Виктор НИКИТИН

СЛУЧАЙНОЕ ВРЕМЯ ДЛЯ ЧТЕНИЯ

О проекте
Проза
Поэзия
Очерк
Эссе
Беседы
Критика
Литературоведение
Naif
Редакция
Авторы
Галерея
Архив 2002 года

XPOHOC

Русское поле

НОВОСТИ ДОМЕНА

ГОСТЕВАЯ КНИГА

МОЛОКО

РуЖи

БЕЛЬСК

ПОДЪЕМ

ЖУРНАЛ СЛОВО

ГАЗДАНОВ

ПЛАТОНОВ

ФЛОРЕНСКИЙ

НАУКА

РОССИЯ

МГУ

СЛОВО

ГЕОСИНХРОНИЯ

ГДЕ ТЫ БЫЛА РАНЬШЕ?

Они встретились в столовой под тем же натюрмортом, забитом липкими фруктами и золотистой дичью. Но прежде была вода, всё, что касается воды, плеск набегающих волн, дрожащий бег солнца на одном излюбленном месте, там, где речная, полуденная гладь перемигивается с разморенным, оранжевокруглым дразнилкой, - таковы были первые впечатления Гостева, вышедшего на воздух. Пахло стиральным порошком, горелой резиной и почему-то дешевым одеколоном. Мимо, взявшись за руки, проплыли две голые куклы с вытаращенными голубыми и глупыми глазами, у каждой по оторванной ноге, а за ними, раскинув вывернутые назад лапы, покачиваясь мордой в волнах, пластмассовый мишка, цепляя за собой еще какие-то тряпки, похожие на кукольные платьица. "Это надо запомнить", - подумал Гостев и вздохнул. Крутой берег, капитанский мостик. Ему предстояло пустить в плавание кораблик, - газета и несколько движений рук, вот и вся работа на верфи, теперь как-нибудь выбраться из порта и стать в сухой док. Как во время подлинного наводнения он бедственно перешагивал и обходил опасные места, отмеченные шестами, по услужливо положенным кирпичам и ящикам. "А Лариса не умеет плавать", - он вдруг вспомнил, как она рассказывала ему об этом в институте. Летняя практика. Жаркий берег блестящей реки. Ее одиноко стоящая фигурка, /все ринулись в воду после окончания замеров, а она не пошла/, её руки, поправляющие завязки купальника. Гостев звал её, отплёвываясь от попавшей в рот воды. Она мотала головой. Ему хотелось выбраться обратно на берег и лечь с ней рядом, касаясь своей холодной, в капельках воды кожей её горячего тела, но она была не одна, на нее уже ложился загар. “Неужели так и не научилась?" - спросила Гостева вторая вещь, которую ему надо было запомнить. Вдруг течь под ногами, ящик дрогнул и подался в сторону, спокойнее, женщин и детей в шлюпки, а мы-то умеем плавать, всего лишь небольшой гейзер, скромный фонтан - и сразу же всплыл мальчик тех же институтских, веселых лет. Тогда задумчивый Гостев шёл по пыльной окраинной улице. "Гляди, вон мальчик писает", - сказал ему его полосатый /он снова был в том же свитере/, его бородатый, закавыченный друг Лёша. "Где мальчик?" - очнулся Гостев. А вот он: стоит у забора, на противоположной стороне улицы, широко расставив ноги, лет пять, не больше, держит напор - струю метров на пять, не меньше. Гостев несколько секунд или метров (вот даже и лет!) оторопело потел от изумления, пока не заметил между его ног шланг. Как же он мог так пойматься! Теперь надо быть внимательнее. Ящики кончились, кирпичи утонули. Приближалось трестовское крыльцо, долгожданная суша с желтым глянцем куриной слепоты, замеченной ранее среди буйно выскочившей из щелей травы, и приближались чьи-то глаза, устремленные на него… да вот хотя бы из углового окна четвертого этажа, повыше слова “выше” - это была третья вещь, которая о себе напоминала упорным взглядом, и Гостев это чувствовал. Он поднял голову: зашторенное окно, темное окно. Раздался частый плеск воды. Он посмотрел направо. Собака. Откуда-то вышла и длинным, розовым языком лакала воду. Он подошёл. Она подняла голову - тяжело дыша, изнемогая от жары. У неё были глаза разведенной женщины. Спускаясь в подвал, Гостев еще долго держал их перед собой… одна вещь, две вещи, осторожно, ступеньки, третью забыл… как и поднос, Шестигранник толкнул его в бок: ты. что, заснул? Спасибо, вернулся, взял и пустил его по стальным направляющим: кастрюльный звон, пар, суп гороховый, шницель с вермишелью и компот; кассир, полная женщина белом халате, на кармашке черными нитками вышито: Ф. Ф. - рыжие волосы, кровавые губы, глаза внимательные - “у вас мелочи не найдется?” - “пожалуйста”, - теперь легкая заминка: что со всем этим делать? поднос может в любую секунду рухнуть; наконец-то стол, натюрморт, приветствую вас, роскошные фламандцы, ну, здравствуй, Лариса… Его руки слегка дрожат, улыбка готова их поддержать. Компот более решителен - отчаянно поехал к краю, но вдруг раздумал. Гостев что-то ее спрашивает, кажется, так: вкусно или нет? Она отвечает вроде бы да, вроде бы так себе, потом рассказывает о том, как провела праздничные дни и туман прежнего, безнадежного ожидания застилает ему глаза. “Конечно же хорошо”, - забегая вперед, Гостев дописывает последнюю строчку ее светлого, ничем незамутненного рассказа и начинает проверять ошибки.

Разумеется, было очень весело, позвонил Лёша (получил?), наш общий друг-сокурсник, с которым ты здесь работал. И тебе звонили. Я звонила. (Неужели по поводу его сына?) Только почему-то ничего не было слышно. (Вот оно, море шорохов, сдержанных потрескиваний.) Собирались компанией повеселиться. Была музыка, шпроты и танцы. Пили вино. “Знаешь, как по “шарам” бьет?” - неожиданно сообщила она, и Гостев подумал, что если там были “шары”, то там было и все остальное. Вот так она говорит дальше, старательно поправляя прическу своим праздничным дням, случайный экзаменатор Гостев слушает, а мальчик писает.

- А ты чем занимался?

- Читал, - вспоминает Гостев. - Ты видела какое наводнение во дворе?.. Непонятно, откуда столько воды взялось.

- Авария, - коротко бросила Лариса.

- Какие-то странные предметы плавают, - сосредоточенно продолжал Гостев. - Словно корабль затонул. Куклы с оторванными ногами, мишка косолапый… Откуда они тут?

- Разумеется, с фабрики игрушек.

- Да? - рассеянно спросил Гостев. - И два человека, два механика куда-то пропали… Постой, - он неожиданно встрепенулся, - тут что, где-то рядом фабрика игрушек есть?

- Есть. Странный ты. - Лариса сочувственно вздохнула. - И не два механика, а механик и крановщик.

- Откуда ты знаешь?

- Я тут много чего знаю, - загадочно сказала Лариса. - Хотя работаю всего ничего по сравнению с тобой. Кстати, ты говорил, что никто начальника треста в глаза не видел, что он чуть ли не человек-невидимка…

- Ну да, - подтвердил Гостев, застревая вилкой в жёстком мясе.

- А мне рассказывали о нём совсем другое. Очень приятный дядечка. С утра заходит в столовую, снимает крышки кастрюль, нюхает, что там готовится, пробует…

- Очень даже может быть, - сказал Гостев, замечая, как ими открыто любуются Вероника Алексеевна и Лида, сидевшие через несколько столиков от них. - Только вот…

- Просто у треста разногласия с вашей конторой, - перебила его Лариса. - Начальник не сходится с Кирюковым по многим вопросам. У них какие-то давние счёты и потому он хочет его заменить. Они стараются не общаться между собой, и хотя вы подчинены тресту, у Кирюкова существует стремление к самостоятельности, он хочет отделиться от треста…

“Что она говорит? - подумал Гостев. - Как она говорит?” Не этого он ждал от неё, другого, других слов, другой интонации. Ему почему-то стала неприятна такая её осведомленность. Он слышал знакомые фамилии (мелькнул тут и Шкловский) и утрачивал чувство равенства с нею. Она отдалялась от него. Она становилась похожа на всех остальных женщин, сидевших в столовой. Она была рядовой сотрудницей. Ей два года оставалось до пенсии. Она успевала зачёрпывать привычный борщ и без умолку тараторить. Она была в курсе всех событий производственной жизни. Она любую историю пристраивала за кулисы, а Гостев сидел в зале и даже не подозревал, что главное действие совершается на сцене. Он, впрочем, и не смотрел на сцену, он изредка поглядывал. В горячем воздухе столовой слышались голоса обедающих - возбуждение, ритм, откровенный смех и сдержанный, слегка влажноватый шёпот; звон посуды, стук подносов и скоростное прощёлкиванье кассового аппарата. Где-то за стеной гудела вентиляция. Глухо и обиженно, подумал Гостев.

- Они были друзьями ещё со школьной скамьи, вместе учились в одном институте, но потом что-то между ними произошло, и они резко разошлись. Кирюков ненавидит Пальчикова, а Пальчиков старается не замечать Кирюкова…

- Пальчиков? - очнулся Гостев. - Кто это?

- Как кто? - удивилась Лариса. - Начальник треста. Человек-невидимка, придуманный тобой.

- Я ничего не придумывал, - с лишним достоинством ответил Гостев и скользнул взглядом по соседним столикам.

Лиды и Вероники Алексеевны уже не было, а в проходе стоял какой-то нескладный мужчина, похожий на отекающую свечу, случайно попавшую в самое пекло, - неуверенный поднос в длинных, худых руках, торчащих из коротких рукавов мятого, серого пиджака, сгорбленные плечи, высокий открытый лоб, красное лицо - то ли смущение такое сильное, то ли солнце так резко над ним позабавилось. “Да ты же его где-то видел!” - воскликнул рол себя Гостев. Заметила его и Лариса. Она запнулась на полуслове. “Шкло…” - сказала она и замолчала, словно поперхнувшись стеклом. Лицо её вдруг странным образом переменилось. “Где солонка?” - спросила она Гостева, не отрывая взгляда от странной фигуры. Мужчина, принуждённо побегав глазами по сторонам в поисках свободного места, увидел Ларису и узнавающе ей улыбнулся, но так, словно хотел нахмуриться да вдруг раздумал. “Где солонка?” - заметно волнуясь, повторила Лариса. “Что?” - спросил Гостев, оглохнув от непонимания. Он пошарил руками по столу, приподнял стакан с салфетками… Солонки не было. “Я сейчас принесу”, - сказал Гостев. Мужчина сел к ним спиной, его острые уши задвигались, лысая голова начала делать энергичные поклоны тарелке.

Гостев направился к раздаче. Он обшарил повсюду, где только смог, руками и глазами, но солонки, даже пустой, не нашёл. Стоя на влажном сквозняке, придающем жаре характер тяжёлого недоразумения, он зябко поводил липкими плечами и барабанил пальцами по стойке. Ожидание отвечало нетерпению металлическими нотками и что-то напоминало. В самом деле - мелкая дрожь, стаккато. Такое уже когда-то было… Он попросил женщину в белом колпаке, показавшуюся в клубах дыма из-за плиты, дать ему немного соли. Она так внимательно посмотрела на него, что он подумал о вероятном пренебрежении к себе, которого он раньше за собой никогда не замечал. “Или я ошибаюсь?” - спросил он себя, разрывая угол целой пачки и засыпая в стакан крупные кристаллы, равные в эту минуту песку в песочных часах. Женщина смотрела куда-то за спину Гостева. В кастрюле рядом с ней вяло пыхало. “А руки у неё крупные и сдобно белые”, - подумал Гостев, возвращая ей соль. Он уже чувствовал: что-то случилось - внутри него, вокруг и вот-вот должно объявить себя. Как же - морозное стаккато, дрожь. Всё говорит об этом. Он обернулся и замер на месте. Странного мужчины не было. Было другое. Блеск золочёной рамы, запах старой краски (разве она пахнет?). Видение той самой девушки, стоящей у зимнего окна. Писатель Гостев смотрел на Ларису и снова читал свой рассказ.

“Она сидела вполоборота к нему, слегка наклонив голову, и рассматривала что-то на столе с таким выражением лица, которое очень подошло бы чтению или вышиванию, - такое спокойное, нездешнее… Её волосы отливали тяжёлым бронзовым оттенком, собранным в их густоте. Лицо попадало в полосу света; пыльная, усеянная светлыми пушинками дорожка сбегала под углом к нему, деля его пополам, и оживляла снейдеровский натюрморт: в виноградинах зажигались весёлые огоньки, не отставали и сливы; соперничая с чешуёй рыб, блестели начищенные кубки; собака поднимала морду к столу, грозящему обломиться под тяжестью спелых фруктов и дичи; горело радужное оперенье птиц. Эта картина висела на стене, а другая дописывалась прямо на глазах настойчивыми мазками золотистого луча, от которого на всём странным образом лежала крепкая печать красного цвета, его явное преимущество перед синим, - выкрашенные в этот цвет стены сходились в углу удвоенным затемнением. Итак, вверху - фламандец Снейдерс, внизу - голландец Вермеер Дельфтский…”

Да-да, на расстоянии он наконец-то разглядел её лицо, именно отсюда захотелось ему к ней приблизиться. Как это оказывается сложно: найти точку, то расстояние, с которого можешь наконец-то увидеть человека. Стать ближе - значит иметь перед собой другое лицо, самое обыденное и неприметное. Отступить на шаг назад - и подумать, что все женщины одинаковы и, значит, вовсе ничего не увидеть. СТОЙ НА МЕСТЕ. МОЛЧИ. Точка Вермеера. Спокойный наклон головы. Крупные, очень живые, даже слишком живые глаза, в них обещание загадки, тайна в этом блеске виноградин Снейдерса. Это глубины, которые не осветит никакое солнце. НЕ ДЫШИ. Несомненное изящество, даже игривость и в то же время простота. МОЖЕТ БЫТЬ, ЭТО ПОТОМУ, ЧТО ОНА СЕБЯ НЕ ВИДИТ. Какая лучше: прежняя, зимняя или эта? Так сразу не скажешь. Чуть левее… Ага. Вот так в самый раз будет.

Только подумал и он появился: “туточки я” - вторгся в пространство картины, не замечая её рамок; покачиваясь на кривоватых ногах и мерно взмахивая белоснежными рукавицами, он подошёл к кассе и что-то сказал двум буквам “ф” на ухо. Они отчаянно фыркнули и махнули рукой: “Да ну тебя, чёрт оглашенный!” “Ну?” - повторил радостный Ага, шмыгая носом и закрываясь рукавицей. И потом ещё: “Ну?” - уже утвердительно сказал и развёл руками, в очередной раз подчёркивая своё весьма скромное словесное богатство. ТЕПЕРЬ МОЖЕШЬ ИДТИ. Словно очнувшись ото сна, Гостев сделал нетерпеливое движение по направлению к столу (увы, видение быстро таяло) и вдруг - “десять” сказал кто-то вслух и Гостев вздрогнул, а потом “девять”, “восемь”, “семь” - наткнулся на неожиданно вынырнувшего из-за колонны… мальчика? подростка? - в изрядно поношенной, какой-то пыльной милицейской фуражке, рубашке защитного цвета навыпуск и мешковатых коричневых брюках. ДА, ОН СЧИТАЛ ВСЛУХ. Он как-то странно передвигался, то ли спотыкался, подгибая ноги в коленях, то ли так подпрыгивал на ходу в тяжёлых и больших, почти зимних, несмотря на такую жару, с тупыми носами ботинках. Всё это Гостев увидел в одну секунду. И ещё: очки, на нём были очки, в которых содержались под стражей большие, удивлённые глаза, оказавшиеся на самом деле красноватыми бусинками, едва ли не хитроватыми, как только он, сняв очки, подошёл к кассе - “три”, “два”, “один”, и наконец-то “ноль!” - и сунул двум буквам “ф” сложенную газету. ОНИ ХОТЯТ СБИТЬ ТЕБЯ С ТОЛКУ. “Ф-ф” - с таким шорохом отмахнулись они ею от жары и подали ему стакан сметаны. Он выпил его, закинув голову и придерживая фуражку за козырёк, потом утёр губы и пошёл прочь, так же сосредоточенно считая вслух: ноль, один, два, три… На счёте “десять” он скрылся за колонной.

“Видал придурка?” - спросил Гостева ещё более повеселевший Ага, и он с удивлением обнаружил, что впервые его понял, хотя вопрос прозвучал прежним невнятным раздражением воздуха.

Уже миновав кассу, Гостев оглянулся и за спиной двух “Ф”, усердно выбивающих чеки, обнаружил целую кипу газет. Он осторожно вытянул одну, развернул и сразу же попал на два объявления, жирно обведённых красным карандашом: “Молодая семья тайком снимет квартиру” и “Срочно, дёшево, продаётся чёрно-белый телевизор, без кинескопа. Смотреть со свидетелями”. Было непонятно и слегка тревожно. ТЕБЕ ИСПОРТИЛИ КАРТИНУ. Гостев приблизился к Ларисе. ЧТО ОНА ТАК ВНИМАТЕЛЬНО РАЗГЛЯДЫВАЛА? В её руках он увидел солонку.

Вечером у него заболели зубы. Закрыв глаза, он пытался считать, отмеряя боли то расстояние, на котором она становилась бы глуше, но после близкой к спасению “девятки” шла предвещающая грозный обрыв “десятка”, к тому же почему-то привинченная к милицейской фуражке. Гостев стискивал зубы и учащённо дышал. Вдруг проходило - и снова накатывало, уже слабее, словно удовлетворившись напоминанием.

Перед сном мысли Гостева стали стали обводиться красным карандашом. Его жирный столовский росчерк стягивал вокруг них петлю и оставлял чёрно-белый след молодой семьи без кинескопа. Свидетелей не было. Хотя один всё же был. Ещё когда Гостев являлся начинающим писателем, ему, вместе с его закавыченным бородачом, другом Лёшей, пришло в голову составить список из названий романов и рассказов, которые он впоследствии собирался написать. Так “Отравленное деепричастие” представляло собой детектив, в котором виновниками происшедшего преступления оказывались одно тихое с виду подлежащее и два весьма наглых сказуемых. Повесть “Студенческая аберрация” - вначале лёгкий институтский флирт, приколы, затем искренняя любовь и жестокое разочарование. “Памфлетолог с Замбези” - политически окрашенная история, в ней первая страницы газеты (так называемая передовица) умело чередуется с четвёртой (последней колонкой). “Усть-Кутский подлец” - высокая мораль спорит с мерзостями жизни. “Проклятый гематоген” - невинный детский рассказ, почти волшебная сказка. “Последнее содрогание” - мягкий эротический этюд.

Вдруг это ему вспомнилось. Только о солонке он не подумал, к тому времени боли надоело топтаться в пределах простой арифметики, и она полезла в высшую математику, уже начала было брать логарифмы, да так и заблудилась в этих дебрях, а Гостев забылся.

Проснулся он тем не менее сразу в благостном настроении, в некотором удивлении от случившейся с ним перемены, словно и не было никакой боли и общего загадочного томления, и даже показалось ему, что ночью был какой-то волшебно приятный сон, похожий на полёт в таинственные земли, да-да, вспомнил он, несомненно, были какие-то приятные картины, близкие к утешению и даже усладе, содержание которых по пробуждении совершенно улетучилось из памяти, однако лёгкое чувство недоговорённости и близости совершенства у него осталось. И на работу он поехал в том же, сохранённом с самого утра настроении, в редкостном своей пустотой автобусе, даже до странности пустом, так что в иной, более обыденный и раздражительный раз, ему обязательно подумалось бы, уж не ошибся ли он, на тот ли сел номер? Дорога была тихой, озарённой светом признания в жизни таких маленьких, но неизъяснимо приятных ценностей. Это каких же? Да вот же, хотя бы выход из пыльного холодка бетонного подъезда и сразу, как нырок в воду, просыпающийся, свежий воздух в лицо, оживлённый, с паузами, свист синицы, воркотня голубей за штакетником, сизые переливы, мельканье лапок, ясные контуры домов, их порозовевшие окна с затаившимся в них движением, сейчас начнётся, сейчас пойдёт, воздушная дрожь изгибает стёкла дугой, похожей на предверие, на продолжительный зевок, но не тот, которым зевал на работе Гостев, не утомлённый и бездеятельный, а напротив, вполне отдохнувший, готовый к скорому действию, впереди стойкая, на весь жаркий день, прохлада в тени лип и акаций, свежеокрашенная зелёная скамейка, запах не резкий, жёлтые мазки солнца по её ребристой спинке и уже другие рёбра - угол наклона лучей робкий, вполне соответствующий утреннему показанию часовой стрелки, полустёртый домик на асфальте, раздавленный неосторожной ногой сиреневый мелок и забытая битка, прежде банка из-под вазелина (ты помнишь, как раньше? с налетика не бьём!), вот женщина с бидончиком в руках цокает за молоком, и где-то шорх-шорх - невидимый дворник метёт двор, а ещё дальше, за домами, глухой шум уличного движения, - уже идёт, едет, летит вовсю. “Во так”, - говорил себе Гостев, не находя причины случившемуся преображению, “вот так”, - повторял он, как заклинание, как твёрдую решимость удержать достигнутое равновесие, обрести устойчивый ритм жизни. “Так, так”, - утверждало его сердце. “Тук, тук”, - послышались впереди удары молотков. Он шёл уже от остановки, вдоль бетонной ограды треста, начавшейся сразу же за одноэтажными домами. Дальше идти было… Дальше идти было просто тяжело. Вода, растекавшаяся со стороны треста, превратилась в небольшую реку, у которой оказалось два берега. На одном стоял растерявшийся Гостев, на другом сооружали деревянный мост. Гудел подъехавший кран, из кабины стоящего рядом “ЗИЛа” чумазо улыбался Витюшка, суетились двое кепчатых в огромных, похожих на те же кепки, рукавицах, словно снятых с чьих-то пропащих голов в невероятной спешке, - “хватай трос!” - невероятно грязных рукавицах, замасленных, и были ещё одни, невероятно чистые, почти ослепительно белоснежные на солнце, в руке переминавшегося тут же с ноги на ногу Аги, другой рукой подбрасывающего семечки в безгубый, кажущийся слабым рот. “Ещё один опоздавший! - весело крикнул Гостеву из-за спин кепчатых Шестигранник. - Давай в обход!” Сразу же за калиткой, едва отдышавшись, “и всё-таки непонятно, почему опоздавший?” - он наткнулся ещё на один сюрприз: на самом входе в контору, за небольшим столом, застелённом газетой, сидела незнакомая ему пожилая женщина с телефоном, стаканом и амбарной книгой по правую руку. “Здравствуйте”, - неуверенно подумал Гостев, но вслух ничего не сказал и уже попытался было (ещё неувереннее) пробраться мимо неё, как был остановлен.

Пропуск, - сказала она, глядя куда-то в сторону.

Что? - не понял Гостев.

- Пропуск ваш, - повторила она, вздохнув и нахмурившись, по-прежнему не глядя на Гостева.

- Я здесь работаю, - сказал он, ещё помня, что утро сегодня хорошее.

- А я откуда это знаю? - Она развела руками по столу, поочерёдно разглаживая газету, трогая стакан с зазвеневшей в ней ложечкой, отодвинув амбарную книгу, приподняв и опустив телефонную трубку. Газета зашуршала, и из-под стола выбрался мальчуган лет шести в комбинезоне защитного цвета. В его руках был автомат Калашникова. Игрушечный.

Руки вверх! - выкрикнул он тонким голосом. - Документы!

- Алёша, не балуйся, - мягко заметила ему женщина, а Гостеву всё так же непреклонно, другим тоном: - Пропустить я вас не могу, потому что у вас нет пропуска, а в лицо я вас не знаю… - Было видно, что при желании, в случае изменения ситуации, она может легко повысить голос, заговорить быстрее и резче, что называется “забубнить”, и даже довести дело до скандала, да, пожалуй, и из-за стола сможет выскочить, если что. Теперь она подняла голову - глаза скорые, безошибочно оценивающие ситуацию, широкий, приплюснутый нос и поджатые губы; похожа на отставную учительницу начальных классов, при встрече с которой уже через много-много лет её бывшие ученики испытывают неожиданные рези в желудке или ломкие боли в суставах, кто-то прикрывает рукой лоб от якобы яркого солнца, а кто-то приподнимает воротник пальто, потому что начинает испытывать внезапный озноб, - так они стараются незаметно свернуть в сторону, прошмыгнуть в соседний переулок, затеряться в уличной толпе.

Ни с места! Документы! - настаивал юный солдатик.

Алёша! Алёша! - притворно беспокоилась бывшая учительница.

В коридоре, с той стороны, ставшей вдруг чужой, показался Иван Петрович.

- Ещё жив? - спросил он Гостева с доброй, удивительно стариковской улыбкой. - Не стреляли пока?

- Это наш… - заявил он с чрезвычайной ответственностью за свой добродушный настрой. - В нашем отделе работает.

Пу! Не разговаривать! - выкрикнул Алёша.

- Бабушке помогаешь? - спросил Иван Петрович юного часового и погладил его по голове, спросил как вполне приличный пожилой человек, сосед отставной учительницы по дому, они во дворе каждый день проводят вместе, он с газетой в руке, она - с внуком.

Боевой парень…Внук ваш?

- Вот родители оставили, - отозвалась соседка, тоже весьма приятная женщина, поправляя на внуке форму и подавая ему ещё и пистолет.

- Ты кем хочешь быть? - поинтересовался Иван Петрович. Присел на корточки. Глубокие морщины. Улыбка, уже готовая на космонавта или шофёра, ну, может быть, ещё лётчика.

Немецким офицером! - буркнул Алёша.

Теперь вверх по лестнице, лестнице всё той же, с шаткими, неуверенными перилами, всё верно, кончиками ступенек, обитыми железными пластинами, так и было, вот заветное окно, пыльный коридор, терпеливо молчащий о скучном и долгом рабочем дне, - хоть ты мне скажи: что тут случилось?

В отделе Гостева встретил Шкловский.

- А-а, Юрий Петрович… - Он встал из-за стола, поправляя галстук. - Ну как, уже познакомились с Анной Ивановной? Ничего не поделаешь… Проходная… - Он пожал плечами. - Трест дал указание бороться за дисциплину, так что пропуск теперь не забывайте… Нет-нет, вы не беспокойтесь, - предупредительно сообщил он, заметив некоторое стеснительное движение, которое обозначила дёрнувшаяся в нетерпении нога Гостева. - Совершенно не беспокойтесь. Никто не говорит об опоздании. Ну что вы? Никто, - зачем-то подчеркнул он случайной улыбкой. - Просто… - Он поднял руку. - Просто… - В возникшей паузе он пытался попасть в такт, поймать нужную мысль одним плавным взмахом. - Ну, словом, вы меня понимаете, - заключил он, - и сможете сами себе объяснить возникшее положение, ведь вы так прекрасно излагаете…

Гостев вздрогнул.

- Да-да, - продолжал Шкловский, - я отлично помню, как вы сказали: готов ли кто-нибудь из нас выброситься на берег? Какая замечательная фраза! (Гостев покраснел.) Загадки морских глубин. Безумие, осложнённое честностью перед бессмысленной картиной мира… Киты, загрязнённая жизнь… Как я вас понимаю! Действительно, ни в чём и ни в ком нельзя быть уверенным. Как это верно! Удивительно, что вы, несмотря на ваш возраст, - вы уж меня извините, - тут он приложил руку к груди, - так хорошо разбираетесь в том, что происходит вокруг нас, а ведь многие этого не замечают. Занимаются бог знает чем, думают… да разве они думают? Но вы… вы… - он изменял высоту своего широкого, открытого для дальнейшего сближения голоса, и словно мерял Гостева неведомой ему, но какой-то весьма выгодной для него меркой.

- Послушайте, - наконец сказал Шкловский, усадив Гостева на его место у окна; стул подчинённо заскрипел, руки упёрты в стол, пальцы крупные, преломлённые в красно-белом, складчатом ожидании, светлые волоски вылезли из-под манжет кремовой сорочки, - нам надо серьёзно поговорить.

“Вот итог его наблюдений”, - успел подумать Гостев, тут открылась дверь, закрывая лицо Шкловского на официальный, подходящий для выдачи заданий ключ, - “я думаю, вы с этим быстро справитесь, вот эти накладные, как обычно, 7-32, а эти - 6-40”, - очень ловкий оборот, скорая, в продолжение речь. Вошли Лида и Вероника Алексеевна. “Даже не знаю, что мне делать…” - “Не волнуйся ты так, Лида.” Упала ручка со стола. Шкловский наклонился, теряя дыхание на её поиск и спрашивая бестрепетный, хранящий небольшую тайну, пол: “Надеюсь, всё понятно?” Да вроде бы… Непонятен был только расстроенный вид Лиды, так что Шкловский вежливо поинтересовался у неё, уводя свой голос в сторону от заинтригованного Гостева, неудачно подыскивающего верное значение глаголу “поговорить”: “Что там у вас приключилось?”

- Да что, Лев Александрович… - Она привычно вздохнула. - Сын у меня… Три года уже ребёнку, а не разговаривает. Ни одного слова, ни одного звука хотя бы! Молчит. Я к нему и так и этак… И видно, что понимает всё, поглядывает так на меня, глаза большие, аж тревожно становится на душе… Я уже и к врачам обращалась…

- Ох, Лида-Лида, - перебила её Вероника Алексеевна, - не беспокойся, бывают такие случаи… молчит- молчит, а потом так разговорится, что не угомонишь.

- В самом деле… - с небрежной задумчивостью поправил Шкловский. - Что-то может быть такое…

Тут зазвонил телефон, он взял трубку и сказал “производственный”, потом “алло” - несколько громче и вопросительней, а потом ничего уже не говорил, только слушал, пропадая сузившимися глазами в чужой речи, безусловно, так лучше понять то, что несёт ему чёрный полуовал, - лицо повествовательное, помеченное обоюдным уважением, повторяющимся выражением “прошу вас”, застрявшим в щеках, и не частым, к месту, благородством восклицательного знака, шевелящего брови, несомненно что-то важное, вышестоящее, так что после окончания разговора Шкловскому очень легко и в то же время весьма ответственно произнести: “Прошу вас…”

- Юрий Петрович… - Пауза, в которую неловко соскользнул Гостев: “Это означает “поговорить?” Нет, снова улыбка, которой не подходит ни одно возражение. Кто же ещё, кроме Гостева? Лида - она старше, она женщина, у неё муж, семья, двое детей, один не разговаривает, не то Костик, не то Стасик. Вероника Алексеевна - уже бабушка, она даже не поймёт, о чём пойдёт речь. Иван Петрович - он скоро стоя спать будет…

- … так вот, попрошу вас подежурить в следующее воскресенье. Надо посидеть в диспетчерской.

Да, подумал Гостев, я - молодёжь, мне принадлежит будущее, и от этого никуда не денешься, и уже совсем скоро целую ночь мне будет принадлежать вся контора, я буду безраздельным её хозяином, я многое смогу сделать, если захочу, я буду читать, стр. 162, “те слова, которые вы сказали мне в последнюю нашу встречу, я полагаю, были продиктованы вам ошибочным гневом, нежели истинным отчаянием”, так заканчивал своё очередное письмо опальный Эдвард Гордон, “иногда мне кажется, что одна ночь может всё решить, - изменить судьбу, открыть сердце, дать обещание никогда не расставаться, вы согласны с этим?”

- Да, - прошептал Гостев, и более уверенно: - Ладно.

- Ну вот и прекрасно, - выразил основную мысль рабочего утра Шкловский ( можно быть посмелее: дня), всё остальное было не столь важно, пять раз написать 6-40 и девять раз - 7-32, и вот уже руки ищут настоящего дела и нащупывают корешок романа, спрятанного в ящике стола; раскрываются ворота, пропуская в крепость конный отряд, среди всадников виден ободрённый собственными мыслями лейтенант, но погоди, придержи лошадок, уходит Шкловский с обязательной папкой под мышкой, Вероника Алексеевна незаметно пропадает в фантастических и беспощадных сметах, Лида истребляет случайную влагу в уголках глаз кончиком платочка, потом выходит в коридор, губернатор Хейстингс принимает Эдварда Гордона, Лида возвращается, что-то забыла, разговор у них серьёзный и долгий, как сквозняк, ворвавшийся в неприкрытую дверь; приподнялись, взмахивая вялыми крыльями, бумаги на столе Вероники Алексеевны, распушился венчик её седых волос, Лида снова вышла, а за нею - “вам теперь договариваться без меня” - поднялся и Гостев.

Он спускался вниз по лестнице, а навстречу ему поднимался Кирюков, подавшись всем телом вперёд, широким шагом, отмахивая свободными ладонями, словно лыжными палками отталкиваясь от искристого снега, - солнце перекатывалось в оконных стёклах и слепило глаза, - гудели перила в хватких руках главного инженера, раздавался сухой треск суставов в обтянутых коленях, кирзовые сапоги, заправленные в брюки, узкий пиджак, разлёт затасканного вишнёвого галстука, причём такого оттенка, словно его только что вытянули под недоумевающими взорами очевидцев из банки варенья, сваренного много лет тому назад и случайно обнаруженного в пыльном углу.

“Оборванец”, - толкало Гостева в грудь дерзкое и жалкое слово.

- Здрасте, - говорил он, теряя в зубах остатки мнимого благополучия.

- Здоров! - грубым голосом откликался солнечный лыжник, что означало “лыжню!” - и продолжал стремиться наверх, отрывая перила.

На проходной всё так же резвился неугомонный Алёша. Бравый солдатик старательно нёс службу, и вот уже - кого расстрелять, а кого в тюрьму. Бабушка всплёскивала руками и топала ногой, восклицая со смехом и укоризной: “Алёша! Алёша!” - частым повтором имени немного смягчая суровость беспокойного внука. Были в этом имени какие-то весёлые слёзы, которые она смахивала со своих морщинистых розоватых щёк в некоторое утешение мало что соображавшим задержанным (среди них был один из кепчатых, оправдывающийся так почему-то: “Я же не к куму Тыкве еду?”), и эти же слёзы блестели в глазах Ивана Петровича, возвращавшегося с жаркой улицы в прохладу коридора вместе с Витюшкой и наконец-то радостно объяснявшего, ни к кому впрочем не обращаясь, - “фильмов небось про войну насмотрелся, а?”

- На вот тебе, - добавлял он с лёгким придыханием, подавая Алёше что-то раскидисто-угловатое, деревянное, больше похожее на рогатку, чем на… - пистолет.

- Какой же это пистолет? - удивлялся забывшийся часовой, ставший вполне обыкновенным мальчиком. - Это какая-то куся-муся получается…

Одна куся-муся вертелась в его руках, а другая творилась совсем рядом, за гаражом, но вначале Гостев заходил в туалет, довольно мерзкий по-прежнему, и замечал явную перемену: на стене, над оттёртой до сравнительной чистоты сушилкой появилось небольшое зеркало, в которое он даже рискнул заглянуть, когда помыл руки. Приятно было, ощущая между раздвинутых пальцев тёплый ветерок, думать о том, что это лишь первый шаг порядка в этом неуютном месте, а там, глядишь, стены отскоблят, пол отмоют, станут другими запахи, и можно будет совсем легко сюда входить, не кривясь и не поджимая плеч, а даже насвистывая что-то душевное, что Гостев уже и попытался сделать авансом, выходя в коридор. Тут он столкнулся с тем самым мужчиной, который попадался ему с Ларисой в столовой и выглядел так странно и нескладно. Оба вздрогнули. Базякин (а это был он) от неожиданности, Гостев - от прикосновения к чужой тайне.

СОЧИНИТЕЛЬ

- А как же договор о смехе?

- Какой договор?

- Уже забыл? Помнишь, ты предлагал мне заключить договор о смехе?

- О смехе?.. Помню.

- Ну, так над чем же мы будем смеяться?

Гостев перестал жевать, его рука с блестевшей от жира ложкой застыла над борщом, который сам по себе мог вызвать лёгкую усмешку, а при некотором усилии даже заразительный смех. Над чем смеяться? Смешно вообще всё - вот главное правило, вот пружина, которая толкает жизнь вперёд.

Столовая. Вода. Двор. В столовую снова пришлось идти по воде, подыскивая ногам верную опору. Вытянувшиеся неровной дорожкой кирпичи выглядели достаточно твёрдо и сулили самый надёжный путь, а вот обшарпанная дверь с позеленевшей ручкой, казалось, плавала, слегка покачиваясь на волнах и ноги на неё не просились, ведь ступить на неё - это всё равно, что открыть её и скорее всего означает закрыть себя, оказаться сразу же и бесповоротно под толщей вод, на невыносимой глубине, навсегда пропасть, если только, наоборот, не свободу и избавление обещала эта дверь: вдруг рвануть её на себя отчаянным движением так, чтобы вся вода ушла за ней в гулкую и спасительную воронку. Вот бабочка села на ручку. Ей можно.

Женщины легко повозмущались - это что же, всегда так теперь ходить будем? - а Лев Александрович заметил им и Гостеву с вежливостью, одолженной у призрачной озабоченности: “Смотрите, не опаздывайте с обеда!” Гостев понимал: дисциплина, ничего теперь не поделаешь.

Он выходил во двор и тут же начинал сомневаться в серьёзности этого понятия. До обеда ещё было достаточно времени, а во дворе стоял оглушительный гогот. Шестигранник как раз закончил что-то рассказывать. Витюшка солнечно скалился в ответ: ы-ы-ы, - самозабвенно хвалясь количеством металла во рту. Иван Петрович замечал: “Ты нам кусю-мусю тут не запускай”. “Что? - возмущался Шестигранник. - Гляди!” Он наклонялся и обеими руками обхватывал чугунную плиту, лежавшую у его ног, чтобы поднять её. На его лбу вспучивалась вертикальная жилка. Он пыжился и кряхтел. “Смотри, а то котелок лопнет”, - говорил Иван Петрович. “Ну да, - вступал кто-то из кепчатых, - запросто апоплексический удар может случиться”. “А что это?” - спрашивал отсмеявшийся Витюшка. “Это от слова “апокалипсис”, - вставлял кто-то за его спиной. “А это что такое?” - растерянно оборачивался Витюшка. Один Яков Борисович стоял молча. В углу его красногубого, влажного рта, посеребрённого колкой щетиной, была зажата вечная “беломорина”. “Борисыч”, - говорил Шестигранник, отступившись наконец от спорной плиты, - а ты, наверное, так и помрёшь с папиросой во рту, а?” “Точно, - веселился Витюшка, - памятник ему поставят, огромную “беломорину” торчком, “Вечный дым” будет называться”. “Вот-вот, - добавлял Иван Петрович, - идут пионеры: “Салют Як Борисычу!” Идут…” Тут подходил Ага, весь на понтах, дёрганый такой и уже пьяный: руку для пожатия он протягивал несколько ниже общепринятого. Шестигранник принимал её со строгим выражением лица, потом передавал в ладонь Витюшки, говоря “подержи”, а сам освободившейся рукой легко и резко двигал в живот сгибающемуся Аге, лицо которого расплывалось в безвольной ухмылке. “Да, мужики, - спохватывался вдруг Иван Петрович, - хоккей вчера смотрели? Канадцы-то каковы?” “А что канадцы, - говорил кто-то из кепчатых. - Наши-то всё равно выиграли”. “Да не канадцы это, а американцы”, - поправлял ещё кто-то. “Это всё одно, что канадцы, что американцы”, - говорил Витюшка. “Ну да, - вспоминал что-то Иван Петрович. - Я не об этом… До чего хитры оказались. Ничего у них не выходит, никак шайбу забросить не могут, так они к судье… крюк у клюшки стали замерять!” “Ну и что?” - спросил Витюшка. “Как - что? Угол загиба оказался не тот, и, пожалуйте вам, двухминутное удаление, а тут ещё они вратаря снимают, и вот уже шестеро против четверых, а? Ну, как? Ох, хитры… Ну и хитры!..” “Да… - добавлял улыбчивый Витюшка, - американцы вообще забавный народ, всё чем-нибудь да развеселят нас. Без них было бы не так весело жить”. “Конечно, - вступал в разговор Шестигранник, - Америка нам нужна для развлечения. Если бы её не было, пришлось бы выдумывать что-нибудь ещё… Но самое интересное было потом, на последних секундах игры”. “А что там было?” - настороженно спрашивал Витюшка. “Дошло до того, что тренеру нашему ширину галстука линейкой измерили”. - “Как?” - “А вот так!” - “Ну и?..” - Витюшка затаил дыхание. “Двухминутное удаление команде, конфискация галстука и огромный штраф федерации хоккея”, - сообщал Шестигранник. “Не… что… правда?” - терялся Витюшка и оглядывался по сторонам. “Вот тебе и чемпионы мира… Ещё бы не правда, у кого хочешь спроси, хоть у Безногой”.

Мимо как раз проходила женщина, которую мужики между собой называли Безногой. Она была председателем профкома и одновременно ведала выдачей канцелярских товаров для работы в отделе. Она и самом деле ходила как-то странно, вернее передвигалась. Ноги у неё были такие короткие, что, казалось, будто она идёт на коленях. Гостев как-то столкнулся с ней на лестнице, - боком, не совсем уверенно поднималась она наверх, одной ногой пробуя ступеньку, а другую подволакивая; выражение лица у неё было такое тягостное, что “здравствуйте” ей можно было сказать только миновав её, уже в спину.

Она вышла из-за гаражей, посмотрела в сторону столовой, поморщилась от увиденной там картины (ещё бы, ландшафт для неё был непроходимый) и повернула обратно.

“Да пустите вы меня! Я всё равно до него доберусь! - кипятился Витюшка, вырываясь из обхвативших его рук. - Что он мне тут шутки шутит?!” “Надо было смотреть телевизор”, - холодно объяснял ему Шестигранник, стоя на безопасном от него расстоянии. “Он же издевается надо мной!” “Внима-ательно смотреть”, - терпеливо тянул Шестигранник. “Ребята, бросьте вы этот хоккей, - уговаривал кто-то, - сегодня вечером футбол будет!”

Гостев положил ложку на край тарелки; в золотисто-рыжих разводах борща дрожал мелкий смех.

- Так когда же состоится подписание договора? - снова спросила Лариса. - И, собственно, над чем же мы?..

“Иронизируешь? - подумал Гостев. - Напрасно”.

- Смешно вообще всё… - сказал он вслух.

Она внимательно на него посмотрела.

- Не понимаю, что может быть смешного, например, в этой столовой?

- В этой столовой? - переспросил Гостев. - Видишь, в углу… за кассой?

В углу, за кассовым аппаратом сидели две буквы “Ф” - очень крупные буквы, весьма внушительных размеров для того скромного места, которое они занимали, так что им постоянно приходилось переминаться на вертящемся музыкальном стульчике - очень скрипучем, обтянутом болоневой тканью в красные и синие цветы, кокетливо выглядывающие из-под белого халата, - переминаться, как бы подбирая себя и проверяя свою безопасность. Её руки, открытые до локтей, были заняты делом, толстые, розовые, словно слегка вываренные пальцы бойко выбивали чеки, которые перекрученной лентой спускались к полу: чуть меньше рубля, ровно рубль, а здесь побольше будет, - прямо под ноги выходившим с раздачи. Склонившись над подносами, заставленными едой, они терпеливо ждали, пока их расстреливал кассовый аппарат; их пальцы, вцепившиеся в края подносов, были белыми от напряжения, губы тоже что-то пытались считать про себя вслед за её окровавленными невероятной помадой губами и цепкими, шныряющими глазами с необъяснённым до конца огоньком задора, который Гостев, сославшись на свой унизительный опыт, мог бы объяснить только так: а меня здесь уже дважды обсчитали.

Подошла женщина, так хорошо уже знакомая Гостеву и совершенно незнакомая Ларисе, Анна Ивановна с внуком Алёшей. “Вот, Фаина Фёдоровна, творожку взяла немного”. “Что ж вы так мало? - фыркнули раздобревшие буквы. - Там же ещё суп есть, котлеты очень хорошие, запеканка?..” “Да я, собственно, поела уже, - вздохнула Анна Ивановна. - Вот решила добавить”. “А апельсины?.. - предложила Фаина Фёдоровна и тут же: - У вас ещё салатик?” - это к Нине Владимировне, покачивающей вёдрами, нет, всё же бёдрами. “Какие апельсины? - спросила Анна Ивановна, удерживая за руку тянущего её в сторону Алёшу. “А вот они… - Фаина Фёдоровна обернулась к картонным ящикам у стены. - Сегодня утром привезли. Все покупают… А хлеб вы брали? - это к подруге Нины Владимировны, маленькой женщине Гале, которую Гостев не знал. - Ага, вижу… Такие сладкие, сочные”. “Бабушка, возьми апельсинов!” - запрыгал на одной ноге Алёша. “Да?” - никого не спросила, а просто отозвалась Анна Ивановна. “Конечно, внуку для забавы, - подсказала Нина Владимировна, - и мне, Флора Федосеевна, килограмчик, пожалуйста”. “Эй! - крикнула Флора Федосеевна куда-то вглубь столовой. - Ящики открой!” Там гремели кастрюли, с шумом лилась вода, нож часто-часто стучал об разделочную доску. “Ну ты что, заснул?” - раздался из-за плиты чей-то голос. - Тебя Федосья Фадеевна зовет!” Ага - а вот и он. Вышел из клубов пара с неразлучной парой рукавиц, с приоткрытым ртом, вразвалку. Принялся вскрывать ящики, обеими руками разрывать, нервно вспарывать. Показались ярко-оранжевые ноздреватые плоды, засветилась улыбка на лице Алёши, когда один из них упал и покатился по полу весёлым, разжигающим аппетит, колобком. Он подбежал и схватил его обеими руками. “Сколько будете брать?” - улыбнулась Федосья Фадеевна, переводя взгляд с внука на бабушку. Анна Ивановна полезла в боковой карман великоватого ей и оттого похожего на небольшое пальто учительского пиджака, достала расшитый бисером кошелёк. Поиск удобных купюр - крупной можно? да ради бога! - взаимное удовлетворение, ровное сошествие голосов к благодарному, слегка расслабленному тону. “Такие чуткие, добрые люди, - рассказывал Гостев, - яркие, апельсиновые лица, как вдруг…”

“Ой! - воскликнула Нина Владимировна. - Гнилой один!” “Где гнилой? - Федосья Фадеевна потянулась из-за кассы. “Вот!” - повторила Нина Владимировна в каком-то странном возбуждении, чуть ли не радостно, широкой улыбкой, наткнувшейся на ерундовый в общем-то случай, прикрывая узость своего придирчивого внимания. “Сейчас заменим!” - с подъёмом пропела Федосья Фадеевна и отпрянула назад, нашаривая рукой ящик, продолжая быть чуткой, доброй…

“То же самое”, - даже не проговорил, а с изрядной долей неуверенности в своих словах как-то еле слышно выдохнула, попав в редкую для столовой минуту относительной тишины, маленькая женщина Галя, уже по одним только дрогнувшим губам которой можно было с чувством, близким к жалкому ужасу, сообразить, на что она смогла решиться, ещё пытаясь и улыбнуться, давая тем самым слабую надежду на признание чьей-то ошибки. “Вот, Феона Филимоновна”, - зачем-то добавила она голосом и вовсе отказывающимся от претензий и протянула ей злополучный апельсин. “Надо же…” - хмыкнула Феона Филимоновна, пряча руки в карманы халата.

“И у меня”, - сказала Анна Ивановна. Она вроде бы уже отошла от кассы, но, покопавшись в сетке, вернулась, всё так же держа за руку извертевшегося вконец Алёшу.

“Что?” - Феона Филимоновна вздрогнула. “Вот, пятнышко тут”, - сообщила Анна Ивановна. “Какое пятнышко?” - решительно спросила Феона Филимоновна. “А вот… - Анна Ивановна прищурилась. - Чёрное”. “Это не пятнышко, - ещё не волнуясь, но уже начиная принимать действенные меры, сказала Феона Филимоновна. - Это наклейка. Вот видите: MAROC написано. “Какой марок?.. - немного растерялась Анна Ивановна. - Да нет же, Фаина Фёдоровна, наклейка вот где, а пятнышко тут”. “Ну что вы, Анна Ивановна, в самом-то деле, - не сдавалась Фаина Фёдоровна, - какое же это пятнышко, читайте: MA-ROC”. “Интересно… - Анна Ивановна нервно хохотнула. - Что вы мне показываете? Неужели я апельсинов ни разу в жизни не покупала? - Голос красного цвета, сочный, но уже не сладкий. - При чём тут марок? Вы сюда посмотрите!” - Ну?” - “Видите?” - “Что я должна увидеть?” - “Пятнышко!” - “Какое пятнышко? Это же накле…”

Страшная буря, наводнение, засуха, рухнувшая стена в клубах пыли, внезапно перевернувшийся айсберг, искажённые болью лица, крики о помощи, с мольбой протянутые руки, яростные обвинения, гнев толкает кровь порциями скоропостижной смерти, начало хаоса, разрушение…

“Морока мне с вами! Вы очки-то наденьте!” - “Нашла чем упрекать!… Что ты меня за дуру принимаешь?” - “Да кто тебя упрекает-то? Я просто хочу, чтобы ты поняла, что у тебя в руках!” - прокричала Фаина Фёдоровна. “Что у меня в руках?” - с отчаянием переспросила Анна Ивановна; её лицо сначала пошло пятнами, потом потускнело, сжалось; седые волосы, попавшие в беду морщины - против хищных, вздёрнутых бусинок, раскалённых до ненависти (“Господи, за что меня так позорят перед всеми, а?”) - разве это глаза? Всё вдруг стало ясно, бесстыжая твоя морда, на редкость отчётливо, сама такая же, вечный круг хамства, - хамка! - безоглядной наглости, - хабалка! (“Господи, за что мне такая кара, наказание такое суровое? Всю жизнь трудилась, рук не покладая, никому слова худого не сказала, никого не обидела. Почему я должна всё это выслушивать? Господи, защити!”)

“Вот что у нас в руках! - выкрикнул вдруг Алёша - слёзно, сердечно… “Ай!” - взвизгнула Фаина Фёдоровна, слепо поджав плечи, когда ярко-оранжевый болид с тяжёлым, смачным звуком прорезав короткое расстояние, сорвал с её толстых губ печать вседозволенности, прочертив по мясистой щеке резкий след недоумения, обиды и мести. Тотчас же по нему хлынула накопившаяся горечь. “И у меня”, - раздался чей-то голос. “И у меня тоже”, - твёрдо добавил ещё кто-то. Люди вставали из-за столов, с шумом отодвигая стулья, вынимали из сумок и пакетов купленные апельсины и швыряли их прямо в кассовый аппарат, туда, где сидели две жирные буквы “Ф”, где поочерёдно пробивали завышенные чеки Фаина Фёдоровна, Флора Федосеевна, Федосья Фадеевна и Феона Филимоновна. “Ай! Ай! - раздавались её короткие, никому теперь ненужные восклицания. Всё тише становился слышен её тонкий, скулящий визг, слабенькая нота “а-а”, весьма далёкая от сочувствия. Росла скользкая апельсиновая гора, погребая её в своей сердцевине, распространяя душный, тяжёлый запах гибели и победы, зазывая очумелых мух, такая прекрасная и одновременно страшная, невероятно сладкая, кислая… Вот скрылась одна буква “Ф”, затем другая… Наконец всё кончилось. Слегка оттягивая назад тело, подошёл Ага, ловко вытащил из кровавой горы один апельсин - гнилой, с чёрным пятнышком, с чёрной наклейкой “MAROC”, очистил его грязными, беспокойными пальцами (наклейка, подцепленная ногтем, перекочевала на левую сторону его робы) и, бережно прижимая к груди девственной белизны рукавицами, начал с жутким остервенением вгрызаться в его сочную золотистую мякоть, громко сёрбая, как будто он ел горячий, дымящийся борщ и обжигал губы, широко расставляя ноги, наклоняясь вперёд, по мере того, как стало всё сильней и сильней капать изо рта, всё шире и шире, всё ниже, вперёд…

- Ну, хватит! - не выдержала Лариса, задыхаясь от смеха. - Прекрати!

- Пре-кра-ща-ю, - сказал Гостев подчёркнуто драматично, пора было возвращать Анну Ивановну к её прежнему благодушному настроению: вот она мило улыбнулась двум буквам “Ф”, оценивая их вполне дружески, а те взлохматили волосы на голове Алёши, умилительно закусив при этом губу; вид у мальчика был непокорный и скучающий.

- Ты, оказывается, сочинитель, - продолжила Лариса, бегло приводя себя в порядок: уголок носового платка в ещё меньших уголках сначала одного глаза, потом другого, конечно же круглое зеркальце…

- Если бы я… - сказал Гостев, отрекаясь от мнимого авторства и впадая в оцепенение; его взгляд был устремлён поверх её плеча, через столик, - там Шкловский, отодвигая в сторону ногой стул, ставил на усыпанный крошками стол поднос. Он сел, предусмотрительно оттянув стрелки брюк, двумя ухватистыми пальцами вытащил из горки салфеток одну и прочистил ею ложку…

- Да, - заметила вдруг Лариса, снова прыснув от смеха, - я самое интересное забыла тебе сказать…

Ни супа, ни борща он не взял. Ел кашу, последовательно выводя ложкой старательные круги.

- … меня на новую работу приглашают. - Она даже цокнула языком.

- Какую? - случайно отозвался Гостев.

Ещё один уверенный круг. И ещё.

- Пока что секрет, - сказала Лариса. - Не буду говорить - вдруг сорвётся.

Солнце, бившее от дальней стены столовой, брало в свой уверенный прицел и Шкловского, сидевшего к окну спиной. Натужная работа вентилятора над его головой, взмахами лопастей вяло отбивающегося от липкой жары, отражалась на его лице чередованием полос, которые только подчёркивали его отёчно-благостное выражение, прерываемое редкими деловыми потугами в виде брошенных по сторонам взглядов. Шкловский тихо плыл во влажном воздухе. Он был похож на брошенный кем-то навсегда или оставленный на несколько минут корабль, - сложно было разобрать. Скрипучий шелест над головой. Колеблемая лёгким бризом боковая прядка волос. Всё шло нормально, как вдруг случилась небольшая заминка. Шкловский кашлянул - раз, два, - потом подался всем телом вперёд и тяжело прижал локти к столу. Его глаза под пасмурными бровями забегали, словно пытаясь ухватиться за что-то, может быть, ветку, с которой им было бы безопасно наблюдать за тем, что с ним происходит. Рука отложила ложку и поднялась к чуть приоткрытому, немного испуганному рту в окружении набитых щёк. “Косточка”, - почему-то подумал Гостев. Пальцы не сразу попали в рот. Сыграв нечто примерочное по дрогнувшим губам (глаза при этом наконец-то приметили спасительную ветку), они рискнули и вытянули звено велосипедной цепи. Шкловский удивлённо моргнул, огляделся по сторонам, взвесил злосчастный отрезок на ладони и отложил его в сторону. Второе звено он ложкой подцепил в каше.

Отёк его лица увеличился, а благость с него испарилась вовсе. Он неуверенно поднялся и ещё раз огляделся по сторонам, встревоженным взглядом отыскивая или нежелательных свидетелей, или насмешливых зачинщиков. Молчание. Полная дисциплина… Не обнаружив и малейшего следа какого-либо к нему внимания, он сунул оба звена в карман пиджака и отчётливо виноватым шагом вышел из столовой.

Идём, - сказал Гостев Ларисе после короткого замешательства; что-то сдавило ему горло. Но она ничего этого не видела.

Вечером был футбол. Гостев сидел у телевизора и в ожидании ужина, который должна была принести ему с кухни бабушка (конечно, он и сам бы мог это сделать, да она ему наказала: сиди, а то гол пропустишь), слушал составы команд. Матч был международный, ответственный. Всё говорило о том, что игра будет интересной, - и заполненный до отказа стадион, свистом и мельканьем флагов встречающий выбегающих на поле игроков, и рвущаяся с поводка овчарка у невозмутимого полицейского на беговой дорожке, и сверкающий медью и штандартами оркестр в центре поля, уже уходящий, и огромный, красно-жёлтый воздушный шар над залитым солнечным светом изумрудным полем. Телекомментатор посетовал на то, что наши футболисты попали в неблагоприятные погодные условия… о чём он говорит? - подумал Гостев, - жара такая… и играть им сегодня по-видимому будет трудно. Отложенный рейс “Аэрофлота”, ураган, охвативший практически пол-Европы, ливневые дожди… Ах, вот оно что, теперь понятно… Так что до места добирались, можно сказать, на перекладных, к тому же пропала часть багажа, команду разместили в отеле уже под утро, далеко за городом… Но тут началась игра, загудели трибуны, появилась бабушка с дымящейся тарелкой, вратарь с трудом дотянулся до мяча, Гостев взялся за ложку, не отрывая взгляда от экрана, подача углового, он склонился над тарелкой, что тут у нас на ужин? трибуны ахнули, что не так? а больше я пока что ничего тебе предложить не могу, вот только манную кашу. Гостев с сомнением поглядел на тарелку, сдавленно ощущая сердце как ищущий покоя механизм, совершенно непричастный ещё и к резкому уколу прежнего зубика, некстати напомнившего о готовящейся исподволь диверсии в его рту, - потом крест-накрест провёл по каше ложкой. Бабушка улыбнулась: ты чего? Ничего, ответил Гостев, взявшись за щёку, смотри, нашим гол забили, хотя на повторе, как раз сейчас это хорошо видно, бросается в глаза явное положение вне игры, но ни боковой арбитр, ни главный судья никак на это не прореагировали, в который уже раз демонстрируя предвзятость, вместе с постоянными остановками игры, уже двумя жёлтыми карточками в самом начале матча практически ни за что, не давая сыграть нашим ребятам так, как они могут, если ещё учесть, сколько времени ушло у них на то, чтобы прибыть на игру вовремя, каких гигантских усилий со стороны руководства клуба, нашего посольства, да и просто местных жителей это стоило… Конечно, согласился Гостев. На матч добирались на велосипедах, любезно предоставленных дирекцией местного туристического комплекса, куда в свою очередь доехали на обыкновенном рейсовом автобусе, простояв почти два часа в душном салоне, ввиду того, что аэропорт, разумеется, был закрыт. Вот уже несколько дней моросил мелкий надоедливый дождь. В полдень, близ небольшого немецкого городка, на мокром асфальте шоссе, обрамлённом там и сям поваленными деревьями, можно было увидеть группу велосипедистов, обгоняемую редкими машинами с включёнными фарами и дворниками. За рулём переднего велосипеда, в светлом плаще с поднятым воротником, сидел тренер команды, основательно вымокший, худой, лысоватый мужчина с мучительной складкой на лбу между бровей. Иногда привставая в седле, напряжёнными руками вцепившись в руль, он с усилием крутил педали. Впереди него, на раме, вполоборота к движению, держа на весу крупные ноги со сдвинутыми коленями, размещался пассажир в чёрных трусах, красивый черноволосый мужчина с усами, в ярко-оранжевом с зелёным свитере. Это был вратарь команды. Одна его рука в красной вратарской перчатке ббыла рядом с рукой тренера на руле, а другой он держал мяч.

- Ты спать будешь ложиться? - спросила бабушка.

- Что? - отвлёкся Гостев.

Нет, свет я не забуду погасить. Замена игрока, получившего травму. Ещё один неверно выполненный подкат. Борьба в штрафной площадке. Снова начинал ныть зубик, удачно играя его головой в пас. Надоело. Надо лечить, нельзя запускать. Завтра же пойду. И тут второй гол. Уроды. Это уже поражение.

Перед сном он пытался читать “Девонширскую изменницу”, но что-то с ним случилось, спутались мысли, соскочила цепь, зуб начинал походить на ребёнка, нетерпеливо толкающегося ножкой, текст уходил, соскальзывая с тяжёлых страниц, во влажную синеву ночи, а дорога оказалась усыпана апельсиновыми корками, где в лунном свете хорошо был виден далёкий силуэт Эдварда Гордона. У него дела обстояли намного лучше. Он любил. Он страдал. Он приближался к разгадке тайны, которая мнимым бесчестием так подло ударила по его отношениям с драгоценной Амалией Бентам, не говоря уже о вспыльчивом, грубовато-прямом старике Бентаме…

О, небо! О, звёзды! Стать путеводной нитью, всевидящим глазом, свернуться калачиком на дне уютной ложбинки. Тебя не видно - ты видишь. Иногда ты видишь всё в лунном свете. Тогда ты романтик. Ты сочиняешь стихи.

Бывают дни

Похожие на пни

А был когда-то лес

Там ночь уходит в небо

И тает снег

Совсем пропащий человек

Глядит в окно

Считает годы

И тихо плачет вдалеке

Его душа

Она не жить

Давно обречена

Она следит за ним

Из просьб его и обещаний

Вьёт венок

Который может быть

Положен возле ног

Иль вознесён над головой

Свободной от неправедной игры

Потом

Ну а пока

Горит огонь

Тепло, окно

Рука перебирает времена

Листает книгу, имена

Должны храниться в чистоте

Что было перед нами ясно

Нынче - в темноте…

Снова за своё… Зачем тебе это? Ты начинаешь дремать. Очнись, сочинитель! Теперь подумай: то, что мы говорим, очень часто оказывается либо тем, к чему мы стремимся, либо тем, от чего мы отказываемся. И ещё раз запомни: живёт тот - кого не видно, остальные - только выглядят. Поговори с ночью на её языке, задай ей несколько серьёзных вопросов. Ты ведь во многом сомневаешься, а спросить тебе некого. Да и кто тебе что расскажет? “Мы молчим, - ответят люди. - А что говорить?” И это священно. Этакое Великое Отечественное молчание. Совсем ничего не говорят только заядлые говоруны, а несколько ободряющих слов тебя никак не устроят… В самом деле, бывают дни, в которые с трудом втискиваешься телом, и возможно утренний дискомфорт сообщает о какой-то неопознанной болезни. Тогда начинает казаться, что упустил реальность из рук. А была ли она в руках хоть когда-нибудь? Что у нас в голове? В голове не реальность, это уже превращения. Так где же она, жизнь? Где она происходит, так чтобы о ней потом можно было сказать в прошедшем времени? Вот даже футболисты, в их действиях есть страсть, они стремятся к результату. К чему стремлюсь я? - подумал Гостев. Что я делаю? Ничего. Кем я буду? Никем?

Он сжался в комок, прижав к груди книгу.

Однако согласись: ходить на работу - значит становиться хуже, чем ты был до работы. И то, что ты сделал, потом обратится против тебя, и то, что не сделал. На всём остаются отпечатки чужих пальцев, по которым легко можно вынести тебе приговор. Слушай, прятаться надо!..

Тут можно посмеяться, ведь юмор - это чьи-то ошибки. Наверное, то же самое он пытался доказать Ларисе. Ему показалось, что она поддразнивает его. И смеётся над ним. Ещё бы… Он постоянно говорит не то… Договор. Мы скрепим его поцелуем. Но разве может это произойти в столовой? Куда бы её пригласить? Домой? Нет, это нам не подходит… Возможно, он ждёт того момента, когда она заболеет и он принесёт ей в больницу цветы. Она, такая маленькая, такая милая, кутается в длинный тёмный халат. А он - большой, в накинутом на плечи белом халате, протягивает ей букет свежесрезанных роз. “Как здоровье?” - “Нормально…” - тихо так, ласково... Вот она поправляется, её выписывают, и она звонит ему на работу. Они договариваются встретиться. Но она, не дожидаясь вечера, приезжает прямо к концу рабочего дня. Он выходит за территорию треста, а там, на остановке, она - радостная, такая цветущая… “Зачем ты, глупышка? Я бы сам к тебе приехал!” - “Я не могла дождаться…” Все видят, как им хорошо. Они берутся за руки. Его прямо-таки распирает ощущение счастья и чувство гордости за себя. “На автобусе мы не поедем”, - говорит он ей и уже кричит, поднимая руку: “Такси!” Он открывает ей дверцу. Они долго едут по городу. Темнеет. Зажигаются огни. В открытое окно слышна музыка. Они останавливаются у ресторана. Гостев щедро расплачивается с водителем и говорит: “Сдачи не надо”. Бородатый швейцар с поклоном открывает им массивную дверь: “Прошу…” В ресторане у них будет отдельный полукабинет. Ну, разумеется, шампанское в ведёрке, фрукты, дичь, икра… Официанты приятно одинаковы, предупредительны и подчёркнуто вежливы. Они сменяют друг друга как танцоры. Подливают, подносят и уносят. Так осуществляется постоянная смена блюд. Оркестр исполняет для них любимые мелодии. Какая у него любимая? Там, на месте придумает… “Что ты хочешь, чтобы они сыграли?” - спросит он у неё и окажется, что они любят одну и ту же песню. Она будет восхищённо смотреть по сторонам, откусывая нежный персик, и прекрасная гроздь винограда будет свисать с богато инкрустированной вазы… “У меня голова закружилась”, - неожиданно скажет она, и тогда он подхватит её и на руках вынесет на улицу, прямо к такси. Успев дать швейцару на чай в расшитую золотом фуражку, ногой откроет дверцу. “Какой ты…” - скажет она, но не договорит, уткнётся ему лицом в плечо, замрёт от счастья, и тогда он прошепчет ей, теряя голову: “Любимая!..”

“Надо же…” - подумал Гостев и повернулся на правый бок.

Или нет, он спасёт её от хулиганов. Она идёт тёмной, неосвещённой улицей. Где-то глухо лают собаки. Вокруг никого. Он, провожая её, крадётся следом. Вдруг навстречу её ребята, блатная музычка, похабный хохоток. Начинают скалиться: “Девушка, закурить не найдётся?” - “Я не курю”, - скажет она дрожащим от подступивших слёз голосом. “А выпить с нами не хотите?” - “Пустите меня!” - “Ну тогда поцелуемся что ли?” - Засопели шумно, полезли, тесня друг дружку. “Помогите!” - а вот и он, Гостев, помощь мгновенная и действенная. Хвать рукой за волосы самого наглого и облезлого и со всей силы мордой этой прокуренной, поганой об колено, так что брюки себе порвал и зубы на голом колене остались. Локтем же успел зацепить ещё одного, магнитофон - об другое колено. Как дрова. И пошёл рубить, махать направо и налево - сколько вас тут? - оставляя после себя разбитые бутылки, носы, оторванные воротники, расколотый магнитофон, брошенный ботинок… Потом они идут вместе. Она всхлипывает, никак не может успокоиться. “Всё будет хорошо”, - утешает он её и пробует у себя на щеке шрам - маленький, красивый, благородный. Даже удачно вышло, ведь шрамы украшают мужчину. Перед её подъездом огромная лужа. Он берёт её на руки и легко перепрыгивает это маленькое море. Поднимается по лестнице и ставит её на другом берегу, перед дверью её квартиры. “Какой ты…” - скажет она, но не договорит, уткнётся ему лицом в плечо. Он снова берёт её на руки. Они входят, сливаясь в единое целое, и он ногой закрывает за собой дверь.

Да, это интересная история. Очень романтичная. Но разве в это поверишь? Гостев подумал, что книгу он приравнял к работе, к поиску той жизни, которой не обладал и не мог бы иметь, - там всё уже готово, не надо ничего строить, только читать. Книжная ложь заключается в том, что в книгах люди более живут, чем в действительности. Это-то как раз и называют сказкой, выдумкой. Бредом. Книжные герои имеют больше свободы, чем мы, непридуманные, они больше нас успевают сделать, - это раздражает и вызывает протест. Следить за тем, как у них развиваются отношения. Подумать о том, что по-настоящему одиноким человек вряд ли когда бывает, многое он себе придумывает, и тогда любовь становится мечтой об идеальном чувстве, которое в ослеплении не замечало бы ничего вокруг. Лежать и слушать, что тебе рассказывает темнота. Всматриваться в неё до боли в глазах, до появления проблесков, радужных пятен. Остановись. С девушкой нельзя сделать то, что можно сделать с бумагой. Переверни страницу. Читай, что нравится. Читай так, чтобы нравиться самому себе.

Вдруг послышался далёкий паровозный гудок, неуверенно окликающий пространство (так иногда скулит собака), заполненное тягучим, жарким сном, который излишне приторным шоколадом растекался по всем щелям. Глухо застучали колёса - где-то за лесом, на городской окраине. Невидимое небо ещё сильнее прижалось к земле, навалилось своей тяжёлой грудью - и ни единого вздоха, ни звука больше не стало слышно.

Гостев вошёл в поезд - успел вскочить на его подножку. Потом пошатываясь и пригибая голову, перешёл грохочущий, тёмный тамбур. Следующий вагон был его. В купе ждали. Едва он отодвинул дверь, как начались расспросы: куда это он пропал? “Мы уж думали, что отстал…” - “Куда я денусь! - улыбнулся он, ставя на стол бутылки. - Вот ситро в киоске купил”. “О-о!” - протянули женщины одновременно и посмотрели друг на друга. Вскоре перестали мелькать огни, и ночь плотно прилипла к окну, задёрнутому сморщенной занавеской. “Ну что, по маленькой?” - предложил мужчина в спортивном костюме и шмыгнул носом. “Подождите”, - сказала блондинка и отложила книгу. “Вы не будете против (она обращалась к Гостеву), если мы сначала займёмся любовью?” “А кто это “мы”?” - перебил её Лёша, разглаживая скатерть. “Мы - это ты и я”, - пояснила она. “Ты - это понятно, - сказал Лёша, усмехаясь и смахивая крошки. - А вот я…” “Ты не согласен?” - спросила она, словно удивляясь его приглашению посмеяться. Наступила пауза. Гостев смутился. Мужчина в спортивном костюме похлопал его по плечу и сказал: “А вы, друзья, как ни женитесь…” - но не договорил. Потом уже смеялись все. Выпили водки из одного стакана по кругу, и пожилой мужчина в рубашке навыпуск, обтягивающей его живот, заметил: “А всё-таки прав был я, когда сказал, что женщина нужна мужчине для того, чтобы все вокруг могли вздохнуть с облегчением, ведь тогда им становится удобнее его видеть!” Он поднял палец, ещё раз выпил водки и, ударяя себя в грудь, проговорил огорчительно-кисло: “Меня весна запятнала!” - отбивая словам все внутренности. “Ну я пошла”, - сказала рыжеволосая девушка. “Подождите”, - сказала блондинка и снова отложила книгу. “Расскажи какой-нибудь анекдотик”, - смущённо улыбаясь, обратилась она к Гостеву и положила руку на его колено. Лёша вдруг захохотал и спросил, обводя всех сожалеющим взглядом: “Хотите я вам расскажу о нём?” “Хотим! Хотим!” - воскликнули женщины, сказавшие одновременно “о-о!”, и захлопали в ладоши. “Ну я пошла”, - сказала рыжеволосая девушка. “Подождите”, - сказала блондинка и вновь отложила книгу. “Ну так слушайте, - решительно начал Лёша. - Ему нравится из женщин делать тайну, хотя никакой тайны в них нет”. “Как интересно!” - обрадовались ладошки. “Они видят, что тебе это нравится, - продолжал Лёша, повернувшись к Гостеву, - и в сути своей уже желая выглядеть таинственными и непредсказуемыми, ещё увеличивают свою непредсказуемость… Она умножает себя на себя же. (Блондинка надула щёки, передразнивая Лёшу.) Получается квадрат, который тебе не по зубам. Ты уже не помнишь, с чего это всё началось и что именно было возведено в квадрат. Такой корень тебе не взять, его только рубить… Запомни: нет ничего скучнее чеховской женщины”. “Теперь иди, - неожиданно прерывая его, сказала блондинка, - иди же, - повторила она рыжеволосой девушке. - Все идите! - крикнула она, не сдерживаясь. Купе быстро опустело. Она повернулась спиной к Гостеву, погасила свет и, всхлипывая, начала раздеваться в темноте. Гостев лежал наверху, головой к окну, прижавшись правой щекой к подушке, со сложенными руками и поджатыми коленями и, поглядывая сквозь дремотные веки на ту сторону, думал: где она легла - на нижней полке или на верхней? Он решил, что на нижней, и осторожно спустившись, прильнул к смутно очерченному простыней силуэту. “Ну что ты, обиделась, дурёха?” - спросил он в каком-то победном упоении и обнял её за плечи. Темно. Хорошо. Ах, как хорошо! Хорошо, что ничего не видно! Очень хорошо! А вот так ещё лучше!.. Вдруг замигал ночник. “Моя девочка”, - растроганно сказал Гостев и повернул её лицо. Он думал, что это она. Оказалось - другая. Даже другой. Он. Мальчик. Такой же, как Гостев. “Тебя хоть как зовут-то?” - хриплым голосом спросил Гостев. “Се-рё-жа”, - расплываясь в блаженной улыбке, тихо ответил тот и вдруг гадливо захихикал. Вверху горел тусклый глаз ночника, ко всему привыкшего, всё перевидавшего. Ошарашенный Гостев, сгорбившись, вышел в коридор. Потом долго выплясывал на мокром полу туалета перед умывальником, теряя опору от тряской езды. Мыл лицо, шею. Попытался чистить зубы - и вдруг замер от резкой боли. Да, у него болят зубы. Раньше просто ныли, теперь болят. Кровавые дёсны. Пародонтоз. Цинга. Зубы выпадали, хрупкие, как стекло. Ослепший от боли, мыла и недостатка света, Гостев топтался на месте и слышал, как они хрустят под ногами. Он выплюнул все оставшиеся зубы и прополоскал дёсны. Замер, тяжело дыша - и вдруг ощутил, как снова становится полным его рот. Зубы набирались, как слюна, - солёное битое стекло, которое резало язык. Гостев кашлянул и снова сплюнул. С трудом он выбрался в тамбур. К нему подошли двое - Игнат и Семён. “Э-э, да ты пропал, брат!” - сказали они, переглянувшись между собой. “Мужики, помогите!” - прошептал Гостев и упал им на руки. “Погоди, - сказали они голосом расстроенной блондинки. - Тебе письмо из Индии”. “Спасибо”, - хотел сказать Гостев, как вдруг кто-то довольно развязно пропел над самым его ухом: “Ночь была по-од-ня-та на ноги кри-ком “тре-во-о-га!” И тут он проснулся. Взглянул на часы и сразу же понял: опаздываю. Дисциплина - это слово крепко сидело в его голове, когда он быстро одевался, ещё успевая что-то запихивать в рот, наспех сполоснув лицо… Дорога до треста была похожа на мощный порыв ветра, непреклонно гнущий деревья в одну сторону и увлекающий за собой всё, что попадается на его пути. Наконец остановка. Спрыгнул и побежал. Рядом с ним ещё кто-то спешил, проскальзывая подошвами по асфальту. Впереди послышался механический скрежет - это начали поднимать мост. “Не успел”, - ударила Гостева беспощадная мысль. Бегущий рядом с ним уже обогнал его. Гостев увидел спину длинного худого человека в плаще и шляпе с портфелем в руке. Он подбежал к воде и закинул портфель на поднимающийся мост, потом подпрыгнул следом за ним и, уцепившись за самый край худыми руками, далеко вылезшими из рукавов плаща, повис в воздухе. Слетела его шляпа, обнажив лысую голову. Мост продолжал подниматься, а он отчаянно пытался подтянуться, нелепо болтая длинными ногами. Вдруг пальцы одной руки разжались. Человек обернулся, бешено скаля зубы и раскачиваясь на одной руке как обезьяна, и Гостев узнал это возбужденное лицо, вспомнил столовую, руку с солонкой, туалет, эти неприятные, оскорблённые глаза, в которых ещё бегало и нагловато-пугливое выражение… Ещё мгновение - и он сорвался, исчезнув в фонтане брызг. “Всё”, - прыгнуло Гостеву в горло переживающее сердце, и тут он действительно проснулся.

СТРАСТЬ И АФГАНСКАЯ ПОДОШВА

1 июня стало как бы официальной датой признания того факта, что у лета ещё больше прав на установление жаркой погоды, и теперь уже точно нечего надеяться на какое-либо послабление. День окончательно спятил, раздавленный солнцем. Уже чувствовалась всеобщая утомлённость, охватившая город, редких, словно истончившихся прохожих на улицах, притихшие дома, унылые троллейбусы, автобусы и трамваи, с трудом повторяющие свой рабский маршрут. Всё плыло перед глазами в знойном мареве, было как во сне. И казалось, стоит только хорошенько выспаться, как уйдёт наваждение, станет легче дышать, лучше видеть, вернётся свежесть чувств, мыслей, восприятия мира. Но хоть двое суток ты проспи, а проснёшься всё равно не ранней весной, когда каждое движение и даже слово были внове, пронизаны чистотой, а однозначно тупым в своей прямолинейности летом, когда к любому действию, как след усталости предмета, имеет отношение пыль и представляется всё от того насильно заученным и скучным.

К полудню разлив сумасшедшего солнца достигал наивысшей отметки. Шкловский сразу сдавался и начинал подписывать всё подряд - заявки на разработку, просьбы о внедрении, акты о безоговорочной капитуляции. На столе у Лиды дыбился маленький отважный вентилятор, бесстрашно сражавшийся с вязким, тяжёлым воздухом отдела. Натужено гудел мотор, лопасти бешено вращались в разные стороны, отбиваясь от наседавшего врага, но толку было мало. Его энергии хватало только на самооборону. Вероника Алексеевна, вспотевшая, бледная, наливала в стакан воду и включала кипятильник. Смотреть на это было невыносимо. Жара и кипятильник представлялись уже чрезмерным союзом. “Бред какой-то”, - думал Гостев. По подоконнику деловито шастали рыжие муравьи. За окном ослепительно блестели жирные, чёрные цистерны, замершие на железнодорожном пути. Гостев облизывал губы и выходил из отдела.

У него опять пропала его книга. Складывалось такое впечатление, что “Девонширская изменница” гуляла как хотела, сама по себе. В ящике стола Гостев её не нашёл, а спросить у кого-нибудь не решался. Читать ему снова было нечего, и потому он решил сходить в библиотеку.

Библиотека располагалась в здании треста, на втором этаже. Её фонд был довольно обширным: кроме, разумеется, технической литературы ряд стеллажей содержал и художественную. Подборка книг оказывалась вполне приличной. Выписывал трест и газеты с журналами. Гостев наведывался в библиотеку несколько раз в поисках каких-то редких нормативных справочников, но до заветных стеллажей так и не добирался.

Он открыл массивную тёмно-зелёную дверь с двумя табличками - “склад №2” на одной и “библиотека” на той, что повыше, - и сразу же уменьшился в росте, почувствовал себя маленьким перед книжными рядами, уходящими к потолку. Его окружали книги. И тишина. Слышно было только как настенные часы над головой отсчитывают время. И слышался ещё один понятный звук - закипающей воды. И стояла, спиной к Гостеву, маленькая женщина Галя. Он узнал её. Стояла ровно, спокойно. Потом сделала какое-то движение, сказала “спасибо”, развернулась и, не глядя на Гостева, вышла из библиотеки с журналом в руках. А Гостев увидел Ларису. Она приподнялась из-за стойки и отключила кипятильник.

- Ты? - растерялся Гостев. - Здесь?

- Здравствуй, Юра, - спокойно сказала Лариса. - Что-то хочешь взять почитать?

Она села на место, поправив вокруг себя какие-то бумаги, сложив руки. Он была в очках. Слева от неё Гостев увидел красную розу в стеклянной банке.

- Вот уж не ожидал тебя здесь увидеть.

Лариса молча пожала плечами.

- Ты записан?

- Я?.. Да, конечно.

- Какой у тебя номер?

Она выглядела очень серьёзной. Даже официальной. Это из-за очков. И ещё: она работала.

- Я не помню.

- Сейчас поищем.

Её пальцы деловито перебирали карточки в ящиках. Очки отмеряли расстояние, на котором Гостеву предстояло с ней общаться. Красная роза говорила о сильном чувстве, тайном желании.

- Вот, нашла. Что будешь брать?

Неужели всё заново?

- Даже не знаю… Может быть, в читальном зале сначала посмотрю?

Некое подобие читального зала, огороженное стеллажами, находилось справа. Там раздавался чей-то сухой кашель. Шелестели страницы, скрипел отодвигаемый стул. К Гостеву и Ларисе выходил Базякин, вечно сумрачный, настороженно-обиженный. Он ещё раз кашлял, повернувшись к ним спиной, согбенно сморкался в платок, демонстрируя худые лопатки, проступающие сквозь пиджак, и размашисто выходил, едва не отрывая у двери ручку.

- Да, - вспоминала вдруг Лариса, - я про писателя твоего, который “Девонширскую изменницу” написал, статью в журнале нашла. Хочешь почитать?

- Хочу, - говорил Гостев.

- А чай будешь? - предлагала она.

- Буду, - соглашался он.

Они пили чай с сушками и смородиновым вареньем, разделённые стойкой, разным дыханием, степенью нагретости кожи, взглядом на вещи, отношением к реальности, к тому, что было прежде и что будет дальше, - границей скорее всё же условной, как понимал Гостев, преображённой сознанием в неизбежные потери при случайном общении. Одиночество легко укладывалось в жалкое существование, полное несоразмерных, каких-то наполеоновских ожиданий, а жизнь начиналась, как только возникало какое-либо движение - открывались глаза, чтобы сделать признание, поднималась рука, чтобы защититься от солнца, говорились слова, чтобы услышать не только себя.

Гостев был благодарен Ларисе за журнал, - это походило на проявление внимания и даже заботу. Он не задавал ей никаких вопросов, в этом не было абсолютно никакого смысла. Говорила она, и из-за её присутствия, её выигрышной роли хозяйки, библиотека приобретала какое-то новое значение, а все книги становились ценными. Выяснялось, однако, что она не любила фантастику.

- У нас и так всё достаточно фантастично. Зачем ещё что-то придумывать?

- Как зачем? - сопротивлялся Гостев.

- Не понимаю.

- Возможно, чтобы повлиять на нашу жизнь, как-то изменить её.

- Чем же? Тем, что отвернуться от неё?

Иной раз с ней сложно было разговаривать. Но главным всё же оказывалось не это. Длинные и гибкие, похожие на гигантские прутья, тополя наклонялись и быстро-быстро перебирали листьями, с неба свисали солнечные пряди - их расчёсывал лёгкий, случайный ветер, в сторону тянулся стойкий земляной окопчик; она была рядом…

Они продолжали свои прогулки, шли куда-то, не зная, что там, впереди, смотрели туда подслеповатым от сверкания рельсов взглядом и видели только золотистое свечение или колыхание жёлтых, расплавленных на жаре пятен, и он вдруг начинал думать, сколько ещё сотен километров ему надо прошагать внутри себя, чтобы приблизиться к ней? Да, он нервничал. Хотя что-то с ней всё же происходило тогда, он должен был это заметить; она стала меньше говорить, больше слушать, как говорил он, но что он говорил, её это похоже не очень-то интересовало. Уже случалось несколько раз такое, когда любой шедший рядом человек выразил бы свою реакцию на его слова каким-нибудь удивлением или восклицанием, а она молча шла рядом с ним и словно прислушивалась к тому, что происходило внутри неё; она как бы даже отставала на шаг от него, полностью уходя во внутренний слух, и, казалось, даже могла бы внезапно развернуться и пойти в обратную сторону, ничего не объяснив, но потом всё же спохватывалась и говорила что-нибудь с опозданием, невпопад: “да-да”, “ну вот видишь как” или “конечно”, - всё, что никак не подходило под его скованную речь, и он отмечал в ней смену тональности, не понимая её причин, и думал: ничего не поделаешь, далёкие заботы, хождение по путям - временное.

Ну, конечно, временное (вот тут, действительно, “конечно”). С этим надо было согласиться. В том смысле, что не на всю же жизнь? И тогда ему ещё одна мысль приходила, теперь о себе: он ведь точно так же к себе постоянно прислушивается, и нет ли здесь какой-то едино направленной дороги, которая просто так непривычно выглядит?

Через неделю Лариса покрыла Гостеву перламутровым лаком мизинец. К неё было игривое настроение. Его левая ладонь покоилась на библиотечной стойке, Лариса бережно водила по ногтю узкой кисточкой.

За окном летал тополиный пух. Этот июньский снегопад забивал всё вокруг. Нос обречённо упражнялся в дыхательной гимнастике, раздувались ноздри в поисках спасительного выхода; облепленные грязно-белой ватой деревья были похожи на напрасно уцелевшие после пожара конструкции, залитые пеной. Да, день оборачивался настоящим пожаром. Трестовское крыльцо лизали языки пламени - огненную дорожку по засилью пуха, поднимая температуру воздуха ещё на пару градусов, играючи пускал старый мальчик Гриша. Его сменял присевший на корточки Ага, бесполезные рукавицы зажаты под мышкой, так и не допущенный на юбилей Вероники Алексеевны из-за непредсказуемого поведения, внешнего вида, выражения лица, хотя он тогда довольно долго отирался у наяривавших баянистов, дожидаясь какого-либо участия, но так и не дождался и даже озлобился, смачно выругавшись и пропав на несколько дней.

Гостев и Лариса обходили игривых поджигателей, борцов с пухом, и выбирались к железнодорожной насыпи. Что-то торжественное, музыкальное догоняло Гостева и влезало ему в уши - голос, подъём аккордов и снова голос, теперь дикторский: “Вы слушали эпиталаму из оперы Рубинштейна “Нерон”. Лариса расставалась с одними очками, чтобы надеть теперь другие - от солнца. Небольшая рощица за насыпью манила тенью. Спуск вниз убеждал в укрытии и обнаруживал скромный ручей, пробивавшийся то ли от бесполезного моста над высохшим руслом, то ли ещё от каких-то надёжно запрятанных скважин.

Благоухание летних трав, общий настрой жаркого дня способны были лишить рассудка. И то верно, соображать надо было раньше, в иных климатических условиях, когда думал примерно так: “Где бы мне найти такое место, чтобы познакомиться с ней поближе и совершить, наконец, своё злодеяние?” Не смейся, парень. Главный смех ещё впереди. Яркость изображения ломит глаза. Из-за короткой стрижки печёт голову. Не знаешь, как называется всё то, что растёт под ногами, и знать не хочешь, но вдруг целый ряд названий выползает из хорошо протопленного туннеля: чабрец, полынь, одуванчик, бессмертник, тысячелистник… Тысячу лет ему что ли ждать? До бессмертия?

Гостев лежит на траве. Лариса, сдвинув колени, сидит рядом.

“Мы не можем предложить себя друг другу без того, чтобы не быть понятыми”.

Если закрыть глаза, то от переливов ручья станет немного прохладней. А открыв их, сразу же пропадёшь в бездонной синеве неба. Небо было женщиной, оно обнимало землю. Оно отделяло сон от яви.

Гостев приподнялся на локтях. Пальцы правой руки перебирали высохшую былинку. Глаза примеривались к полуслепому существованию. Молчание было похоже на золото, в котором никто не нуждался. Что толку в тяжёлых слитках, если их истинная ценность часто оказывается мнимой?

Сдвинутые колени Ларисы походили на холмы, мягкие округлости которых предстояло преодолеть, чтобы увидеть раскинувшуюся внизу райскую местность. Именно там вставало солнце, пламенели закаты, цвели сады, пели дивные птицы, зарождалась новая жизнь.

Она на миг раздвинула их и ощутила лёгкое дуновение ветра в залитой солнечным светом долине.

Трава прятала насекомых. По былинке ползла божья коровка, потом словно споткнулась обо что-то и упала. Вот и одинокий разведчик рыжих появился. Заблудился, наверное. Где-то далеко раздался паровозный гудок. Ручей продолжал мерно журчать. Муравей соскочил с былинки и побежал направо. Пальцы Гостева пытались его поддеть. Ещё один гудок, потоньше. Муравей добрался до ног Ларисы. Она не видела его и, казалось, не чувствовала - смотрела куда-то в сторону. Муравей стал взбираться на холм - усталый путник, преодолевающий вершину. Рука Гостева тоже была усталым путником. И вот один путник стряхнул другого с вершины и замер там, сразу взволнованный и успокоенный достижением первой, самой простейшей, но в то же время неимоверно трудной цели. Тишина вокруг всё же покоилась на сдержанном производственном гуле. Стоило перевести дух, сдержать удары сердца и оглядеться. Золото блестит. Кажется, нет никаких препятствий для дальнейшего продвижения вперёд, а это значит - спуск вниз, в такую неведомую, но желанную страну, где сбываются все мечты и на деле воплощается свобода. Теперь не спешить, чтобы не сорваться с кручи, испытав постыдное падение, куда потом глаза девать?

Гостева охватила дрожь и сразу в голову ему ударило: глазастые оленята, пугливые летучие мышки, которых необходимо приструнить, - всё смешалось в упоении соблазном. Холмы раздвинулись, пропуская изнемогающего от жажды странника, и он припал устами к живительному роднику, задыхаясь от волнения, близости достигнутой цели. А Лариса видела перед собой небо, прочёркиваемое тонкими штрихами спешащих куда-то птиц, и ярко-жёлтый глаз солнца, слепо уставившегося в её запрокинутое лицо. “Не надо”, - сдавленно прошептала она, и Гостев уже потом, по прошествии времени, не мог вспомнить, что же на самом деле случилось, что было, а чего не было и даже вообще быть не могло. Его спешка и жара придавали происшедшему невероятный, фантастический оттенок. И чем дальше в памяти отодвигался, отодвигался этот случай, тем больше сомнений закрадывалось в голове Гостева. Он не мог вспомнить никаких деталей. Не мог восстановить в своей дырявой памяти, что делал и как. Всё захлестнуло возбуждение, решимость преодолеть себя. Казалось, что вожделение сыграло с ним злую шутку, выдав желаемое за действительное. “Это жара виновата”, - думал он. Для сна всё было слишком ярким и незабываемым, для реальности - слишком неправдоподобным, каким-то поспешным и нелогичным в силу последующего поведения Ларисы.

А пока что он ликовал. Ему даже хотелось поделиться с кем-то своей радостью. Он бы сейчас с Иваном Петровичем легко спел про солдат и матросов и даже “я - Земля” запросто бы вытянул. В охотку сплясал бы перед баянистами, подвернись они теперь под руку. Или готов был как мальчик, в припрыжку, бежать куда-нибудь сломя голову, но, конечно, не как старый мальчик Гриша, а этакий весёленький мальчик Юра, довольный тем, что всё так славно сложилось.

Теперь его жизнь выглядела иначе. Он перешагнул границу, закрыл за собой дверь. Переполнение восторгом и одновременно некоторое чувство неловкости, впрочем, достаточно слабое для того, чтобы испортить ему настроение, давали волнующее ощущение поступка. Разные мысли мешались в его голове. Он не справлялся с ними. Они заслоняли её образ. Однако, немного остыв, уже к вечеру, он снова захотел увидеть Ларису. Ему надо было говорить с ней, смеяться, смотреть ей в глаза, вспомнить вкус её губ.

Неожиданно чёткое разделение его жизни на “до” и “после” сокращало время до неописуемого мига почти животной страсти, убыстряло его бег. Вспоминая её тихое “не надо”, уже десятки раз повторяя эти слова про себя её же голосом, чтобы разрушить неожиданно возникшую дистанцию между событием и объектом, он словно пытался увериться в том, что не просто всё это слышал и видел, как случайный свидетель, а был самым непосредственным участником. Но как раз в этих-то повторах и была главная уязвимость.

На сердце тем не менее было легко, а возбуждение - настолько сильным, что он сразу же заснул, как только лёг в постель, - сказался перехлёст эмоций и мыслей. Что снилось ночью, он не помнил. Зато утром бабушка ему сообщила:

- Спал, как пеньку продал.

- Кто? - удивился ничего не понимающий Гостев. Часы весело отмечали его опоздание на работу.

- Да ты, кто же ещё… Всю ночь мотоцикл заводил.

- Я?

О том, что он храпит, ему ещё ни разу не говорили.

В отделе рассуждали о предстоящем собрании, на котором должно было разбираться дело пропавших Сашки Ковригина и Резо Панчуладзе. “Вот уже и дело”, - подумал Гостев и спросил у Лиды:

- А как в библиотеку позвонить, не знаешь?

Он не мог дождаться обеденного перерыва, ему надо было услышать голос Ларисы, чтобы развеять все свои сомнения, убедиться в её расположении. Лида протягивала ему трестовский справочник. Гостев скоро находил номер и припадал ухом к телефонной трубке. Но и вторая, и третья попытка дозвониться не давали положительного результата.

- Ну не понимаю я, хоть убейте, - продолжала волноваться Лида, - зачем проводить это собрание? Какая необходимость?

- Им там виднее, - дёргая шеей, говорил из своего угла Иван Петрович - очки сползли на нос, руки сложены на животе. Только сейчас Гостев заметил, какой большой у Ивана Петровича вырос живот.

- Нет, это всё глупость какая-то, - не сдавалась Лида. - Затевать собрание в их отсутствие?

- В том-то и дело, - мягко вставлял Шкловский. - Именно в их отсутствие. Я бы даже сказал - исчезновение…

Потом приходила Безногая и, застревая в дверях, с каким-то виновато-соболезнующим лицом сообщала Шкловскому:

- Ни карандашей, ни ручек в этом месяце больше не будет.

- То есть, как не будет? - не понимал он.

- Лимиты все выбраны, - тихо говорила она.

- А как же нам работать? - подключалась Лида.

- И резинок не будет? - спрашивала Вероника Алексеевна.

- И чертить не на чем будет, - гудел из-за своего кульмана Иван Петрович.

- Лимиты, - повторяла Безногая, шныряя глазами по отделу.

- Это просто безобразие какое-то! - возмущался Шкловский. - Мы же как обычно делали заявку, всегда всего хватало!..

- Я не знаю, - разводила руками Безногая, пожимала плечами Безногая.

- И кнопок тоже не будет?

Она с трудом уходила. Шкловский звонил куда-то, говорил: “Бред… Чистый бред” и раздражённо бросал трубку. А перед самым обедом, когда Гостеву в ожидании желанной встречи, уже невмоготу было тасовать на столе одни и те же бесполезные бумажки, изображая ради приличия хоть какое-то подобие работы, Шкловский, снова оторвавшись от телефона, неуверенно просыпал ему какие-то значительные, судя по его выражению лица, слова: “Это вам звонили, Юрий Петрович. Просили зайти в библиотеку. Сейчас”. Гостев потянул руку к трубке, чтобы сказать: “Да, Лариса”, но вовремя остановился.

И потом уже в тресте, взбегая по лестнице на второй этаж, подумал: “Почему она сама мне ничего не сказала?”

У него были заготовлены какие-то простые и верные слова, и сердце билось вровень с их обновлённым значением, раздвигая на лице нетерпеливую улыбку, - “значит всё нормально, всё хорошо”, - но говорить этих радостных слов ему не пришлось.

Ларисы в библиотеке не было, отсутствовала и библиотечная стойка, за которой она сидела. В окружении всё тех же книг за небольшим, но ужасно казённым столом помещался скучный человек в светло-зелёного цвета милицейской форме.

- Здравствуйте, - неловко проговорил Гостев, зажав в горле своё “а где же?..” - начало беспомощного вопроса, попытку развернуться, выскочить обратно, пока ещё не поздно.

- А-а… - протянул человек, оторвавшись от разложенных перед ним бумаг. - Здравствуйте! - Он сразу же оживился, предложил оторопевшему Гостеву сесть, коротким жестом указывая на сумрачную, коричневую табуретку прямо перед столом, так густо выкрашенную, что Гостеву вначале пришлось ощупать пальцами её поверхность, чтобы убедиться в том, что он к ней не приклеится намертво.

- Юрий Николаевич, - заговорил наконец человек, - у нас к вам…

- Петрович, - скромно поправил его Гостев.

- Петрович, - повторил тот, заглядывая в бумаги. - У нас к вам есть несколько вопросов по одному делу…

И Гостев узнал в нём того самого веснушчатого лейтенанта с вопросами о нелепо погибшем Витюшке, похожего на недавнего выпускника школы, а теперь вот, судя по погонам, произведённого в капитаны и, значит, поступившего в институт. Сразу же стало полегче. Словно Гостев встретил знакомого ровесника, с которым было запросто поговорить.

- А вам капитана дали? - неожиданно перебил он его.

- Да, - улыбнулся тот, - очередное звание.

- Так меня, кажется, уже допрашивали, и я ответил на все ваши вопросы по этому делу, - сказал Гостев.

- По какому делу? - не сразу сообразил капитан. - Ах, то дело… Нет-нет, это совсем другое. И давайте сразу же договоримся, Юрий Петрович, - он даже немного наклонился к Гостеву, - никакого допроса не было и не будет. Это просто, если хотите, дружеская беседа. Попытка выяснить некоторые обстоятельства в связи с исчезновением двух ваших коллег по работе - механика Панчуладзе Резо Вахтанговича и крановщика Ковригина Александра Владимировича. И только.

Это было уже много.

- Да я их не знаю совсем, - недоумённо сказал Гостев. - И не коллеги он мне вовсе.

- Но работаете-то вы в одной организации? - заметил улыбчивый капитан. - Так что некоторыми сведениями общего характера вполне располагаете, а уж что на именно необходимо, в этом мы разберёмся. Самое главное, услышать от вас то, что вы наверняка знаете, но о чём, по вашему мнению, не имеете ни малейшего представления. Важен метод, благодаря которому из разрозненных деталей составляется целостная картина…

Он говорил с явной убеждённостью в голосе, даже воодушевлением.

- Соединение, казалось бы, несоединимого для полноценного анализа - вот в чём суть. Я хочу сказать, что всё имеет значение. Совсем свежий случай: в таких, например, разных фактах, что Рихард Вагнер написал 13 опер и умер 13 февраля 1883 года, а белый медведь может слопать за один присест 70 килограммов китового жира или проглотить тысячу утиных яиц, мы находим общее и раскрываем ограбление ювелирного магазина. Как? Это уже детали, но поверьте, для нас нет ничего лишнего. Имея конечный результат, всегда можно добраться до его истоков. Если же говорить о преступлении, то совершённое деяние само выдаёт нам преступника…

Он словно уговаривал Гостева, как будто тот запирался в чём-то или никак не хотел признавать в нём своего старого приятеля: “Мы же с тобой в футбол во дворе играли, помнишь?” И непонятно было Гостеву, моложе его капитан или старше. Если “футбол”, то, конечно, моложе, а если “преступление”…

Тут за спиной Гостева хлопала дверь, капитан вскакивал с места, говорил: “Минуточку!” и исчезал. За стол шумно усаживался сумрачный майор в камуфляже с тяжёлой, почти лысой головой и серьёзными складками на переносице, и Гостеву сразу становилось понятно, что будет другой “футбол”.

- Так, на чём мы остановились? - устало спросил майор, разбирая бумаги.

- Я не знаю, - растерянно ответил Гостев.

- А кто будет знать?

На Гостева он не смотрел, был озабочен чем-то другим. Словно Гостев ему уже порядком надоел за долгие месяцы бесплодных попыток выяснить истину. У него и так полно работы.

- А кто будет знать, я спрашиваю?

У Гостева вдруг забилось сердце. Язык онемел, и он не мог сказать ни слова.

- Вы думаете, что будете вот так молчать и вам всё это сойдёт с рук? - монотонно продолжал говорить майор, сложив руки на столе, всё так же глядя в стол. - Будете молчать, а я всё будут так спрашивать и спрашивать?..

Гостев закрыл глаза, он просто не знал, что ему делать, чего ожидать. Самого худшего?

- У нас с тобой ботинки одинаковые, - сказал вдруг майор. - Ну-ка, приподними ногу.

- Зачем? - наконец-то вымолвил удивлённый Гостев.

- Подошву покажи.

Делать нечего - показал.

- Нет, не одинаковые, - расстроено вздохнул майор. - У меня более афганская, - быстро проговорил он и неожиданно вскинул свою ногу. Мгновенный удар. Перевёрнутый стол. Ребро стола - к горлу Гостева, горло - к полу. И вопрос сквозь стиснутые зубы: “Теперь скажешь?”

“Нет-нет, так не пойдёт”, - озабоченно подумал Гостев и открыл глаза, прогоняя нелепое видение.

- У меня книга пропала, - неожиданно сказал он.

- Эта? - Майор вытащил откуда-то “Девонширскую изменницу”.

Гостев привстал с табурета:

- Откуда она у вас?

- Здесь вопросы задаю я, - деловито сообщил майор. - Сядьте! Так вы любите книги?

- Да, читаю иногда.

- Узнаёте?

В руках майора оказалась фотография, с которой на Гостева смотрели два угрюмых черноволосых человека, абсолютно ему незнакомых.

- Кто это? - спросил Гостев.

- Братья Чантурия. Тоже, между прочим, книголюбы.

У Гостева перехватило дыхание.

- А что они сделали?

- Легче рассказать, чего они ещё не сделали… Вы знали, что их отец работал в локомотивном депо города Самтредиа, так же, как и отец Резо Панчуладзе?

Снова открывалась дверь библиотеки, за стол усаживался веснушчатый капитан, говорил: “Извините”, и оказывалось, что лысый майор в камуфляже - ошибка и вообще всё на самом деле обстоит иначе. Руки сложены приветливым домиком, но вопрос прежний:

- Итак, вы знали, что отец Резо Панчуладзе, как и отец братьев Чантурия, работал в локомотивном депо города Самтредиа?

- Я даже такого города не знаю, - ответил Гостев. - Где это?

- В Грузии, на колхидской низменности, в 244 километрах к северо-западу от Тбилиси.

“Вот и первый факт”, - подумал Гостев.

- Всё равно не знаю.

- Ну хорошо… - Капитан усмехнулся. - Тогда не могли бы вы поимённо перечислить всех присутствовавших на юбилее Вероники Алексеевны Скобцевой?

Гостев перечислил, не понимая зачем это нужно, а капитан тщательно всё записал.

- А Базякина Константина Николаевича там не было?

- Нет, - подумал Гостев, - не было.

- А Ситникова Галина Анатольевна присутствовала?

- Кажется, да, - сказал Гостев, вспоминая тихую и безответную маленькую женщину Галю. - Присутствовала.

- Почему же сразу не сказали?

- Да как-то забыл… Она в глаза не бросается, незаметная…

- Как бы вы могли охарактеризовать отношения между Кирюковым Владимиром Степановичем и вашим непосредственным начальником, Шкловским Львом Александровичем?

- Как… Даже не знаю.

- А вы скажите как есть.

- Ну, наверное, сдержанные. Не приятельские - это уж точно.

- Одним словом, некие контры между ними имеются? - подсказал капитан.

- Да, - согласился Гостев.

- Ну что же… - Капитан, довольный, откинулся на спинку стула. - Вы нам здорово помогли. Вот, собственно, и всё. Можете быть свободны… - И когда Гостев уже приподнялся с липкого табурета, добавил, поощрительно улыбаясь: - Да, Юрий Петрович (так всё-таки моложе или старше?), давайте сделаем так, чтобы этот разговор остался между нами. А если у нас ещё возникнут какие-то вопросы, то мы вас побеспокоим, - вы уж на нас не сердитесь.

Гостев не сердился и не дулся, как обиженный ребёнок, - его не надо было уговаривать. Ему было не до этого. Он уходил со свинцовой головой, обработанной загадочным, но действенным “методом”. И, конечно же, недоумевал.

Да, - останавливал его в дверях заботливый капитан, - вы книгу забыли. - И протягивал ему “Девонширскую изменницу”.

МАЛЕНЬКАЯ ЖЕНЩИНА ГАЛЯ

В пустыню дня падало время - как звонкий мяч, заскочивший с соседнего двора. Или так: реки времени текли вспять и поднимались к своим истокам. Плотный туман истомы раскладывал всё по полкам и рассказывал о погоде, как о душе мира, впавшей в оцепенение. Спокойствие приобретало молочный оттенок уверенности без оправдания. Даже слова приклеивались к верхней губе, каждый звук - через силу.

Август - время для протяжного выдоха. Вдохнуть обратно уже не удаётся. О том, что ветер умер в каких-то дальних странствиях, заблудившись в горячих песках, радио сообщало изо дня в день. В тех заграничных вояжах его и схоронили, не оставив никакой надежды на облегчение. А занавески если иногда и шевелятся, так это совсем по другой причине.

Я сижу на кухне двухкомнатной квартиры маленькой женщины Гали, что на Южно-Моравской улице, и жду, когда она вернётся из “сто первого” магазина. Однажды я был у неё в гостях и ел вареники со сметаной, которые она так замечательно готовит. А теперь она пошла купить себе вафель к чаю.

В распахнутом настежь окне - шум проезжающих по дороге автомобилей, разболтанные постукивания нарастающего трамвая. Спасительная тень от раскидистого вяза на подоконнике. Тут же моторные осы снуют по картошке, оставленной без присмотра в кастрюле. Звуки густые, цепкие, картошка мягкая, даже рассыпчатая.

Вот, кажется, пришла, ключом в дверь толкается, шуршит пакетом. Издаёт короткий стон открываемая дверь, и теперь меня нет: “Эники-беники ели вареники…”

Вот так всегда бывает. Хотела купить только вафель, а пришлось ещё взять десяток яиц, масло подсолнечное, банку зелёного горошка и творожный сырок. Сырок пойдёт на ужин. А уже сейчас можно доставить себе одно восхитительное, ни с чем не сравнимое удовольствие: выпить чашечку кофе с вафлями. Всем прочим сортам маленькая женщина Галя предпочитала “Душистые” с их неизъяснимо прекрасным, нежным вкусом. Пачка “Душистых” и кофе с лимоном - вот и всё, что нужно для истинного наслаждения. В этот раз, правда, любимых не было и пришлось взять вафли “Маринка”. Неплохая замена. (От автора: смею утверждать, что “Душистые” и “Маринка” равноценны, - пробовал сам.)

К чаю хороша карамель “слами”, но только с ванильной начинкой. Печенье - желательно овсяное. Против шоколада в любом случае ничего не скажешь. Мёд - это отдельная история: липкая, тягучая, янтарная. Мёд сразу привлекает ос. Главное, не делать резких движений. Тогда их агрессивное жужжание становится ласково мохнатым. Бархатный гул над вьющимся дымком из чашки упругой волной невольно стелется по коже. На подоконнике развалился дремотный Беленький, славный котик, вытянутыми лапками выражая крайнюю степень изнеможения, - постаревшим юнкером прикинулся на службе.

Осы его не трогают, он их тоже не замечает. С натужным авиационным гулом проныры с отвислыми жёлтыми задами уверенно снижаются к столу маленькой женщины Гали, садятся на новый аэродром. Лишь однажды ей довелось увидеть, как Беленький вышел из состояния оцепенения, стать свидетелем того, как дрёмушка её разлюбезный самым натуральным образом струсил, едва не обделался от страха, завидев двух ворон, прилетевших на крышу пристроенного к дому магазина. Мигом очнулся, никак не охотник, не раб безрассудно толкающего вперёд инстинкта, наоборот, попятился вдруг назад, неловко зажимая лапы в самом углу оконного переплёта, даже привстал неожиданно, едва ли не в струнку вытянулся, беспокойно пытаясь спрятаться, не выпасть со второго этажа, надёжно скрыться из виду, морду свою преглупую отворачивая в сторону, - ну как заклюют насмерть?

Вороны, правда, были здоровенные. Потрясающе чёрные, мясистые. Как будто в богатые зимние пальто облачённые. Они-то в сторону Беленького и клювами своими стальными не повели. Грозные инспекторы окрестностей. По-хозяйски, горделиво походили вразвалку, словно руки крылья заложив назад, напряжёнными когтистыми лапами калеча толевую поверхность блестевшей на солнце крыши, и убрались восвояси.

В остальном же, если убрать эту постыдную сцену, котик был примечательный, неслучайный. Знакомство произошло прошлым летом. Он пришёл ниоткуда, ничейным. Спрыгнул с дерева на подоконник, там и уселся, не посягая на проникновение в кухню. Вид имел жалостливый настолько, что даже мяукать у него толком не получалось. Слабо как-то выходило, едва слышно, простужено, с лёгкой хрипотцой. Только по периодически открывающемуся рту можно было догадаться. Ещё и голова у него подрагивала. Как будто в дрёму от безнадёжности впадал и тут же сиротливо просыпался: подайте, мол, люди добрые на пропитание.

Маленькая женщина Галя долго не пускала его в квартиру. Каждый раз находя приятными его появления, продолжала кормить дрожащего гостя и осенью, а потом и зимой, просовывая в приоткрытое окно котлеты и колбасу. Никак не могла решиться на приглашение. Вернее, даже не думала, считая подоконник достаточно условной границей, отделяющей её от несовершенства мира, - налаженный покой одиночества приучал к недоверию.

Котик прыгал теперь с обледенелого дерева. Терпеливо, согбенно ждал, демонстрируя всё те же трогательные подёргивания головой. И однажды заслужил себе прописку. Сжалилось женское сердце, период в жизни маленькой женщины Гали как раз был сложный, и она впустила бедного котика с холодного, заснеженного подоконника на кухню.

Вот теперь она могла рассмотреть его получше. Вблизи он показался возраста неопределённого - то молодой как будто, то вдруг и старый, порядком поживший на свете котяра. Пришлось его вымыть основательно и просушить, после чего нашлось ему и имя. Глядя на то, как он старательно себя вылизывает, маленькая женщина Галя решила, что котик ей достался - чистюля необыкновенный. А посему не надо ничего придумывать, имя у него уже и так есть, природой данное, очень простое и нежное, - Беленький. Не Мурзиком же каким-нибудь заурядным его величать-кликать? И вскоре поняла, что ошиблась. Как только насытившись он выбрался на волю, так и вернулось прежнее: заново уселся на подоконнике растерявшим всё нажитое страдальцем, враз промотавшим целое состояние чумазым грязнулей (“Ну да, подлец, подлец я и есть распоследний!”), и маленькая женщина Галя вздохнув поняла: сколько Беленького не корми, он всё равно чёрненький.

Опять ванна, шампунь и почти материнские причитания: “Нечего по помойкам да подвалам шляться, забулдыга!” Деваться некуда, хоть и гулёна ей достался, а жить вдвоём всё же лучше. Главное - терпение.

Маленькая женщина Галя не всегда жила одна. Муж случился в то время, когда чувство глубокого удовлетворения в стране сменилось чувством глубокого возмущения. Тогда и фамилию его она взяла и стала Галей Бабкиной на целых два года.

Галя Ситникова росла послушной девочкой. Она твёрдо верила в самые простые истины: что если человек улыбается - значит у него хорошее настроение; что нельзя воровать и обманывать, обещать невозможное; если пошёл дождь - пора раскрыть над головой зонтик; если падает снег - это зима. По крайней мере, так её учили и так было вначале. Всё изменялось по мере взросления. Жизнь всегда оказывалась сильнее её верований, её представлений о том, как должен быть устроен мир. Но она не разочаровывалась и по возможности устраивала своё существование подходящим ей образом, в первую очередь зрительным и вкусовым.

Росла. Верила. Отметка роста тем не менее остановилась у маленькой женщины Гали на одном метре пятидесяти пяти сантиметрах. Многим она казалась ещё меньше. Когда возраст из преимущества стремительно превращался в недостаток и ей подходило к тридцати, она поверила в парня со смешливым огоньком в глазах, Сергея Бабкина. Познакомились на работе, на вечере в честь производственного праздника. Тут уместно дважды употребить выражение “показался”. Он ей показался открытым, надёжным парнем. Его стиль знакомства показался ей весьма неожиданным и не лишенным своеобразия. “Девушка, а вы знаете, что носороги бывают серые и белые? Всего их четыре вида: мучачо, кобаоба, бореле, кейтлоа. А какие из них серые, какие белые, знаете?”

Другая бы фыркнула и подумала: вот ещё придурок! Но маленькая женщина Галя была мягкой по натуре. Общество определило её возрастную планку критической, и потому она легко поддалась, соскользнула в ошибку, - начала слушать себя в нём.

Он нёс всякую чепуху. Это потом уже, когда было поздно, она поняла, что он просто говорил, чтобы говорить, убалтывал её. Двух месяцев хватило, чтобы подвести всё к развязке. После свадьбы она вдруг услышала себя и его отдельно. Сразу же выявилась существенная разница между ними. Разница стремительно разрасталась в пропасть. Раньше она почему-то не замечала, что её муженёк весьма охоч до бутылки, а как выпьет, так сразу в дурака превращается, не остановить его - “Ну ещё грамульку, а?”, такое начнёт нести, что чувство неловкости потом за него охватывает. Самому никогда не стыдно. На полметра выше её; то ли благодушный червяк, то ли подгулявший богомол: “Галюнчик, не обижайся, ладно?” Подхватился однажды с двумя лодырями, Витюшкой и Шестигранником (как вышло-то у них?), соображать на троих. Случайно увидела в магазине, после работы, - толкутся у прилавка какие-то замызганные, нездешние, веселятся по-своему: “У вас скидочки потерпевшим кораблекрушение не будет?” И это инженер! Противно. Где носороги?

Потом эта его манера говорить “зыканско”. Ну, откуда он это взял?

Маленькая женщина Галя стала раздражаться, чего прежде никогда не случалось. Ужинали в борьбе. Она накладывала себе в тарелку каких-то комковатых, безымянных макаронных изделий и спрашивала: “Положить тебе этих челюстей?” Он её грубо слушал.

Вот думала раньше о жизни: надоело одной биться. Бывало в квартиру звонили какие-то небритые личности, шарили будто бы ошибочным, изумлённым взглядом: “Тенгиз здесь живёт?” Надеялась: пусть муж отвечает, сразу всех отвадит. И вот мужа, считай, нет. И Тенгиза перестали искать.

Любовь. Какая любовь? Всё придурковатого из себя строил. “По грамульке всего!” Отношения, конечно, были. Уткнётся лицом в живот, поневоле по голове гладишь. А он ниже. Сначала щекотно, потом приятно. Лихорадочно, исступлённо. По телу истома. И вдруг резко: “Я же забыл, ещё и сисечки есть!”

Придурок, настоящий придурок!

Ну не соседский же мальчик, сказавший однажды: “Что, нельзя смешно пошутить?” Обиделся за что-то на бабушку. Та вдруг пришла к маленькой женщине Гале с подарком. Внук стоял рядом и пускал роскошные сопли. “Я вам лыжи детские принесла. Нам-то теперь не нужны, наш уже вырос, а вот вам ещё пригодятся”. Со значением протянула, на будущее. Почему - вырос? Лыжи зелёные, “Зайка” называются. В туалет их на время поставила. Даже надежда какая-то затеплилась: может, ещё наладится у них? А вечером Грамулька явился. Весь шаткий. И сразу к унитазу. Как начало его мутить, хоть лыжи из туалета выноси! Какое будущее?

Всем планам был поставлен крест на свадьбе его племянницы. Рубашку ему купила новую, галстук, чтобы выглядел он удачливым по жизни, не пропащим, и себя хотела тем самым не обидеть, предъявить людям пусть осколок, но счастья, - не все же про них знают, многие и не догадываются, как ей не повезло, - самого простого счастья, каждодневного, когда не сомневаешься в близком тебе человеке и рада любому его слову, взгляду, жесту; ловишь всё это глазами и держишься за спасительную мысль единения, как единственно верное решение несмотря ни на что.

Держалась главным образом за походку: вся конфигурация Грамульки её, преобразившегося вдруг в Сергея Ивановича Бабкина, была вычерчена в соответствии с общепонятными нормами приличий и поддерживалась несомненно новизной его одежды, объяснялась как раз стеснённостью из-за купленных вещей.

Маленькая женщина Галя держалась, пока шла туда. В самом зале, на свадебном торжестве, её тихой уверенности в безболезненно складывающемся вечере хватило ещё на пятнадцать минут, а потом, когда зазвучали тосты и выплеснулись в бесшабашный гул танцы, всё пошло насмарку.

Сдержанный Сергей Иванович неожиданно распоясался, сломался, как наспех собранный детский конструктор, не восстановить теперь ни за что, - Грамулька невпопад скалился, нелепо размахивая руками сразу за столом. Подламываясь в коленях, рассыпаясь на кубики, втиснулся в веселящийся круг. Одежды тяжкие ещё падут, и уже ослаб узел галстука-удавки. Прощай, мёртвая петля! Ухнул что-то нечленораздельное в толпу и пошёл выделывать такие коленца, неловко вскидывая ноги, что впору было маленькой женщине Гале схватиться за голову, если бы она оказалась несдержанной истеричкой, а так у неё защемило сердце от стыда и этого ей с лихвой хватило для собственного погружения в неотменяемую никакими оправданиями тоску.

Все вокруг смеялись. И она видела, что смеются именно над ним, над его глупостью и уже поглядывают в её сторону, прихахатывая в низменном довольстве, - надо же, мол, какого мужика себе непутёвого оторвала.

Принадлежность к нему обжигала, красила лицо в пожарный цвет. А Грамулька её норовистый уже едва ли не брыкался. Выпрягся бестолковым тяни-толкаем, словно у него к тому же случился перебор непослушных ног, а потом и ни одной не стало на какое-то мгновение. Обмяк, поглупел бесповоротно. И сразу принялся в путаных предложениях нудить свои нелепые “г”: “Галюнчик, грамулька…”

Возвращались немыслимо, беспримерно. Маленькая женщина Галя первый и единственный раз в жизни дала волю рукам. Чаще промахивалась, чем попадала, метив в пьяную физиономию, но рубашку, ею же купленную, порвала.

Однако его этот скандал ничему не научил. Следующий с её стороны вышел и вовсе без внешнего проявления эмоций. Она устала.

Его день рождения. Какие-то случайные гости. Необязательность всего происходящего только усилилась благодаря появлению соседки с третьего этажа. Лет на десять его старше. Бухгалтер. Безобразно толстая, в драном грязно-жёлтом свитере, в очках к тому же. Но это его не остановило. Вдруг потянулись обниматься к мусоропроводу. Нашли где. Запахи их, видимо, возбуждали. Целовались шумно, взасос. Та даже ногу левую стала задирать от похоти. Маленькая женщина Галя ведь не слепая. Это подло. Жаль, спугнула их. Интересно посмотреть, как дальше бы у них развивалось.

Когда муж, насытившись своими возможностями неотразимого самца, вернулся в квартиру, она не открыла ему дверь: “Можешь идти домой”. Он её не понял: “Так я и пришёл”. Она была непреклонна: “Иди к себе домой или к ней”. Насчёт “к ней” он успел хмыкнуть. Её голос отрезвил его; он, совсем растерявшись, стал называть её Галей, но она ни разу не назвала его Серёжей; сделать так означало бы уже простить его наполовину. А она не хотела больше быть слабой и уступать мужу, сначала половинку, потом четвертушку, - ни на йоту, ни на грамульку.

Мириться больше не пришлось. Ссориться - тоже. Окончательно расстались летом, спустя три месяца после злополучного дня рождения. Он выглядел неуместно свежо для данной ситуации. Было видно, что думал обо всём, но не додумал до конца, остановился из-за неразвитости чувств и поверхностного отношения к жизни. Лёгкость им двигала необычайная, даже оскорбительная для маленькой женщины Гали, не по делу.

Шли по улице. Бабкин словно не замечал её отчуждения и наглядно вибрировал, цепляясь за окружающее.

- Галь, плюс двадцать на градуснике, видишь?

- Вижу.

- Фонтан работает.

- Слышу.

Напрасно старался. Всё мимо. Ничего не вернуть.

Выбор был сделан раньше, когда она случайно поглядела в зеркало. Наконец-то увидела себя по-настоящему. Хорошенько рассмотрела. И сумела правильно понять своё изображение. Тонкие брови, изогнутые в неистребимой надежде. Глаза - сразу печальные и удивлённые. Чего больше? Второго, которое раньше было одним-единственным, радостным. Губы, сложенные для воздушного поцелуя идеальному любовнику. Подбородок, настроенный на открытые чувства. В изгибе шеи - её стремление к совершенству. Тёмные волосы, россыпь которых больше не пропустит сквозь пальцы ничья мужская рука.

Она увидела, что рядом с ней никого нет, и это не вызвало тревоги и дополнительных вопросов. В зеркале она отразилась прежней, не заляпанной чужими руками, не захваченной посторонними мыслями. В нём не было унижения, оно говорило о возможности иной жизни. О надёжном одиночестве, без обмана и потрясений, в котором будут несомненное благородство и уважение. Зеркало подсказывало и утверждало правоту принятого ею решения. Она никого больше не увидит, её тоже никто не заметит.

Правила сложились почти сразу, они словно готовыми выскочили из-за спины, куда маленькая женщина Галя давно не оборачивалась, теряя себя в унылом служении повседневности.

Мир, что бы не думалось в иные тягостные минуты, всё же держится на разумных основаниях. Главное - научиться видеть его без искажений. Пусть лица многих прохожих угрюмы и озабочены, и всё больше становится на улицах людей, разговаривающих вслух сами с собой. Это - их лица. Не надо примерять на себя чужую одежду, - эту-то, какая есть, сносить не сносить.

Если что, - терпение. Терпеливо сносить неудобства, стараться их не замечать, уговаривать себя, убеждать в том, что все неприятности пройдут. И никаких стоических усилий при этом не прикладывать. Быть естественной. Как порыв ветра, уносящий весь мусор прочь. Как дождь, омывающий лик земли. Как солнечный луч, ранним утром прокладывающий дорогу всеобщему движению.

Легче всего понятие счастья формулируется как момент, когда никто и ничто не мешает твоему согласию со своим внутренним “я”. Маленькая женщина Галя очень бережно носила в себе такие моменты - как драгоценный флакон с редкостными духами хранила.

Она смотрела по вечерам телевизор и потому была убеждена, что форма часов может изменить время. Она ездила на работу в тесной маршрутке и потому знала, что чем короче у человека ноги, тем шире он их раздвигает.

В отделе её считали “тукнутой”; глядя на её спокойное, даже отрешённое лицо или на то, как оно словно невпопад, вдруг озаряется скромной и вместе с тем таинственной, посвящённой улыбкой, думали, что она немного не в себе. Даже Нина Владимировна к тому склонялась и ещё больше уверилась после того, как рассказав маленькой женщине Гале о её бывшем муже, окончательно выродившемся в деморализованного алкоголика, не получила в ответ на своё соболезнующее, с притворным ужасом, сообщение никакой реакции. Просто маленькую женщину Галю незадавшийся и опустившийся Бабкин ни в коей степени не интересовал.

В ней была заметна сосредоточенность на постороннем для дела, хотя обязанности свои она исполняла исправно. Она бесстрастно ждала конца рабочего дня и в ожидании выращивала в себе тёплый комочек радости, как заслуженную и обещанную награду, о которой уже заранее было сообщено только ей, чтобы ни у кого не вызвать зависти. Комочку для роста хватало мыслительных усилий да пары вафель с чашкой кофе в обеденный перерыв. После пяти часов радость уже скреблась внутри маленькой женщины Гали несдержанными коготками, её распирало, дорога домой походила на скоростное приключение, гонку за удачей, берег левый - берег правый; а в шесть она, уже заранее предвкушая объятия уюта, механически отпирала дверь и встречалась с умилительной мордочкой Беленького: “Что лежишь, жмуришься? Мышек нет - считай не котик”. Ужин только утверждал маленькую женщину Галю в состоянии устойчивого блаженства: сырники со сметаной, чай, снова вафли, чёткий, размашистый Вивальди из динамиков магнитолы. Беленький горбится у заслуженной миски. Вот поест сейчас, в кого превратится? “Только уточкой мне не ходи”. Потом на диван в к