена, не желая со мной возиться, ушла домой. Кто-то раздвинул диван, на котором я спал. Открываю глаза: Галина. Спрашиваю: "Что случилось?" - "А где я должна лечь? На полу? Это мой диван".- И прижалась ко мне. "А муж?" - оторопело спросил я. "А,- махнула она рукой.- Пьяного его и пушкой не поднять". Вот так начался наш роман... внутри дружеских отношений двух семей.

- И длится до сих пор тайно?

- Нет. Все открылось летом. Выехали в лес на машинах. Пошли за ягодами. Мы с ней оторвались от других. К вечеру выходим из леса без единой ягодки в корзине. "Сейчас нас будут бить",- сказала она. Все, взъерошенные, возмущенные нашим отсутствием, поднялись от костра навстречу, ее отец - с палкой.

- Били?- спросила я.

- Нет, не хватило решимости,- сказал он, удовлетворенно хмыкнув.

- Жена уехала от тебя поэтому?

Он не ответил на мой вопрос, а я не стала переспрашивать, боясь наткнуться еще на какую-либо историю.

- Твоя Галя разошлась с мужем?

- Нет.

- А как же он?.. Ничего не знает?

- Все знает. Но куда ему деваться? Живет в квартире тестя, ездит на машине тестя. Кроме того - у них двое детей.

- Не от тебя случайно? - в моем голосе непроизвольно прозвучала издевочка, он ее не заметил.

- Нет, они появились на свет раньше. Но теперь она - только моя. С ним, если и спит, то ничего не испытывает.

"Врет. Она тебе врет!" - хотелось сказать мне, но я пощадила его самолюбие, потому что мое было уязвлено. Целомудренный образ Гали, какой я составила в своем воображении, разлетелся в пух и прах. Тайную любовь я еще понимала, потому что сама запуталась в ее тенетах, а открытый блуд выходил за пределы моего понимания и представления.

Все следующие дни до возвращения друга я прожила в состоянии гулливой кошки, которую оттрепали за уши и которую, несмотря ни на что, тянуло на крышу. Но крыша была занята.

Я холодно поцеловала друга при встрече, а он, восторженный, наполненный впечатлениями от поездки, не заметил этого.

Потом его внимание привлек наполовину выпитый бальзам.

- Вы пили вместе? - удивленно спросил он.

- Да, вместе,- буднично ответила я.

- Этого варианта я не предвидел. Ну и как?

- Что как? - переспросила я и, не дождавшись разъяснения, ответила: - Обыкновенная горечь.

- Неужели? - удивился друг. - Это же прелесть как сладко и головокружительно. Давай допьем.

МЕТАМОРФОЗА

Мест в плацкартном вагоне не было, но Славка Бетин особенно не расстраивался: не барин - помнет бока в общем. Эти оставшиеся пятьсот километров до дома он и на ногах готов протоптаться, только бы поезд скорее тронулся да поменьше на разных полустанках отпыхивался. Два чемодана он сразу же пристроил на решетке для багажа под самым потолком вагона. Если кто и захочет украсть - не дотянется, это не то, что на низу: взял и пошел. Рюкзак забил в угол второй полки. "Здесь и перекантуюсь,- ввернул мысленно любимое словечко, - до завтрашнего утра. А там на автобус или попутку - и здрасте вам, Марина Васильевна, целуйте собственного мужа в обе щеки, раскрывайте чемоданы, но не падайте в обморок".

Славка снял башмаки, подтянулся на руках и устроился на полке, продолжая думать о своем. Да-да, пусть в обморок упадут другие, когда она, его Мариночка, в финской дубленке, итальянских сапожках и в отечественной шапочке из голубого песца выплывет из дома и направится в клуб, держа своего благоверного под руку. И не кино будут глядеть остальные, а на них: парочка ладная. А те, кто честил Славку на чем свет стоит, когда он отрывался от родной земли за бешеными деньгами в северные края, теперь пожалеют о своих словах, сами ринутся туда, где он вкалывал.

Здесь Славка преувеличивал, прекрасно зная, что его односельчане не жадны до денег и не падки на тряпки, но позлословить ему, пусть мысленно, но хотелось. Два года не был Славка дома, ровно два года вспахивали без него землю, засевали зерном, убирали урожай, не слезая сутками с комбайнов. А он в это время, не выпуская из рук баранки, возил разные грузы по вечной мерзлоте и страшно тосковал по родным местам в полевых цветах и золотом мареве вызревающей пшеницы. О тоске Славка промолчит, не будет он трепаться и о снежных заносах, из которых собственноручно приходилось откапывать машину в такие морозы, что выпусти воробья - и он сразу, на лету, превратится в камень. Ничего не скажет и о дорогах, похожих в весеннее время на ледяное корыто. Да и весна там - понятие условное, не то, что здесь, на Урале, где пенится черемуха, по-особому розовеют яблони и пахнут небом студеные соцветья сирени. Зачем знать другим, как достались ему эти семь с половиной тысяч, которые он везет о собой, чтобы на собственной "Ниве" подкатывать к воротам собственного дома с прогулки, например, в город.

Славка завозился на полке и от удовольствия прижмурил глаза.

И вот она, Мариночка, в ярком платье, с высокой прической густых, похожих на ржаной сноп, волос, выходит из голубой машины, непременно из голубой, словно небо, словно Маринкины глаза. Если она сердилась, они у нее темнели, как темнеет перед грозой небосвод у горизонта, а когда ластилась к нему, нежно обвивала шею, запрокидывая голову, в глазах так и искрилась бирюза.

До чего же он любит ее, до чего же скучал там без нее! Фотокарточку так и держал на ветровом стекле: одним глазом - на дорогу, другим - на Маринку. Пол-России проехал - нигде такой не повстречал. Все ее письма знал наизусть. Едет в машине и распевает их во всю глотку, почти как в опере получалось. Если на ноты положить, то, пожалуй, заговорили бы о Славке как о новоявленном композиторе. Жаль, он музыкой раньше не занимался, не учился ее записывать: Маринка бы ему письма, а он ей в ответ нотную тетрадь. И Славка замурлыкал, сочиняя мелодию на слова последнего письма жены. "О мой родной, мой любимый! Без тебя мне так холодно, так одиноко. Уже и зима за окном. Тесно прижавшись друг к другу, падают снежинки. Им хорошо, весело. Они вместе, а мы с тобой врозь. Если бы мне превратиться в снежинку, я упала бы на стекло твоей машины, заглянула в кабину, убедилась, что ты жив-здоров, и вернулась бы домой. Любимый мой, возвращайся ты поскорей. Не надо мне денег, не надо нарядов, лишь бы ты, мой дорогой, был со мною рядом".

Славка промурлыкал последние строчки письма и разулыбался: ишь ты, как в лад написала.

- Эй, ты, весельчак! - ткнул его под бок хриплоголосый сосед по вагону.- Не желаешь в картишки? Дорога быстрей кончится.

Славка не любил карт, поэтому отказался, повернулся лицом к стенке и уснул. За пятеро суток в дороге он убедился, что сон - самое верное средство, чтобы сократить расстояние. Уснул на одной станции - проснулся через сотню верст на другой: а тут и до дома - глазом моргнуть...

Дома Славку не ждали. Он сам не хотел излишней колготни, не отстукал весточку по телеграфу. Окна изрисованы морозом до верхних рам, шторы задернуты. Славка торкнулся в ворота - закрыты. Отодвинул засов, вошел. Сенцы тоже на замке. Вот новости! А где же Маринка? На ферму еще рано. Ключ на косяке, как и раньше, у Славки отлегло от сердца: значит, недалеко ушла. В комнатах чисто, но чувствуется неуютный холод. Со вчерашнего дня, значит, не топлено.

Славка быстро за дровами. Минут через десять сизый дымок весело заструился из трубы их дома. Приметит Маринка - сразу прибежит. Но прибежала не она, а соседка, тетка Поля.

- Ай, батюшки! Славочка вернулся. А мне Мариша протапливать велела. Я второй день по утрам топлю, чтоб углы не промерзли. А Мариша в больнице.

- Что с ней? Серьезно? - забеспокоился Славка.- В письме она мне ни слова.

- Не хотела тревожить твое сердце,- сказала тетка Поля.- Недельку проваляется - и домой.

Славка сразу же полушубок на плечи.

- Я к ней.

Тетка Поля от ворот прокричала вслед:

- Смотри, она в родильной палате. Спроси там.

- Ладно! - отмахнулся Славка и завернул за угол.

"Стоп! Как в родильном? - Он оторопело остановился. - Ведь меня два года не было дома, двадцать четыре месяца. Как же тогда понимать: "Не надо мне денег, не надо нарядов. Лишь бы ты, мой дорогой, был со мною рядом". Вот это да! "Возвращайся скорей!" Возвратился - и на тебе: сюрприз".

Славка сорвался с места, в два маха достиг больницы, но даже не решился подойти к окнам, как делали все сельчане, повернул в другую сторону.

Магазин был уже открыт, но в нем никого. Славка к прилавку, надвинул шапку на глаза, авось не узнает продавщица Настя. Но как бы не так. Та запела, только взглянув на него:

- С приездом, Слава! Ну, много денег привез? Вот Марине радость. А уж она так ждала, так сокрушалась! Решил вспрыснуть встречу? Тебе какого?

- Два коньяка.- Славка бросил две сотки.- Сдачи не надо.- И пошел к дверям.

- Эй! - закричала Настя.- Мне чужого не надо! Ишь, разбогател! Я подачки не люблю!

Славка вернулся, сгреб сдачу. И - прочь. Настя, ничего не понимая, глядела вслед: "С жиру, видно, бесится. А Маринка... Ну да бог с ними".

Славка вообще не пил, но сейчас он умнее ничего не мог придумать, как напиться. Выглотал почти бутылку коньяка и заметался по комнате. Раскрыл чемоданы и стал выбрасывать вещи, скрипя зубами и приговаривая: "Вот тебе! Вот тебе!"

Когда он распластал на полу дубленку и стал топтать ее ногами, дверь распахнулась, и с порога бросилась Маринка:

- Славочка! Родной! Приехал!

У него не было сил оттолкнуть ее, повисшую на шее. Он только пробормотал: "Уйди! Уйди-и!" - и обозвал ее таким словом, какого она от него ни разу не слышала.

Маринка отпрянула от него.

- Ты что, Слава? Что с тобой?

- Со мной ничего! А что с тобой? - Он дико заорал, выпучил глаза, схватил вторую бутылку и - вдребезги ее об печь. Коньяк стекал по горячим кирпичам, и в избе запахло клопами.

- Слава, я уйду и никогда не вернусь больше! - крикнула она и, всхлипывая, стала собирать осколки. - Мне и так плохо. Все не хотела ложиться, тебя ждала. Потом совсем невмоготу стало. А тут услышала: ты приехал - у дежурного врача отпросилась, прибежала.

Славка и раньше не мог переносить ее слез, сердце сжималось от жалости. Сжалось оно и теперь, но он переборол в себе это чувство и, перегнувшись через стол, процедил сквозь зубы:

- А чего ты ко мне-то бежала? Беги к нему, кто без меня валялся здесь! - И он запустил баночкой с солью в кровать.

- Ты что, очумел? Слава! - Марина круто повернула к двери.- Опомнись. Потом поговорим.

Славка метнулся от стола к ней, схватил за плечи, и повернул к себе.

- Нет, ты мне сейчас скажи - кто? Или время кормить приспело? Груди распирает? - И он, стиснув, рванул ее к себе. От близости родных Маринкиных глаз голова закружилась.

- Что ты, Слава? Пусти! Кого кормить?

- Не прикидывайся! Говори: пацан или девчонка? - почти простонал он, сознавая, что ему все-таки не безразлично, кто появился без него у Марины, у его бывшей любушки.

И вдруг грозовые глаза Маринки поголубели, потом засветились бирюзой. Она догадалась, что стало причиной его гнева.

- Дурачок! - Марина притянула голову Славки к груди, и он покорно обмяк.- Больница-то переполнена, а родильная свободна пока. Вот меня и положили по части гинекологии. Простудилась я на ферме. Воспаление. Понимаешь? А ты не разузнал толком и - сразу в пузырь.

Славка помотал головой, будто отряхивая излишний хмель, и проговорил врастяжку любимое им словечко:

- Вот эт-то метаморфоза. Ну, здравствуй тогда, любушка! Здравствуй!

НОВОСТИ ДОМЕНА

ГОСТЕВАЯ КНИГА

XPOHOС

Русское поле:

Бельские просторы

МОЛОКО - русский литературный журнал

РУССКАЯ ЖИЗНЬ - литературный журнал

ПОДЪЕМ - литературный журнал

Общество друзей Гайто Газданова

Энциклопедия творчества А.Платонова

Мемориальная страница Павла Флоренского

Страница Вадима Кожинова

История науки

История России

Сайт истфака МГУ

Слово о полку Игореве

ГЕОСИНХРОНИЯ

© "БЕЛЬСКИЕ ПРОСТОРЫ", 2002

WEB-редактор Вячеслав Румянцев