Видо ВРБИЦА

ЧЕЛОВЕК В РЯСЕ

О проекте
Проза
Поэзия
Очерк
Эссе
Беседы
Критика
Литературоведение
Naif
Редакция
Авторы
Галерея
Архив 2002 года

Русское поле

ГЕОСИНХРОНИЯ

Пер. с сербского: Владимир Диденко - Москва: издание Божидар МИТРОВИЧ, 1999 -

Эта повесть о сербской голгофе во второй мировой войне началась, когда хорватские нацисты при помощи немецких нацистов в Марселе убили югославского короля Александра Первого. Или еще раньше, как считает автор. Югославия была вынуждена подписать пакт с нацистской Германией, который гарантировал Югославии нейтралитет. 27 марта 1941 года народ Югославии организовал массовые демонстрации против пакта Югославии и гитлеровской Германии. И уже 6 апреля 1941 года нацисты бомбили Белград, а нацистские армии Германии и их союзников из Италии, Болгарии, Венгрии и Албании вторглись на территорию Югославии. Югославская армия героически сопротивлялась, но поражение было неизбежно. Отдельные подразделения разгромленной армии продолжали сопротивление. Сербы в различных частях Югославии начали защищаться от нацистов и особенно от усташей. Партизаны в Югославии также начали борьбу против агрессора. Но когда семья Рибникар, владеющая влиятельной газетой “Политика”, пригласила международного террориста - югославского Лжедмитрия Второго, посланника Ватикана, известного под кличкой Тито - организовать гражданскую войну между партизанами и сохранившимися подразделениями королевской армии (четниками), некоторые из партизан отказались участвовать в гражданской войне, за что после войны преследовались. Но любой шаг каждого на этом участке сербской Голгофы вызывал множество вопросов. Боязнь совершить ошибку имела мощного врага в ускорении времени, которое требовало решительных действий, и приносило горькое раскаяние при любом реализованном варианте, поскольку определением правоты действий и в тот момент, и долгие годы после войны был не разум и этика, а тоталитарные идеологии пустыни. Раздирались души. Разъединялись семьи. Мы сегодня начинаем понимать, что мы не делились на партизан и четников, на христиан и коммунистов, на честных и нечестных, на храбрых и более храбрых. Мы делились на наивных и более наивных. Мы не понимали игру югославского Лжедмитрия Второго, который организовал сербское братоубийство -сатанинское начало сербской античной трагедии, которая продлилась до момента сербского осознания. Мы не понимали игру югославского Лжедмитрия Второго, который координировал движение своих партизанских подразделений с Куртом Вальдхаймом, главнокомандующим войсками вермахта на Балканах, в следствии чего:

многие партизанские подразделения были разгромлены,

главные столкновения сербских партизан были направлены против сербских формирований четников,

борьба союзников на Балканах замедлилась до вторжения американских войск в Европу, результатом чего стали Бреттон-Вудские соглашения и могучая раздутая пирамида доллара,

Курт Вальдхайм стал секретарем Организации Объединенных Наций, а Тито - одним из самых влиятельных фигур в этой организации.

Мы не понимали игру югославского Лжедмитрия Второго, который рисовал “внутренние границы” новой Югославии еще во время второй мировой войны, которые после его смерти станут международными границами, разделив сербский народ на несколько суверенных государств. Мы не понимали законы этого югославского Лжедмитрия Второго, которые запрещали возврат сербским беженцам из Косово и Метохии домой, откуда в момент вторжения нацистов в Югославию их выгнали албанские нацисты и террористы (балисты). Мы не понимали глубину своей античной трагедии даже после войны, когда эту трагедию Тито, Булаич, Юл Бринер, Элизабет Тейлор и Ричард Бартон претворяли в черно-белый ковбойский фарс. Мы не понимали глубину своей послевоенной античной трагедии стравливания сербского народа, даже когда ссылка сербов на необитаемый остров инквизиторских пыток и раделение сербского народа в последней войне, Европа в Каннах славила в неудачных мелодрамах. Но мы крепли! На удар НАТО мы ответили не поруганием президента Югославии, политические взгляды которого часто не разделяем, а поддержали президента Югославии. На удары НАТО мы ответили не новейшим оружием, а жестоким сопротивлением. Наши пилоты неиспуганным сердцем героя ощутили невидимку и поразили до сих пор непобедимое чудо техники. То, что врагу, кажется материалом, компрометирующим наше прошлое, мы отвечаем повестью “Человек в рясе” (герой которой выдержал гитлеровские бомбардировки, оказал не только духовное сопротивление нацистам, выдержал нацистский арест, депортацию в Италию, нацистские лагеря Дахау и Бухенвальд, перенес репрессии со стороны коммунистов), поскольку мы испытываем искреннее уважение к светлой памяти и тех людей, которые не выдержали репрессии или идеологический раскол в своих сердцах и семьях. Это и есть тот неиссякаемый источник нашей прозы и поэзии, которая в последнее время освобождается от идеологических предрассудков и достигнет античных идеалов нашей прошлой и сегодняшней борьбы. Для истинных священнослужителей, интеллектуалов, честных и порядочных людей, интересующихся истинной сербской античной трагедией, которая продолжается со времен второй мировой войне и обретает братское понимание и смирение только новым страданием, которое в единении сербов становится сербской победой.

ISBN 5-900043-02-0

Предисловие автора

Эти скромные слова оставляю я, объятый печалью, в память о своих родителях и других, упомянутых здесь мучениках.

Этими заметками о частице кошмара сербской Голгофы я исполняю и христианский завет подтверждения истины, и вношу небольшой вклад в освобождение от проклятия, наложенного на нас невинно убиенными братьями и сестрами, нашими отцами и матерями, которым несть числа.

Пусть же страдания человека в рясе укрепят истину!

Автор

Белград, весна 1991г.

“Что есть человек, а должен быть человек?”
Петр Петрович-Негош,
“Горный венец” (слова игумена Стефана)
Стих 2329 - 2331

В сугробах Мориня

На пути от Невесиня в Гацко попадаешь в Кифино-село. После него налево к холму узкая каменная дорога ведет к Улогу. Гора, поле - и все высоко. Это и есть Морине. Если идти пешком, собьешь ноги, на коне же нужно ехать в два раза медленнее. Вверху на ровном месте и коню хочется бежать быстрее. Он и сам бежит рысью. Можно ехать часами, и везде камень и засохшая трава. На бездорожье человек радуется человеку. Обычно здесь встречаются с чабаном. Около него стадо овец вперемешку с козами. И те, и другие заморенные, скорее голодают, чем щиплют редкую траву. Только собака стоит настороже, скалится и показывает зубы незнакомому путнику. Человек и собака настороженно смотрят друг на друга, человек от страха, а собака - потому что ей так хочется. Опасность исчезает, когда чабан прикрикнет на животное.

На краю Мориня, у поворота, находится постоялый двор, давно заброшенный. Летом он был убежищем от жажды, зимой - от метели и холода. На бездорожье и в сугробах смерть легко уносила жизни.

На Морине всегда висел злой рок. Весной или летом бывает, что небо проясняется и светит солнце. Как только оно заходит за гору, появляются облака, и начинается дождь. Когда же он, наконец, прекращается и высота преобладает, дождь заменяют метель и снег. Все это появляется засветло.

На Митровдан на постоялый двор уже не приедут сваты храброго бега Лакешича, их фески остались в сугробах. Только вороной конь Любовича спасся и унес красавицу Хайкуну к дому суженого. Кладбище сватов напоминает об этом и сейчас.

Около Улога лес постепенно спускается вниз. Через кроны высоких деревьев неожиданно герцеговинский оазис.

Улог - это деревенька из 30 домов. Прилепившись к горе, она спускается по склону в долину, по которой течет Неретва. Весной она очень красива, когда появляется зелень. Деревенька закрыта холмами, и солнце попадает на нее позже. Когда же солнечные лучи проникают и сюда, уснувшая деревня превращается в сказочное место. Песня птиц, не прерываемая бормотанием горцев, лаем собак и блеяньем потревоженных овец, тонет в резком журчании прозрачной, покрытой блестящим золотозеленым плащом Неретвы. Повсюду над ней царят как вечная стража густые леса. Красота природы господствует полной мощью.

У холма находится церковь Святого Василия Острожского, самое высокое сооружение в деревне. Белая, с высокой колокольней, она видна издали. Рядом с церковью расположено небольшое кладбище, заросшее травой и кустами. На нем покоится и воевода Богдан Зимонич. Его почитатели или кто-то из родственников иногда приходят на кладбище, тревожа его природный покой. Забылись его дела, а сделал он много. Надолго запомнили его турки в боях от Невесиня, у Гацка, Билеча, Никшича и до Острога. Выше Манастира среди серых каменных утесов вместе с воеводой Лазарем Сочицей защищал он святыню.

Немного ниже у дороги стоит одинокая мечеть с тонким минаретом. Еще ниже, под гору, спускается единственная уложская улица с красивыми домами. Улица придает деревне городской вид. В самой низине течет Неретва. Здесь она речушка с небольшим мостом. Дорога идет дальше к Калиновику.

а а а

В середине лета 1932г. в Улог прибыл иерей Павел. Солнце уже заходило, когда из Невесиня приехали он, невеста и Радован Вучетич. В деревне уже знали о приезде молодого священника-черногорца. Жители немедленно окружили приехавших. Старшие здоровались за руку, женщины и молодежь целовали священнику руку. Невесте, попадье, преподнесли букет роз. Домашние Радована поцеловали ее. Торжественно зазвонили колокола, разнося радостную весть православным в Калиновике, Придворице и вверх до Чемерна. На улице перед домом председателя церковной общины вместо обычной встречи было организовано настоящее торжество. Любопытство сменилось радостью. Чаще всего слышалось: "Благослови, отче!" и "Помоги тебе Бог". Была глубокая ночь, когда все затихло. Люди разошлись, а священник с молодой женой поселился в доме Радована Вучетича. Для них началась новая жизнь.

а а а

Что такое жизнь? Ее создают люди и судьба. Человек одинок и беспомощен в мире. Он подобен соломинке на ветру. От безысходности человек присоединяется к группе людей, партии, к силе. Здесь он находит покой, утеху и надежность. При этом, в основном, человек выигрывает. Он живет жизнь, которую для него придумали другие, так сказать "земные боги". Он живет спокойной и чужой жизнью.

Редко встречаются люди, для которых жизнь означает веру в истину. Они - драгоценные камни человеческого рода. Только человек истины живет собственной жизнью. Такая жизнь тяжела и всегда несет страдания.

С незапамятных времен люди были эгоистичны, испорчены, немилосердны. Жадность преобладает над всем, истина им мешает, так как сдерживает их. Меньшинство всегда навязывало волю большинству. Из-за власти меньшинства человек стал для другого человека волк, жизнь не имела ценности, и человек был обычным живым существом.

Найти защиту у сильного означало спасение. Для человека истины нет ни богатства, ни силы в мире, которые бы могли навязать ему чуждую жизнь. Он скорее умрет, чем отречется от истины.

Жизни, полной страданий, пути истины посвятил себя и иерей Павел. Преданность истине возникла из свободолюбивой традиции, народной, незапятнанной, из гуманизма православия. Вера в истину была верой в Бога.

а а а

Снег и холод господствовали в Цетине. Хотя каждая зима приносит в Подловлен стужу и снег, такого января не помнили даже старожилы Цетиня.

Снег отрезал жителей в их домах, и они покидали дома через крышу, чтобы попасть на улицу. С трудом можно было добраться и до соседа. В снегу прорубали дорожки. У гостиницы "Гранд" и персонал и гости соорудили пещеру, в которой поставили столы и обслуживали посетителей. И люди, и природа напоминали далекий север, Лапландию и лапландцев.

На другой стороне заснеженного города, в семинарии при монастыре Святого Петра, слышались крики, даже сугробы не могли препятствовать им. Семинаристы шумели в полный голос. Известие об убийстве Степана Радича они восприняли как гром среди ясного неба. Сначала никто в это не поверил. Когда же стало известно, кто стрелял, в правдивости сообщения уже не сомневались. У всех было одно мнение: из револьвера стрелял сумасшедший, никоим образом не черногорец. Все прояснилось с введением чрезвычайных мер, когда в стране воцарилась диктатура. Беды навалились на Цетинеи с неба и с земли. Недовольство охватило и семинаристов Сербской православной семинарии в Цетине. Они были самыми яростными, и слышно их было громче всех.

Пеко Вукотич протиснулся через массу семинаристов. Он поднялся на возвышенную часть зала с кафедрой, поднял высоко правую руку и, двигая указательным пальцем вверх-вниз, как бы угрожая, горячо заговорил:

"Выстрелы в Скупщине означают грубую расправу в политических верхах. Они - отражение бессилия. Это поражение неправильно проводившейся политики. Теперь всем нам ясно, что новая власть с легкостью отреклась от государственности сербского народа, созданной и защищавшейся в борьбе и войнах Сербии и Черногории. Войны оставили разорение и наполовину истребленное население. Поэтому договоренность верхов в Белграде, Загребе и Любляне означает не что иное, как связь победившей военной силы с почти незатронутым промышленным и финансовым капиталом в части бывшей австро-венгерской империи. Цель заключалась в том, чтобы монархия приобрела всеобщий, все югославский характер и, разумеется, сильную материальную опору. Именно сейчас всем нам ясно, что используется та же сила, которая обеспечила полную материальную и моральную поддержку завоевательной политике Габсбургов. Используются те же церковные круги, которые подталкивали венскую камарилью на месть и злодеяния. Среди них находится и явный преступник Марко Натлачен, (этот клирик занял даже пост бана Дравской бановины), слова которого "Сербов на вербы!" осуществлялись в самом кошмарном виде в Мачве и Подринье. Без милосердия на виселицы отправлялись старики, женщины и дети. Верующие фанатики в солдатской форме не чувствовали угрызений совести и с безумной гордостью фотографировались рядом со своими жертвами. Затем проникают и утверждаются на самом верху югославской армии офицерские кадры черно-желтой монархии, в основном те офицеры, которые командовали в 1914г. и стреляли в сербов и русских на фронте, а также в гражданское население. Именно сегодня нам ясно, ради чего это делалось. Меньше всего, новое государство было создано в интересах сербского народа, потому что, с одной стороны, принимаются расфранченные офицеры Франца-Иосифа, а, с другой стороны, выбрасываются на улицу и нищенствуют искалеченные сербские солдаты, победители с Куманова, Брегалницы, Цера, Колубары и Каймакчалана. Фактически договоренность в политических верхах поставила сербский народ на колени. Поэтому логично было слышать в Скупщине такие слова:

"Сколько стоит пролитая вами кровь на Салоникском фронте?" Именно сейчас нам стало ясно, что выстрелы покончили с фарсом под названием "Королевство сербов, хорватов и словенцев". Введение чрезвычайных мер подтверждает, что верхи не осознают преступления в Скупщине. Своими мерами они толкают нас в пропасть. И что еще хуже, дорогие мои братья, они ведут нас по пути невиданного ужаса. Мы остаемся незащищенными, брошенными и оставленными на произвол судьбы. Только сербская церковь не бросает свой народ, она и дальше будет разделять его судьбу. Враг, победивший в 1918г., будет диктовать свою волю. Он станет еще более жестоким, уничтожая все сербское. Да поможет нам Всевышний и прадедовский, свободолюбивый дух! Да здравствует свобода!". "Правильно! Правильно!" - кричали присутствующие.

Продираясь сквозь снег, семинаристы добрались до гостиницы "Гранд". Они знали, что туда приезжает государственная элита и бан. Их протест откликнется во всей Зетской бановине. Заснеженное кафе было полно гостей. Многие со смехом, а некоторые после выпитого вина, фотографировались на память, когда раздался громкий голос нескольких семинаристов: "Долой диктатуру! Хотим свободу!" Наступило молчание. Люди, оглядываясь со страхом, покинули пещеру. Она моментально опустела.

Затем последовало наказание. Из семинарии выгнали Марко Баровича, Пеко Вукотича, Павича Радонича и Павла Крстова. Они хорошо запомнили генерала Петра Живковича, а генерал их еще лучше: с огромным трудом их приняли в Сараевскую семинарию. Они шли по дорожкам, заросшим самшитом, и не замечали его. Власть не оставляла их в покое и всегда припоминала им слова: "Долой диктатуру!' Когда молодежь охватила идея коммунизма, назвали их "красными семинаристами". А они, старательные и сильные парни, даже не пытались сблизиться, не говоря уже о дружбе с коммунистами. Диктатура ударила по традиции свободолюбия. Традиция свободолюбия в черногорском камне осталась самой твердой, а они были её отпрыски.

После семинарии они стали священниками и полностью зависели от государства - оно обеспечивало их существование, а поскольку власть их уже "пометила", они могли жить и работать только в глуши. Так иерей Павел попал в Улог.

а а а

Улог воспрянул духом с приездом нового священника. У православных он интересовался положением церкви, у отдельных людей их работой, домом, соседями. В мусульманский дом он входил как в сербский. Он всегда старался доступно объяснить, что вера не должна их разъединять, что они братья, ведут происхождение от одних предков. Не существует больше и непреодолимой силы, которая их разъединяла. "Братья ссорятся, но и мирятся. Только хорошие отношения обеспечивают мир между вами. Ни Михаилу, ни Смаилу не должно быть трудно как в лихолетье, так и в добрые времена оказать друг другу помощь. Всегда избегайте худшего. Никогда не допускайте взаимных оскорблений. Пусть убирается с моих глаз каждый, кто оскорбляет другого на религиозное основе. Для меня он не человек!" повторял Павел свою мысль и оставался ей верен.

Детям регулярно преподавался Закон божий. Молодой священник приучил их и к хоровому пению. Сначала они овладели церковным пением, а затем начали петь и светские песни. Охотнее всего они пели "По полю едет храбрец-молодец". Детские голоса выводили песню мягко, как легкий ветерок она дрожала в ухе, веселила тело. Долго ждать не приходилось - запевал и весь Улог. Тогда им казалось, что с ними поют и Невесинье, и Мостар, и Требинье, вся Герцеговина. С песней пробуждалась гордость, а ее горцам всегда хватало. Гордость хранит человека от бесчестья.

а а а

Группа придворчан во главе с Николой Гойковичем собралась у священника. Все устали от длительного пешего перехода. От Придворицы до Улога два часа усиленной ходьбы. А если нужно на богослужение, то требуется еще больше времени.

У пришедших была только одна просьба или лучше сказать желание. О нем доверительно рассказал Никола.

"И мы православные сербы, как и вы, отец Павел, и ты, Радован Новаков. В какой-то мере мы и лучше вас в Улоге, потому что у нас мало кто был отуречен. Мы находимся; вверху, в горах, и турки нас обходили. Нужно было карабкаться. Когда наезжали сборщики податей, мы их вовремя замечали и скрывались в горах, в Думоще. Там мы прятали скот, и насильнику не оставалось ничего. Тогда они со злости сжигали наши дома. Мы спасали жизнь, а дома строили заново.

Когда начинались восстания, мы были среди первых и с Пеком Павловичем и с батюшкой Богданом Зимоничем. Черногория, и ее герои служили нам примером. Никто не был счастливее нас, когда нам на помощь приходили эти люди. Приход черногорцев мы воспринимали как приход косовских богатырей. С ними у нас прибавлялось сил. Они были нам поддержка и надежда.

Говоря чистосердечно, всем своим существом мы были и остаемся православными. Все православное в нас и на нас. Лучших сербов, чем мы не может быть. Мы признаем только приоритет черногорцев и братьев из Сербии. Они его подтвердили. Чтобы не тянуть, скажу прямо: мы пришли просить то, что останется на века, давний памятник наших дедов. Мы хотим, как пел наш мудрый Негош, "алтарь настоящий на камень кровавый!" У вас он есть у холма, храм Святого Василия Острожского. Мы хотим помощи в сооружении церкви в Придворице. Это обязанность нас всех. Если кто-то и думает иначе, он не прав. Потребность существует, так как Придворица не такая уж маленькая, а мы все почти до единого православные. Если бы преобладали мусульмане, то можно было бы подумать, что речь идет о вызове. Я это говорю потому, что учитываю и чувства братьев мусульман. А поскольку это так, можете поверить, что мы готовы в своей решимости построить святой храм немедленно заложить даже для единственного мусульманского дома мечеть. Меньше всего мы хотим идти наперекор".

Желание придворчан не было неожиданным для Павла. Он слышал о нем еще год назад, когда впервые попал в Придворицу. Удивили его упорство и приверженность идее. В Николиных словах чувствовалась гордость, что они принадлежат к одному народу. Именно так понял его отношение к черногорцам священник. Это был тот народный дух, который увлек Петровичей из-под Негоша, а Стояна Йовановича I1 с Попова поля в Черногорию.2

а а а

Ученический хор на Видовдан придал большую яркость школьному празднику. Родители, братья, деды, сами ученики и учителя заполнили школьный двор. Тут же были священник и мулла. Приехали и гости из Невесине Гацка, Калиновика. Их пригласили на праздник. Нагрянули и пилоты авиаполка из Мостара. Полеты над горами требовали выдержки.

Кроме отмечания траурной даты Косовской битвы и конца школьного года Радован Вучетич объявил и о начале сбора средств на строительство храма в Придворице. Выразился он кратко: "Дорогие братья и сестры! Придворчане и сегодня с нами. Так бывает каждое воскресение и в другие праздники. Вы знаете, что у них святого храма, поэтому чтобы придти сюда и помолиться Господу Богу им требуется много часов быстрой ходьбы. Это как наказание для них. Но они идут на это ради святой молитвы. Если воскресение пришло к нам в 1918г., теперь и придворчане должны ощутить его. Строительство святого храма в Придворице необходимость. Мы всем сердцем с ними, но самое важное - мы должны им помочь материально. Это наш долг, и как говорит владыка Раде: "Уже вижу вас под сияющим покровом, честь, народность воскресли, алтарь повернут на восток и в нем чистая лампадка горит!" Будьте здоровы и спасибо вам, братья!" Конец речи был встречен громкими рукоплесканиями.

Первый даритель - председатель церковной общины - подарил капитал в две тысячи динаров. Развязали кошельки и гачане. Невесинцы поддержали их. Люди разошлись довольные. Летчики остались праздновать в кафане Радоя Шчепанова.

а а а

Весной начались работы по сооружению церкви в Придворице. В это же время у иерея Павла родился сын. Радость из родительского дома перелетела в дом Радована Новакова, в Улог. По всей деревне раздавались револьверные выстрелы. Первым поздравил отца Павла с рождением первенца дядя Радован. В тот же момент он согласился стать крестным отцом. Радость с коллегой разделил и мулла Мехмед Пашич. Несколько дней весь Улог толпился у молодого священника.

Крестный отец два дня, раздумывал об имени ребенка, а на третий решил: "Поскольку ребенок родился в день Святого Владимира и Анны, пусть же называется именем храброго новгородского князя Владимира. Имя красивое, известное и общеславянское!" Но мало того он же подсказал идею посвятить будущий храм в Придворице этому православному святому. Со своей идеей он познакомил и молодых родителей, которых неожиданное решение сделало просто счастливыми. При крещении ребенок получил имя Владимир.

В Придворице строился храм св. Владимира и Анны, а в Улоге рос маленький Владимир. Имена им дал человек, а судьба повела их одной дорогой.

а а а

Зима и снег добрались и до Улога. В сочельник под треск горевших дубовых веток счастливые родители укладывали первенца. На улице периодически слышались выстрелы. Снег еще не был прихвачен морозом, и они звучали глухо, как будто падали с неба. Ребенок заснул. Родители уже приготовились ко сну, только отец еще бодрствовал, ему нужно было на службу. Рано утром, далеко до рассвета, начинается рождественская служба. И когда в доме воцарилась тишина, вдруг заплакал ребенок. Плач перешел в стоны, как на смертном одре Молодая мать побледнела, потеряла сознание и упала на пол. Ошеломленный отец бросился к люльке. Ребенок беспомощно дергал ручками и ножками. Иго лицо было испугано и посинело. Отец быстро раздел ребенка, выхватил из кладовой корыто и налил в него теплую воду.

Опять подбежал к ребенку, схватил его голенького обеими руками под мышки и осторожно опустил в воду. Одной рукой он поддерживал маленькую головку над водой, а другой растирал, слабенькое тельце. Стоя на коленях, он подольше подержал ребенка в корыте. Владимир постепенно приходил в себя.

Очнулась и мать, встала на ноги. Выглядела она обезумевшей. Из мутных глаз текли слезы. Страх и плохие предчувствия вошли в дом священника.

Рождество прошло. Маленький Владимир больше не радовался жизни, боли его замучили. А перед Богоявлением на него напала горячка. Сменяя друг друга, родители растирали ребенка виноградной ракией. Жар временами проходил, а потом опять захватывал слабый организм. Затем появился сухой кашель. Улучшения не предвиделось. Родители решили на следующий день отвезти ребенка к врачу в Невесинье.

Наступил день Богоявления. Великий праздник усилил их надежды. Мать укутала Владимира в шерстяное одеяло и села вместе с сыном верхом на вороного, принадлежавшего крестному отцу ребенка. Отец Павел взял коня под уздцы, и они двинулись по дороге надежды. Снег был глубокий и конь, хотя и был сильным, не мог двигаться без помощи человека. Священник пробовал дорогу и снегу. Об отдыхе он не думал, и во имя спасения ребенка удвоил силы.

Сквозь снег пробирались закутанные тени. Через два часа пути перед ними возникло проклятое Морине. Хотя сугробы белели, над селом висела тьма. Начиналась метель. "Ну же, воронок, давай во всю силу! Сына моего, Влада, довези до Невесинья!" - подгонял священник коня, сильно дергая его за узду. Ветер становился все сильнее, задувая со всех сторон, обрушивая снег с неба, на уже выпавший.

Холод и вой ветра, напоминавший завывания голодных волков, несли страх, звали смерть. Из-за непогоды ничего не было видно. И путников, и сам горизонт накрыла тьма. Метель стала хозяйкой на Морине.

Мать крепче прижала ребенка к себе, который спал на протяжении всего пути. Несчастье обрушилось на него со всех сторон. Ни люди, ни конь не сдавались, упорно пробиваясь через метель. Священник, грудью пробивал сугробы. Морине не могло победить его. Он боролся за часть самого себя, за свою надежду.

Метель прекратилась перед Кифиным селом. Остановились и путники, вошли в первый дом и сразу развязали ребенка. Годовалый мальчик тяжело дышал. Мать попыталась его накормить, но безуспешно Владимир бредил и не замечал ничего вокруг. Задерживаться не было времени, и они немедленно продолжили путь.

В Невесинье они попали под вечер. Ночь оказалась очень тяжелой, так как ребенок был при смерти, Врач установил тяжелое воспаление легких. Температура поднялась до 400С. Надежда родителей гасла. Они не ощущали большого утомления. Священник не сдавался и снова обратился к доктору: "Господине, неужели самое худшее? Сделайте все возможное, отнимите сына у смерти. Господом Богом прошу Вас!" Это были слева отчаявшегося человека.

На следующий день они возвращались тем же путем. На коне был привязан гроб с маленьким Владимиром. Печаль разлилась и над Моринем, на его белизне еще долго виднелись черные фигуры. В снегу темным пятном смотрелась детская могила повыше уложской церкви.

Потеря ребенка тяжело отразилась на молодых родителях. С ребенком жизнь в заброшенном месте имела смысл, давала надежду. А теперь, когда его не стало, и люди и природа виделись им совсем другими. Вокруг себя они видели мрак и гадости, испытывали отвращение друг к другу. Целыми днями он ходил растрепанный, взлохмаченный с отсутствующим взглядом. И никто не мог его утешить. Печальная мать думала о наихудшем. К счастью в дни печали Неретва покрылась льдом.

Жалость, но в то же время и плохие предчувствия охватили и крестного отца. Ведь он неожиданно потерял крестника. В церкви св. Владимира и Анны стены в основном были возведены, весной строительство должно было быть продолжено. Крестный не мог отделить себя от их судьбы. "Неужели и храм переживет худшее? - думал он. "А если бы ему дали другое название? Ведь летом будет праздник святого Лазаря!" я тут у него зарябило в глазах. ”И люди, и церковь - вое будет в огне. Вопль православных долетит до небес. Сатана уничтожит все сербское. О великий св. Василий, пусть, твоя чудотворная сила воспрепятствует злу! Спаси нас от огня, который уготовлен этому разбитому и преданному Богу народу православному!”

О своем предчувствии Радован Новаков рассказал и Павлу. Священник спокойно выслушал его и ответил так: "Не сходи с ума, Радоване. Знаю, что тебе жаль крестника. Но то, что ты через его смерть видишь в огне и церковь в Придворице, которая еще не построена, это ужасно. Выбила тебя из колеи, как и нас родителей, Владина смерть. Смирись, мы должны с этим смириться. Это реальность. Если ты свое предчувствие видишь в Испании, где началась гражданская война, то ты не прав. Зло нам приносили всегда чужаки турки, австрийцы. В этих горах и среди этих людей ни может возникнуть зло. Мы - единый народ!" - отговаривал священник своего председателя церковной общины от тяжелых мыслей.

Радован же смотрел другими глазами. Он здесь рос, пережил добро и зло. Он знал истину: среди народа, разделенного верой, всегда тлела ненависть.

а а а

С потерей ребенка начались и другие неприятности. Из югославского представительства в Скадаре Павлу пришла телеграмма о смерти его старшего брата Ника. В первое мгновение он не хотел верить, поскольку брат был для него пример и гордость.

Учился брат в Галатасарае, в Стамбуле, стал сторонником нового государства, Его сразу приняли на дипломатическую службу. В Стамбуле он хорошо научился играть в новую игру " футбол. По возвращению на родину он принял участие в основании, а затем и стал играть за цетиньский "Црногороц", клуб молодой черногорской интеллигенции. Был он правым защитником, "чистильщиком".

Перед Павлом рушился мир его детства, мир молодости. Минуты отчаяния продолжались. Болью давили воспоминания, возникали картины прожитой жизни, искренности, любви к брату.

Нико, Васо и Павел жили у отца, в селе. Прогулки по Негушам от Врбе до Врхполя и обратно нравились Павлу. Гордая старина, одетая в черногорскую национальную одежду, проглядывала из статных сыновей. Они сверкали решительностью, а преданность отцу, заслуженному воину, была беспримерной.

Крсту Повову тяжело далось порабощение 1915г., меньше всего он хотел этого, как и все черногорцы. Он гордился комитами, так как они смыли грязь с лица Черногории. Племянника, Душана, который был в числе комитов всю войну, он любил больше всего, Душан защитил честь братства. А о порабощении старику никто не смел, сказать ни слова, даже косо посмотреть. За оскорбление отца, солдата с двумя медалями "Обилича", они перевернули бы все Негуши. В этом смысле младший сын был самым решительным.

Павел вообще был как огонь. Братьям нравилось его злить, искушать. Они делали вид, что не верят ему. А Павла и его "штуца" все боялись вдоль и поперек на пути от Врбы, через Крсец и вниз до Муа, куда он гонял стадо на пастбище.

От скуки и в ожидании, когда напасется стадо, мальчик начал звонить в колокол церкви св. Богородицы на горе около Муа. В Боке колокольный звон в разгар лета означает пожар. Обеспокоенные люди побежали вверх к церкви и когда увидели мальчика, звонящего от нечего делать, хотели его избить. Но Павел не дался, он взял свой "штуц" и дважды выстрелил вверх. Началась паника. Люди убегали, сломя голову.

Братья испытывали и силу Павла. Просто шантажировали его. Они уже работали, а Павел был ученикам цетиньской гимназии. "Брате, мы знаем, что у тебя нет денег. Даем тебе шанс заработать. Отнеси нас от этого телефонного столба до той стены. Расстояние 70 м. Если выдержишь до конца, получишь от меня 10 динаров, столько же и от Васа" - говорил старший брат.

Братья садились Павлу один на одно, а другой на второе плечо. Крепкие они были ребята, Нико имел рост около 2 м, Васо был не много пониже. Младший брат нес их. До цели оставалось еще десяток метров, когда родственничкам стало ясно, что они проиграют пари. Тогда они опустили ноги и начали тормозить носками туфлей. Несмотря ни на что Павел дотащил их до конца. Но братья колебались, хотя задание было выполнено. Не хотелось, и расставаться с такими большими деньгами как 10 динаров. Павел вспыхнул, схватил братьев за грудки - Нику правой, а Васу левой рукой. Держал он их крепко.

Под смех и похлопывание по плечам братья отсчитали каждый динар.

В мыслях о брате Павел вспомнил также случаи на матче между “Бокельом” и “Црногорцем” в Которе. К нападающим гостям присоединился и правый защитник. Неожиданно сзади его снес полузащитник противника. Горцы не любят нечестность, а насилие тем более. Павел, сидевший среди зрителей, разозлился, выскочил на поле и крикнул: "Чтоб моего брата калечили эти лягушатники, черт бы их побрал!”. Родственники вовремя перехватили его и предотвратили худшее. После всем стало легче, когда Нико разрешенным способом, резко, по-английски, отплатил долг, футболиста "Бокеля" унесли с поля на носилках.

Жизнь, какой бы она не была, должна продолжаться. Утеху Павел нашел в дорогих ему существах Милораде и Иванке. Детей брата он привез и себе в Улог. В доме священника снова наступили хорошие времена.

а а а

На Видовдан была освящена православная церковь св. Лазаря в Придворице. Массы людей стекались отовсюду. Приехали православные из Герцеговины, Черногории, Боснии, Приморья, Сербии. Но были не только они, много было и мусульман. Кроме муллы на торжестве присутствовал и белградский имам-эфенди родом из Мостара. Были здесь и католики, которые за исключением нескольких монахов, не отличались от православных.

С помощью двух дьяконов, иерея Павла и хора священников и прихожан храм освятил Захумско-Герцеговинский владыка Симеон. Торжество продолжалось до глубокой ночи. Никто не задумывался над тем, когда нужно возвращаться домой. Торжество и хорошая погода вытеснили на второй план все другое.

Последующие дни показали, что торжество в Придворице было последней братской встречей этого народа. Никто не мог даже предположить, что именно здесь родятся семена зла.

а а а

Перед войной Павел получил приход в родном крае. Тяжело было расставаться с Улогом и с Радованом Новаковым. В Улоге он оставил своего первенца, частицу себя. Кум плакал как малый ребенок. Его не отпускали тяжелые предчувствия. Расстались они навсегда.

На Богоявление, когда погасла жизнь малого Владимира, в военный 1942 год усташи убили в Невесиньи Радована Новакова Вучетича. Этот серб погиб в страшных муках. Сначала ему перебили руки, чтобы он больше не мог никому помочь. Затем сломали ноги, чтобы он не мог пойти, куда ему захочется. Отрезали язык, чтобы он не мог ни с кем разговаривать. Ему выкололи глаза, чтобы он не мог видеть ни своих родных, ни Улог, ни белый храм св. Лазаря в Придворице. Из-за новой православной церкви они отомстили еще страшнее. Этим нелюдям все еще было мало: обезображенного и мертвого человека они прицепили к телеге и тащили через все Невесинье.

а а а

Сатана овладевает человеком. Сильная Герцеговина и подумать не могла, что ее ждет такая беда. От рода бега Любовича остался больной приплод, воспитавший Борач. Придворица с ее новой церковью была им как бревно в глазу. Мешала им и взаимная любовь, проявленная при освящении храма. Пришли нелюди, чтобы уничтожить все. Рождество, самый радостный христианский праздник, они превратили в кошмар.

Вместо радости пришла смерь в самом диком виде. Никого не пощадили, даже грудных младенцев в люльках, всех зарезали. Из всей Придворицы спаслись только девочка Анджа Скоко и ее два племянника. Рано утром они ушли с овцами в горы и тем избежали смерти.

Сверху они сначала заметили дым, окутавший село. На фоне белого снега он казался огромным призраком. Дети онемели, когда посмотрели в сторону села. Перед их глазами открылся кошмар: чудовища убивали их родителей, братьев, родственников. Оставшиеся в живых спрятались в церкви Св. Лазаря3, после чего ее зажгли. Крики отчаяния смешивались с плачем и рыданиями троих детей в горах.

Перед наступлением ночи дети неслышно спустились в село. Везде была кровь и трупы. Трехлетнего Небойшу Аджича нашли насаженного на острую ограду. У Петра Додера были отрезаны оба уха, глаза выколоты, а живот вспорот. Изо рта у него торчал отрезанный половой член. Перед сгоревшим домом лежали обезображенные тела родителей, а на пепелище почерневшие кости деда Данила, детский плач навис над селом. Боль била сильнее мысли о возможном возвращении усташей.4

Рыдающий детей, изуродованные трупы, покрытый кровью снег вперемешку с гарью покрыла ночная тьма. Тьма продолжалась и после ночи...

Судьба

Летнее утро 1941г. Облака закрыли Ловчен. Нижнюю часть, которой стороны окутал туман. Серый камень повыше серпантина был еще мокрым. Ночь была мрачной, гром гремел сильнее чем когда бы то ни было, а дождь лил как из ведра. По размокшей, дороге он идет сильным шагом под ботинками трещит щебень. На нем ряса, в руке портфель, он спешит в Жаньев дол. Старый Саво Лесар при смерти. Вчера вечером его позвал Джуро Оташевич, почтовый работник. Хотел сказать что-то важное. А Лесари всегда говорили серьезно, слова у них не расходились с делом.

В Черногории давно говорят: " Нас и русских сотни миллионов"! Примером служили Негуши и, прежде всего Змаевичи с Врба. Внук Милутина адмирал Матвей Змаевич основал русский флот на Балтике. Он бил шведов. Лесари не отставали. Михаило Лукин стал генералом в Кронштадте, военном порте и крепости Петра Великого. Его брат Павел был царским послом в Пекине. С тех пор прошло много лет, остались воспоминания и гордость,

Саво знал только Черногорию, позднее узнал и Сербию. Он чуть не погиб в Брегалнице. Хотя и был он бывшим солдатом, но болгарам не остался должен. И все-таки многие не возвратились. Больше всего тосковали о Пере Нововом из Крсца. Могилу его не нашли, и семья еще долго после войны ждала его возвращения.

На повороте путник свернул с дороги и направился к домам.

Залаяла и тут же замолчала собака. Она узнала пришедшего и ласково легла у его ног. Дождь снова застучал по камню, все сильнее, ливень пролился на Жаньев дол. Человек в черном вбежал в дом. Со скрипом закрыл двери. Послышался возглас: "Помоги Бог и святой Василий Острожский, дед Саво!" Потом вошедший быстро поставил портфель на стол. Старик, дремавший на стуле, очнулся, посмотрел на гостя и спросил: "А кто ты?" Саво с тех пор как заболел, видел все хуже, да и слышал не очень. "Я поп Паво, Павел Крстов!" - крикнул священник. Старик с трудом хотел подняться, слегка двинулся, протянул обе руки священнику и со вздохом сказал: "А где ты был, мой Павелья?! Я мог и умереть и не услышать ни "вечную память", ни "аминь"!" Последние слова он выговорил медленнее, по слогам, дрожащим голосом. "Как ты можешь так думать, дед Саво?" - с обидой ответил священник, хватая левой рукой руку старика, а правой придерживая и мягко опуская его на стул. "Ты еще с нами. Мертвые возносятся с "вечной памятью". "Да, это мое твердое мнение, следующее желание услышишь!" - продолжал старик.

"Ради него ты здесь, но сначала отпой меня, и умру ли я сегодня утром или завтра, не пожалею. Второго отпевания не будет. Будет нам камень в доме. Иначе говоря, Сава Стевов навсегда останется в твоей душе. Это будет твоя тайна, наша судьба".

Выбора не было, старик мог умереть. Священник открыл свой портфель, вынул епитрахиль, требник и крест. Вино было под рукой, и зажженной свечке он совершил отпевание. Свеча осталась гореть, а старик приглушенным голосом, как с того света, начал рассказ.

"Дорогой мой Паво, сны меня никогда не обманывали. Последний был самым плохим, и сейчас он занимает мои мысли, сбудется он. Потому я и позвал тебя на прямой разговор. Моя смерть значит меньше всего.

Ты знаешь, что в Котор прибыло много итальянских войск. Недавно я думал о том, как эта сила обрушится на нас. От грохота птицы взлетят в небо, и придется бежать либо на ловченские вершины, либо в пучину моря. Народу некуда бежать, люди позакрывались в домах и ждут худшего. Долго зрело черное чудовище, а Негуши были жертвенником. Сначала они сравняли с землей те домики на Крсцу, а затем двинулись на Врбу. Все горело, повсюду мертвые. Конец света. И вдруг появляешься ты в черной одежде, растрепанный, с крестом, поднятым к небу. Ты стоял между отцовским домом и домом генерала Блажа. Браг, хотя и был недалеко от тебя, но тебя не видел, а ты гордо смотрел на Ловчен. Ты звал владыку Рада. Подобно великому чуду, стояло черное привидение. Итальянский капитан подошел к тебе, отдал честь и сразу спросил: "Синьор прето, есть ли здесь партизаны?" "Нет" - последовал ответ. После слова "нет" пропало черное привидение, и я проснулся.

Ужасные вопли я слышу и сейчас. Это и будет действительность и в ней не будет привидений. Крест не остановит фашистов. Они сели на шею благородному народу. Подстегивают его узда и шпоры. Послушай-ка старика, добрый мой Павелья. Я знаю, что вы организовали сопротивление. Оно - наша традиция, отпечатанная на каждом камне. Ложная Гора вошла в Европу через Царский проход, Фундину, Волчью долину.5 И тогда нужно было выжить. То было другое время. Нынешние завоеватели кровожаднее самых диких зверей. Они из техники сделали мельницу по уничтожению людей. Что фашисту взбредет в голову, то он и сделает. Как итог хочу сказать тебе, спасите людей в Негушах и здесь, на этой стороне. Пусть народ всегда занимает ваши мысли и будет превыше всего. В этом нам поможет Негош такими словами: "Острые ости защищают колосья, шипы хранят розы... муж защищает жену и детей, народ защищает церкви и племена... Над всей этой огромной мешаниной снова умная сила торжествует, не дает злу победить, искру гасит, а змею поражает в голову!" - старик замолчал, потом продолжил: "Искру гасит, а змею в голову, да это закон природы, который мы должны использовать среди нас, если мы хотим выжить. Вот тебе и следующее желание старика, которого уже отпели, его завещание. И еще кое-что: дьявольское отродье, я думаю, уже завтра двинется в Негуши. Зеленаши6 известили их о начале восстания!" - закончил Сава свою убедительную речь. Священник мысленно повторял слова: " Искру гасит, а змею в голову!”

а а а

Негуши - это старое славянское и сербское село. В нем в период новейшей истории утверждается государственность Черногории - от губернатора до дома Петровичей.7 Хотя они и были бедными, но хорошо знали, что такое власть. В контактах, с которыми получали определенные блага, по больше всего оттачивали ум. От природы сообразительные они были и хитрые, главным образом мудрые. Отсюда понятно, что именно в Негушах возникла личность, которая среди турецкого ига создала небольшую первую сербскую область, а позднее княжество.

Дело владыки Данила во время отчаяния и после неудавшихся восстаний, когда народ донимаемый голодом и янычарами пал духом, было как удар грома. Уничтожение перешедших в мусульманство было той искрой, которая веком позже, в 1804г., разожгла пожар. Непокорные племена в горах Черногории и Герцеговины и Катунская нахия8 с центром в Цетиньском монастыре были той непрерывной нитью свободы и кремнем, которые сделали возможным возрождение сербского народа.

На сером негушском камне родился и творец самой сильной поэзии у сербов, наполненной духом непрерывной борьбы и страданий, исконной борьбы за существование. Негош переложил в стихи народный характер в самом прекрасном виде, означающем луч света. Он держал глаза своего народа открытыми, чтобы он постоянно помнил, кто есть на самом деле. Негош увековечил народный дух, его сущность.

а а а

Кроме кучки "зеленашей" никто не мирился с оккупацией. Для большинства она означала ущемление национальной гордости. Сначала Гитлер разрушил Белград, уничтожил людей как раз в воскресение. А потом пришли итальянцы драть нос в Негушах.

Старики знали, что такое война. Некоторые дружили с винтовкой в обеих балканских войнах, в том числе в мировой. Они не были одиноки, теперь рядом с ними стояла молодежь, И те и другие в связи с войной потеряли или пенсию или работу.

Душану Перову нечего было терять. После войны он остался в селе. Был он бедняк и имел на Крсце немного земли среди камней. Но когда нужно было воевать, он становился настоящим зверем для врага. В первую мировую войну он не сдался австро-венграм. Был комитом.9 Его друзьями были ночь, ружье, ловкость и сильные руки. Когда из-за полицейских он не мог попасть в Котор и на море, он пришел в город, на рынок перед церковью Св. Трифона. Враг не мог вырваться из его рук, и пикнуть, не смел.

Перед концом войны он со своими людьми подстерег отряд австрийцев. Он двинулся с Крсца, через Эракович по узкой дороге рядом с Буковицей. Ниже дома Милошевича, где за скалой имеется поворот и ниже зияет ущелье, отряд встретили бомбы и пули. Часть была убита на место, остальные от страха бросились в пропасть. Те, кто шел сзади, и увидели, что творится, бросились бежать вниз по дороге, бросая ранцы, винтовки, шинели. На ходу от быстрого бега они теряли головные уборы, пояса и ботинки. Лишь бы спасти голову.

Душан Перов был закаленный солдат. Он и сейчас был готов рассчитаться с оккупантами. Он даже говорил, что может очистить от них Негуши. "Что такое двадцать солдат и чернорубашечников? Сюда они пришли на парад и играют с "зеленашами" во власть. Однако не требуется много храбрости к геройства, если враг и перебьет десяток воинов. Так и здесь, если мы перебьем их, завтра же в Негуши прибудет карательная экспедиция, сотни до зубов вооруженных солдат. Последует месть. Мы можем легко бежать, но останутся беспомощные старики, женщины и дети. Враг отыграется на них. Сейчас самое важное - это мудрость, и зло можно терпеть до тех пор, пока народу нет угрозы. Когда враг начинает наступать, сажает в тюрьму, мучает, убивает, нет силы, которая помешала бы нам оказать сопротивление. До этого момента вместо геройского сердца ведущей является сила ума! Этот момент скоро придет, потому что сербский народ, по крайней мере, тот, который живет в Черногории, никогда не терпел цепей. Я не буду убеждать вас в этом!" - говорил откровенно Душан Перов.

Группа негушских молодых людей, в основном школьников и других ребят, думала иначе. Во врага нужно было стрелять любой ценой. Эти молодые люди были под влиянием коммунистов, которые вообще хотели в отличие от зрелых людей построить новое общество. Борьба с оккупантом станет и борьбой за новый порядок. В сущности, эти ребята сами не думали, так как за них думали другие. Они толы слушались. Они были частицей сильной международной организации, которая боролась за новое общество. В нем все люди будут одинаковы. Так это новое общество, коммунизм, и преподносилось народным массам. Бедняки верили в эти рассказы, поскольку им некуда было деваться со своей бедностью.

а а а

В середине 1941г. СССР оказался в тяжелом положении. Гитлеровские орды почти беспрепятственно шли по Украине, оставляя за собой пепелища и смерть. "Великий вождь" сменил маску и призвал для спасения СССР богатыря, который с Октября и в период его кошмарного владычества был в кандалах, валялся под ногами. Народный русский дух, сильный и основанный на традициях победителя от Петра Великого до Кутузова, от Суворова до генерала Брусилова был лучшим гарантом для борьбы с сильным неприятелем. Впервые после Октября зазвонили в полный голос колокола православных церквей по всей России и СССР. Не слышно было только колоколов кафедрального храма Христа Спасителя в Москве, построенного в память о героях Бородина. По прихоти Сталина его сравняли с землей в 1931г.

Великое сердце русского народа забыло о внутренних ранах и сильно забилось за спасение родина. Страна защищалась от врага, еще большего зла, которое не оставит камня на камне от всего, что носит русское имя. В то время, когда Красная Армия терпела крах, пробудился дух великого народа. Церкви снова наполнились верующими, а православное духовенство, почти уничтоженное, становится главным глашатаем сопротивления. Народ ему верил. Русские снова услышали зов Петра Великого. На молебнах снова понесли иконы православных святых. Пробудившийся народный дух полный веры в победу, был самым сильным средством для достижения конечного успеха. Владыка Платон, будучи опытным воином, командует танковым подразделением Красной Армии. Русское сердце стало несокрушимым, сильнее любой брони.

Однако "великий вождь" издал и директиву коммунистам всей порабощенной Европы об организации партизанского сопротивления, о нападении на немецкие вооруженные силы и их уничтожении. СССР нужно было защищать и в международном плане всеми имеющимися силами.

Йоле Васов, помощник адвоката из Котора, получил в Чеке директиву о вооруженной борьбе против сил оси. О ее значении для коммунистического движения и необходимости защиты СССР как его основной ячейки ему сообщил Велько Мичунович, секретарь областного комитета в Боке и Черногории. Директива звучала однозначно: "Восстание должно начаться в воскресение 13 июля 1941г.!" Так должен был разгореться пожар восстания и в Черногории. Сербия уже была им охвачена.

Директива, полученная из Москвы, по оценке Политбюро КПЮ должна была реализовываться там, где вооруженная борьба могла получить значительную поддержку. Все прочее, - о каком неприятеле идет речь, манифест и угрозы мщения, огонь и смерть, уже посеянные по всей Европе, что будет с народом - имело наименьшее значение. Любой ценой в Сербии и Черногории защищался СССР.

а а а

Йоле Васова любил в негушском крае. Мягкого характера и интеллигентный, он находил общие слова с каждым. Он всегда приходил на помощь, в основном беднякам, когда нужно было починить крышу или вскопать огород. Но охотнее всего он работая у родственника Петра Станкова. В кафане на Врхполе всегда были посетители. От него можно было услышать и отеческие слова.

Он не забыл, как Петр приезжал в Котор. У неимущего ученика было мало средств и едва хватало на сырую комнатушку в Шкалярах. Родственник посещал его, как только спускался в Котор. Он приходил в его жилище и при встрече обычно шутил: "Йоле цыпленок, а не бряцает ли у тебя больше дамасское ружье с чеканным стволом? Золотой мой, ты его потерял или оно поржавело?" Шустрый парень и примерный ученик отвечал с серьезностью: " Дядюшка Петре, времена меняются, боюсь, что придется стрелять во все стороны. Забудем и свои имена, и в великой печали нам в голову не придет даже имя сердаря Йоле. А что касается имен, то мой крестный не ошибся: тезка остался и героем, и человеком. Такие не терпят ограничений, даже от князя. Поскольку его могила находится г Нише, сердарем Йолой гордятся и Черногорцы и нишпы." Тогда Петр начинал переминаться с ноги на ногу, оглядывал скромно обставленную комнату, как будто только очутился в ней, и не закончив обзор, рубил ультимативно с плеча: "Ты голоден, что ли, Йолаша?" И не ожидая ответа, хватал за руку гимназиста, и тот хочешь, не хочешь должен был идти с ним в "Дойму" на жареное овечье мясо. При уходе не забывал дать динар-другой на тетради или книги.

Йоле не завидовал другим, у которых были деньги, тем более Петру Станкову, наоборот, он был ему очень благодарен. На бедность он смотрел как на судьбу, которую нужно преодолеть учением, трудом, умом. От этого мнения он не отказался и позже, когда, изучая право в Белграде, он стал коммунистом. Он о трудом воспринимал ранение большинства товарищей о том, что коммунизм - это что-то конкретной, близкое, существующие реально, нужно только шагнуть в него. А там - благосостояние и равенство, и что из того, что препятствием на этом пути является гнилая действительность, ее нужно уничтожить. " Разве такие домыслы не напоминают верования османов, когда они завоевывали мир? Смерть за Аллаха обеспечивала мед и молоко на том свете!" - думал он, но старался избавиться от каких мыслей.

Йоле Васов оставался убежденным в том, что человеческая сущность окажется сильнее домыслов и прочего, как во время войны, так и позднее. Труд и способности будут строить новое общество социализм.

а а а

Шкаляри - это поселок на последнем ловченском откосе. Здесь жили бедняки, сошедшие с гор. Жители Котора не принимали их, назад пути не было, и перебивались они, кто как мог. Большинство осело именно здесь в Шкалярах.

Которские аристократы дали им это название, поскольку, как и везде, бедные обивали пороги у богатых, чтобы, где трудом, а где и как милостыню получить кусок хлеба. От латинского слова "scalae ", т. е. ступеньки, на которых они часто появлялись, поселок стал называться Шкаляри.

Об этих черногорских бедняках очень быстро позаботились католические монахиII, за кусок хлеба обратившие их в католичество. Ради своей веры отшельническую келью Златана Перовича они позднее превратили в келью святой Озаны. Недавние православные превратились во что угодно, только не в то, чем они были на самом деле, т. е. в сербов. Римская церковь вела их куда хотела. И все же от грубой правды еще хуже старая пословица, которая прямо гласит: "Покорны те овцы, которые повинуются желудку".10 Черногорцы согласились с этим, ведь то были их бедняки.

В Шкалярах встречаются разные фамилии, даже известная Петрович. В горах Черногории ее носили владыки, князья, выдающиеся личности и по власти, и по уму. Но шкалярские Петровичи, католики, сказали бы: "Мы не Петровичи, а Петровичи!" На это бы Буле, врблянка, ответила бы раздраженно рассказом о нищих из Шкаляр. В этом рассказе одна соседка хвалилась другой, как она хорошо пообедала и ей с террасы крикнули: "Эй, Мария, я так наелась, представляешь, съела крыло от голубя и три листочка салата!" Эти слова Буле сказала бы спокойно и серьезно, обычно при выходе с базара. Этот рассказ восприняли бедняки как я в горах, так и здесь, в Шкалярах. Голодным не до хихиканья.

Бедные оставались бедными и в Боке, и в Далмации, и на островах, в Герцеговине, Боснии, Лике, Славонии, Санджаке. Голод сгибал любую волю, а подававший, всегда сильный, за насущный хлеб навязывал свое мировоззрение, непримиримое, завоевательское. Бедняки стали большими католиками, чем папа римский, большими мусульманами, чем султан в Царьграде.

а а а

Карательная экспедиция из Котора двинулась в Негуши. В Крсце солдаты разделились на группы. В домах они обнаружили детей, женщин и стариков, остальные, готовые к отпору, собрались в Вршне. Священник остался со слабыми. Он ждал врага перед Врбой. В селе не было ни живой души. Зловеще лаяли собаки, когда солдаты с ружьями наперевес проходили мимо церкви Св. Петка. Затем они сделали охват. Впереди них шел офицер с револьвером. Они вышли как раз на Павла Крстова. Перед человеком в рясе капитан опустил оружие, отдал честь и спросил на нашем языке: "Господин прето, здесь есть партизаны?" Священник подождал немного, посмотрел итальянцу в глаза и ответил: "Нет, их здесь нет".

Однако дела могли повернуться по-другому. Священник знал, что над ними в скалах у вершины скрывается группа вооруженной молодежи, все врбляне: Петар, Углеша, Джордже... Враг не мог их обнаружить. Тем не менее за спокойным выражением лица человека в рясе скрывалась затаенная тревога. Молодая кровь или страх непредсказуемы. Один неосмотрительный выстрел спровоцировал бы ад.

Наконец итальянец из Абации снова отдал честь и повернулся налево кругом. Солдаты пошли за ним. Павле Крстов с облегчением вздохнул полной грудью.

В тот же день неприятель утвердился в Негушах. Весь обмотался колючей проволокой и немедленно объявил: "Организаторы восстания должны сдаться в течение 24 часов. При невыполнении этого приказа начнется возмездие!" Чернорубашечники были готовы к наихудшему: террору, шантажу, расстрелам.

а а а

Йоле Васов был озабочен. Он знал, что появившийся враг готов творить зло. Но он верил, что от успеха вооруженного сопротивления будут зависеть дальнейшие меры итальянской команды в Цетине. Восстание готовилось в тайне и должно было поднять на ноги всю Черногорию. Неожиданность, массовость и решительность удара заставят оккупантов позаботиться об обороне, о собственном выживании. У них не будет времени приступить к широким карательным действиям. Единственную тревогу вызывало кажущееся единство участников восстания. Наряду с коммунистами и многие офицеры бывшей югославской армии были за вооруженную борьбу. Они пони” ли предстоящую расправу с оккупантами как свою моральную обязанность перед порабощенным народом и отечеством. Это их мнение разделяли и интеллигенты, и большая часть сельского населения.

Думая о своем Йоле хорошо знал, что коммунисты имеют преимущество. Они отлично организованы, работают тайно, конспиративно. Но он знал и то, что патриоты безоглядно верят в национальную идею. За ней стоит вековой отпор тирании, от Косова и Милоша Обилича до Караджорджа и тысяч погибших воинов. Национальное героическое сознание, возникшее из постоянных, кровавых сражений, тянуло как магнит. Люди высказывались, открыто, без страха. И не нужно было специально разжигать призывами к свободе всегда ее имевших черногорцев.

Хотя до восстания оставалось несколько дней, в Негушах ощущалось некоторое неверие. Среди патриотов первым был Душан Перов. Ветеран войны и крестьянин, он опасался коммунистов. Он им вообще не верил. Как мы им можем верить, когда ни один из них не думает собственной головой. Они просто не могут, не смеют иначе мыслить, кроме как по приказу из Москвы. А если это так, то мы можем ожидать от коммунистов только зло. Наши головы уже заложены. Моя, комитская, пока еще на плечах и клянусь вам именем святого Петка, они скоро расправятся с нами! Я свою голову не отдал ни австро-венграм, итальянцы меня пока не трогают, и не дам я ее ни этим ослепленным молокососам. Лучше всего было бы, если бы мы их разогнали, пока не поздно. Иначе коммунисты будут злорадствовать над нашими трупами и, что еще хуже, растопчут все, что свято для нашего многострадального народа. Так было и в России.11

Оратора слушали молча. Люди выглядели озабоченно и мрачно, но никто не поверил словам Душана Перова. Большинство, а с ними и священник, были уверены, что Москва поможет Сербии и Черногории, как и всегда, когда им угрожала опасность. "Традиция стирает все политические различия. СССР поддержит пас хоть националистов, хоть коммунистов. Такие мысли и желания имеет каждый патриот югослав!" - заявил Павле Крстов.12

Прибытие карательной экспедиции в Негуши накануне восстания было плохим предзнаменованием. По существу она означала ультиматум. Кто ее привел было известно. В приходе этой военной силы коммунисты обвинили не только настоящих виновных - "зеленашей" но и националистов.

В момент взаимных сомнений и обвинений самым спокойным оставался Йоле Васов. Под его контролем была воя подготовка к восстанию. Благодаря его искреннему отношению к каждому человеку его восприняли и националисты. Даже Душан Перов верил ему. Священник всем сердцем был с Йолой, тем более что он был его близкий родственник. Повстанцев объединяла личность, интеллектуал с твердым характером.

Неожиданное вторжение оккупантов и угроза репрессиями поставили под вопрос подготовленный план восстания. Националисты отреагировали немедленно. "Ни о какой перестрелке с неприятелем не может быть и речи, когда известно, что он ответит репрессиями. Он уничтожит наших отцов, матерей, детей, жен. Сожжет наши дома. Если таи, а мы знаем, что оккупанты осуществит свои намерения, тогда я спрашиваю вас, братья: кого мы будем освобождать? Трупы наших близких и пепелища наших домов? Оказалось бы, что мы сражаемся ради самих себя, за спасение собственной жизни, или же мы боремся за наше общее дело, за свой народ! В этом случае мы бы стали убийцами своих детей, матерей, братьев и оказались бы такими же, как и оккупанты. Наша борьба в данный момент была бы направлена против собственного народа!" - неумолимо закончил свою речь Петар Станков.

"Что будем делать в отношении требований из приказа? Враг ставит условием выдачу организаторов. Тем самым он бросает вызов и открыто ищет столкновения. Любой ценой он жаждет крови!" После таких уверенных слов Павла Крстова среди присутствующих воцарилась тишина. Молчание продолжалось. Наконец его прервал Душан Перов. " Для меня жизнь на условиях, выдвигаемых врагом, не значит ничего. За свой народ я отдам жизнь без слов. После меня не останется сирот кроме старой Планы, брата Йована да двух сестер. По крайней мере, хорошо поплачут за мной. Между тем враг очень хорошо извещен "зеленашами" и знает, кто является организаторов, а также то, что главное слово имеют коммунисты. Они их старые знакомые, через прорезь прицела они боролись за свою идеологию уже в Испании. Фашисты знают о стойкости коммунистов. А поскольку дела обстоят именно так и никак иначе, то для фашистов и десять наших жизней не значат ничего. Судьба наша и всех нас в руках Йола Васова!"

а а а

Сумрак спускался на Негуши. С ним истекал срок требований приказа оккупантов. С ним решалась судьба Негушей, восстания и Йола Васова.

Перед наступлением ночи в казарму к итальянцам вошел великолепно одетый гражданский. Из казармы он не вышел. Враг отказался от возмездия, Негушские дети и старики, но пошли на жертвенник. За них мирно, почти священно, принял смерть Йола Васов.

Старый солдат Саво Лесар ждал смерть в воскресенье вечером. Он стал свидетелем бессмертного подвига. Сила ума оказалась сильнее любой директивы. Победил народный ум.

Прошло немного времени и "черный ворон" прибыл в Негуши. Три карабинера с винтовками ворвались в дом. Не успев сказать ни слова, Павле Крстов был грубо выведен со связанными сзади руками. Его сопровождал плач троих детей и вопли перепуганной жены. Затем его швырнули в машину. При этом он сильно ударился лицом об пол. Боль была ужасна. Лицо с содранной кожей превратилось в бесформенную массу. Кровь заливала усы, бороду, рясу, текла по деревянному полу кузова машины. Автомобиль двинулся в Цетине. Жертву, похожую на привидение, привезли в Богданов край.13

Дорога в ад

Часть Цетиня под названием Богданов край стала самым посещаемым местом во второй половине 1941г.” когда собственно все узнали и о Цетиня и о Черногории. "Паломники", окрыленные верой в свободу, шли на "поклонение" под дулами винтовок, связанные, бессловесные, хотя некоторые и пели "Ой светлая майская заря, мать наша Черногория!" Их положение и песня делали из них фанатиков. Полковник Антонето Риджи передернулся, когда ему перевели песню. Ничего хорошего он не ждал в этих горах кроме самого худшего - смерти.

а а а

Никола Божов, студент, сидел в одиночестве за столом. В Чеканье он задержался из-за одной важной связи, которую он ждал с Чева. В кафане было мало людей. Вместо связного пришел Милисав Мояшев, нуждавшийся гимназист, с карабинерами. От неожиданной встречи оба застыли. У Милисава промелькнули мысли о жестоких спорах с Николой. "Упрямая ты голова, опомнишься, когда будет поздно. Возврата уже не будет. Пожалей, Божо, свою бедную мать! Молодо - зелено. Сопляк ты еще и ничего больше". Старая обида захлестнула его. Хуже всего, что при этом присутствовала Милица. Он не мстил в память о матери. Сейчас Милица была среди мертвых, а он, сильный, оставался среди живых. Милисав вынул револьвер и дал знак карабинерам. Они окружили Николу. Милисав подошел к столу, опустил револьвер и сел. "Никола Божов, свои способности, знания и молодость ты подчинил коммунизму. Кроме него ты ничего не видишь, и меньше всего человека. Из-за своей слепоты ты не смог оценить, что такое оскорбление. Тебе хорошо известно, что черногорцы не терпят оскорблений и никому не позволяют себя оскорблять. Из-за оскорблений бывало и головы летели. Вот и ты останешься без своей. В какой-то момент я вообще избегал тебя, не хотел видеть.

Я помню слова покойной матери. Но не могу тебя простить, не моту. Ты меня оскорбил тяжко, не нужно было тебе это делать перед Милицей, мученицей, гордой старушкой. Ты знаешь, что она осталась без своего Мояша, когда я был еще в люльке, и ты знаешь, что сложил голову за короля Николу. Ты знаешь, что Милица после войны стирала белье и убиралась по Цетинью, чтобы у меня был кусок хлеба. С малых лет меня преследовали горе и бедность. Протест во мне был сильнее всего, даже сильнее инстинкта самосохранения. Смерть отца и страдания матери определили мое политическое кредо. Новую власть я не мог принять, потому что она отняла жизнь у моего отца. Стреляли в него, не задумываясь, без сожаления. Стреляли в Мояша и те солдаты, которые штыками и зубами дрались как дикие звери в сугробах Мойковца. В сочельник и на Рождество, наши православные праздники, не было такой земной силы, которая могла бы одолеть таких воинов. Враг осквернил их праздник, и они озверели. Австро-венгры могли пройти только через их трупы. Мояш не защищал ни себя, ни своих ближних, ни Черногорию. Черногорцы отдавали жизнь без слов, храбро, упорно, ставили ее на алтарь сербского народа. Они защищали путь к отступлению братьям сербам. После самым сильным желанием было то, чтобы королевскую корону объединенных южных славян одел на себя регент Александр. Он мгновенно выгнал со службы настоящего серба и югослава полковника Аписа, а затем и многих офицеров черногорской армии, преданных королю Николе. Регенту нельзя было сопротивляться ни в коем случае. Помощь и двухдневная прогулка по Салоникам перед прорывом давали хорошие дивиденды.III Поэтому смерть отца, насильственная, жестокая вызывает во мне ярость. Это и понятно. А ты?! Где ты? Вы против всех и всего, что родилось в этом народе. С вами согласны только те, кого называют голь перекатная. Они в безвыходном положении, и слова о равенстве, меде и молоке при коммунизме еще больше их разжигают. Этим бедолагам потребуется много времени, чтобы придти в себя. Только тогда они увидят, что их обманули, потому что-то, за что борются коммунисты, не является равенством, а еще меньше процветанием для рабочего, крестьянина, гражданина. Это террор над человеком. Самые страшные формы он принял и здесь в известных и безвестных могилах. Вы олицетворяете собой то же зло, что и усташи в Хорватии. Поэтому знай, что личное оскорбление - это только повод для мести. Истинной причиной являются сотни невинно убитых черногорцев. Вы истребляете братьев как прокаженных. Всех вас нужно уничтожить од единого и без жалости". Ошеломленные люди продолжали смотреть на Милисава, ожидая нового потока слов. Когда же увидели Николу связанного, только тогда посетители опомнились и по одному стали покидать кафану. Последними вышли карабинеры с Николой Божовым и Милисавом.

С вершины Буковицы послышался шум автомобиля. Это был итальянский грузовик с несколькими солдатами в нем. Для арестованного, Милисава и карабинеров нашлось место в кузове. Машина двинулась в сторону Цетиня.

а а а

В одной камере ожидали скорого военного суда Павле Крстов к Никола Божов. Судьба свела их в наихудшем месте. Они размышляли о недавно прошедших днях, о довоенном времени и о том, что их ожидает. А ждали они худшего.

Священник был вскормлен народным духом. Его отец, перьяничкий офицер, признавал только короля Николу и свободу, погибшую на Косовом поле. Из преданности королю и глубоко укоренившейся в сознании идеи об освобождении порабощенного сербского народа вырос суровый воин. Из боев он возвратился домой израненным. Самую тяжелую рану он получил в Волчьей долине, еще молодым парнем. Но она стала и самой дорогой - за нее он получил медаль "Обилича". Второй медали долго ждать не пришлось. Из осажденного Никшича, из крепости Оногошт, вырвались турки, хотели прорвать блокаду. Это были жестокие воины, все отуреченные сербы ("мусульмане"). Черногорцы ждали их в кукурузном поле у крепости. Лучше бы они не выезжали. Тут же раздались боевые крики черногорцев, а затем и топот человеческих ног. Это была лавина, которую никто не мог остановить. Турки не успели даже приблизиться к разъяренным черногорцам, как тут же повернули и показали спину. Сломя голову они бежали назад в крепость. Быстрые ноги спасли большинство. В погоне Крсто прыгнул на спину какому-то гиганту и остановил его. Тот схватил его за руку, прижал к груди, закинул за спину и на закорках притащил в. крепость. Брыкание не помогло пока свободной рукой ему не удалось схватить турка за лицо. Дикая боль в выдавленных глазах заставила турка споткнуться и упасть на колени. Молодой и проворный Крсто легко зарубил его. После этого он получил вторую медаль "Обилича" и гордился от сознания того, что убил турецкого великана, некоего Капетановича. Тогда князь принял его в телохранители и подарил ему ятаган. После этого если бы князь вдруг приказал ему: "Крсто, иди в Негуши и убей отца Нова!", он бы выполнил этот приказ.

Крсто был гордый человек, уважаемый и преданный, но и упрямый. Это ощущала и его семья. Однажды он чинил крышу. Для этого он залез на самую макушку, где соединяются два свода. Дети внизу были заняты игрой. Вдруг он крикнул: "Паво, принеси черепицу из-за дома!" Он сбросил веревку, к которой следовало привязать корзину с черепицей. Мальчик слышал просьбу отца, но был слишком занят игрой. На повторную просьбу он уже ответил: "Не принесу!" С крыши вниз полетел молоток. К счастью он лишь слегка задел мальчика по голове.

Павел воспринял характер отца: он был уважаемым, преданным к упрямым. Даже учеба в семинарии не смогла его смягчить. Еще до войны, как и многие молодые люди, он с симпатиями относился к передовым идеям, социализму, до войны он не чурался и общения с коммунистами. Быстрая агония Югославии его полностью разочаровала. Тогда он был убежден, что организованные коммунисты являются единственной силой, которая может успешно бороться с фашистами. Свой авторитет, сан священника, авторитет сербской православной церкви он использовал для распространения идей коммунизма в негушском крае. Перед восстанием он по призыву Велько Мичуновича дважды ходил в Чево. Близким его соратником был Йоле Васов. Им двигало его самопожертвование. Он предчувствовал характер партизанского движения.

Теперь же как "красный священник" он нес наказание за сотрудничество с коммунистами. Он был подавлен и физически, и морально. Приход в камеру Николы Божова принес ему облегчение. Положение, в котором они находились, сблизило их окончательно.

Никола смотрел, в лицо смерти. Он понимал, что его расстреляют. О смерти он не думал. Его мысли были заняты прошедшими месяцами. Они давили его. Разговор с Павлом открыл ему душу. Перед ним был человек, которому он мог доверять. Это была исповедь:

"Господин Павле, в момент, когда я вижу свой конец, твое присутствие и слова заставляют меня что называется излить душу. Ты поверишь мне. В партию меня приняли молодым человеком, учеником восьмого класса гимназии. Я вступил в нее с верой в лучшее будущее. Даже сейчас я убежден, что мы выиграем войну. Однако идеал, о котором мы все мечтали, и который до сих пор толкает нас на смерть, по-моему, неправильный, не ведет на правильный путь. Вот и я жертва такого пути. Моя смерть - его последствие, я сам жертва мести. Без нее ни одно зло нельзя до конца искоренить. Я ощущаю это на собственной шкуре и согласен с этим. Говорю тебе как старшему брату и хочу, чтобы ты мне верил: и до и после восстания я никого не убил, если не считать стрельбы по оккупантам.

Я никогда не мог себе представить, что по заданию должен буду убить друга, соседа, родственника. Напротив, когда мне дали задание ликвидировать зятя. я известил его об этом в ту же ночь Он убежал в Васоевичи.14 Это не значит, что сейчас бы он после всего, что сделано, отплатил бы тем же. Павле, когда уже дошло до такого, мне некуда было деваться. Никому и в голову не приходило, что такое может случиться. Это немыслимо при нашем гордом характере, традициях геройства и свободы. Это чуждо нам. Такое обращение с человеком ввели иезуиты. Я уверен, что такие меры по отношению к Черногорцам могла придумать только верхушка КПЮ. Ни на мгновение не могу поверить, что такое сведение политических счетов приобрело массовость в Черногории. Я коммунист, но о расовых расстрелах узнал только сейчас, когда мне о них рассказал Милисав Мояшев. У него в глазах сверкала месть.

Я только предполагаю, что речь идет о большом преступлении. Поэтому, Павле, если выживешь, а я верю, что так и будет, будь моим свидетелем. Никого другого не ищи, когда встает вопрос о Николе Божове, кроме моих старых родителей. Скажи им, что не все коммунисты были такими, какими их гребет под одну гребенку директива о "ликвидации буржуазных элементов". Никола не очернил их. Сестра Гордана сразу тебе поверит. Она знает мою душу. Считай мои слова исповедью, потому что завтра меня уже не будет среди живых.

Священник молча смотрел на Николу. Его сомнения в порядочности коммунистического движения становились истиной. Печаль охватила его после того, что он услышал от парня. Перед ним была сильная личность, неиспорченная молодость. Она будет погашена насильно, очередью из "бреды". От этой мысли он содрогнулся, стиснул зубы и быстро встал, вынул из требника крест. Началась молитва, тихая, посмертная: "Господи помилуй. Господи помилуй, Господи помилуй!" Парень уже был на ногах. Из его горла вырвались слова: "Боже, прости мои грехи!" С опущенной головой он встал на колени. Молитва прерывалась судорожными рыданиями.

Священник сократил обращение к Богу. Обеими руками он поднял Николу и крепко прижал его к себе и долго не отпускал.

Скорый фашистский суд был безжалостным. Никола Божов был осужден на смерть и расстрелян в Чипурах. Священника осудили на пожизненное заключение. Павле Крстов, "красный священник", получил 101 год каторжных работ.

а а а

Остров Понца расположен напротив Неаполя. Судно идет к нему несколько часов. Во времена грудастого дуче на Понцу не плавали добровольно. Пассажиров доставляли в цепях. За стенами древней крепости был концлагерь. В нем делили свою судьбу лютые противника фашизма из Италии, Югославии, с Балкан.

Тирренское море было спокойно, когда в декабре 1941г. на Понцу прибыл Павле Крстов. Наказание было длиннее человеческой жизни. Прибывшие заключенные были в основном из Черногории. По сербскому обычаю ссоры и раздела как они разделились дома, так и создали два лагеря на Понце. Одни примкнули к национальному движении, традиционному, корни которого уходят во времена турецкого рабства. Тогда гайдуки и ускоки были единственными защитниками закабаленного населения. Их увековечили народные песни. Когда насильник с Босфора утратил свою мощь, появились новые защитники, продолжившие гайдуцкие дела в организованных отрядах (четах), и их назвали четниками. Другие присоединились к коммунистам, партизанскому движению.

а а а

Национальное движение в военный 1941г. возникло спонтанно. Это был ответ на апрельский крах. Отдельных людей связывало эмоционально сильное чувство защиты попавшего под угрозу национального естества. Они продолжали самое светлое дело своего народа: отпор силам мрака. Величественна и благородна была их обязанность. В ряды движения вступали все слои при значительном преобладании сельского населения. Во главе стояла интеллигенция: офицеры, юристы, учителя, преподаватели, врачи и, обязательно, часть духовенства Сербской православной церкви. Абсолютное большинство составляли сербы. Были и представители других югославских членов народов. Это была мешанина многих предвоенных партий, которых связывал антифашизм и идея англо-американской политической демократии. Значительное присутствие сербских крестьян в национальном движении на территории Сербии, Боснии, Черногории, Далмации и Герцеговины и руководство со стороны офицеров бывшей югославской армии определили его главную цель: национальное движение было за монархию.

В национальном движении были и такие, кому социализм не был чужд. Наоборот, они имели его и в голове и в сердце. В водовороте войны они примкнули к национальному движению, которое давало большие надежды на создание демократии в освобожденной стране.15 Из-за своих иных взглядов многие подвергались гонениям до войны. Эти люди могли получить работу только к глубинке, т. е. их наказывали изоляцией. Кто-то называл их социалистами, другие социал-демократами. И те, и другие или только одни видели социализм без коммунистов, и этим они определились четко, так как во времена всемогущего Иосифа Виссарионовича коммунистом мог быть только тот, хотел он этого или нет, кто признавал единственным политическим средством насилие.

Националисты утверждали, что любят и защищают свой народ. Они старались показать свое уважение к каждому человеку. Однако благородство в войне вещь трудно достижимая. Бешеная черногорская кровь и массовая резня сербов усташами привели их на тропу мести. Ужас охватил Санджак. Те же черногорские четники натолкнулись на территории восточной Боснии на раненых партизан: врача Симу Милошевича и поэта Ивана Горана Ковачича. Они знали, что врач коммунист, а Горан хорват. Но перед собой они видели не врагов, а беспомощных людей, раненых. Они предложили им пойти с ними и убраться из края, где шныряют одинокие бандиты. Известный врач и все еще известный поэт отказались от предложения. На следующий день пришли другие, и смерть оказалась неизбежной.

Из спонтанности возникла открытость, которая больше всего проявлялась в не испорченности сербского крестьянина. Ненависть проявлялась к оккупантам, к каждому врагу, искренность к другу. Она доходила до наивности, которой хватало и интеллектуалам. Скрытые враги, коммунисты, уже в середине 1941г. злоупотребили этой открытостью и искренностью самым подлым образом. Национальное движение в Черногории было предательски обезглавлено. Народ остался в основном без своей элиты. В целом можно сказать, что такой характер, основанный на спонтанности, открытости и добровольности отдельных людей, обусловил то положение, что национальное движение, но имело сильной внутренней организации. Когда-то во главе четников стоял полковник Драгутин Димитриевич-Апис и тайная организация "Черная рука". В мировой войне, которую вели разведслужбы и тайные организации, национальное движение было подорвано. Хуже того - оно осталось в одиночестве. Гордый Альбион с Уинстоном Черчиллем остался пустой надеждой, ложным патроном, а в конечном итоге и открытым врагом.

Национальное движение имело твердую цель: возвращение свобода Югославии. Перед ним были два врага: оккупанты и партизаны. И те, и другие отрицали свободу, идеал человеческого рода.

Оккупанты оказались самыми сильными завоевателями с сотворения мира. На территории Югославии им помогали коллаборационисты, те самые, кто как разрушители Югославии начали свой кровавый пир еще в 1934г. покушением на короля Александра в Марселе. Их лозунг был: "Уничтожить все сербское!" Эти воители "Черного интернационала" игнорировали все правила ведения войны. Они не отличали солдат от мирных жителей, без всякой жалости убивали беззащитных людей. В их руках борец за национальную идею, четник, не считался пленным, и они его зверски убивали.

И все же второй враг был опаснее. Он злоупотребил тем тяжелым положением, в котором оказался сербский народ и уготовил ему ад. В состоянии оккупации сербы были вовлечены в гражданскую воину.IV Скоро против национального движения выступили л борцы "Красного интернационала" под руководством командиров, которые опыт гражданской войны накопили при поражении в Испании, а также отдельных личностей, осужденных до воины на многолетние; заключение в связи с коммунистической и антигосударственной деятельностью. В них кипела месть. Они легко перенесли ее на своих борцов через жестокую дисциплину. Партизаны стали самыми стойкими врагами национального движения. Но одно дело желание, а совсем другое реальность. Уже в конце 1942г. и внутренние и внешние факторы противодействуют национальному движению. Его стали считать самым заклятым противником коммунистов. Четники вели проигранную воину, участвовали в ложных гонках.16

а а а

Коммунисты организовали партизанское движение. Они были членами запрещенной Коммунистической партии. Югославии как части мощной международной организации. Коммунистического интернационала. Югославский коммунисты представляли и защищали его международные интересы. Их действия были тайными, хорошо организованными и финансировались из Москвы. Партийный верх, строго законспирированный, имел уровень политбюро по отношению к центральным органам. Этот неизвестный верх, точнее верхушка, организовала партизанское движение, приняла решение о восстании и, разумеется, по требованию Сталина руководила этим движением, перенеся в него все правила Коминтерна: железную дисциплину и абсолютное послушание. Политкомиссар в подразделении решая вопросы жизни и смерти, а поставленная цель была превыше всего.

У коммунистов была утвержденная цель: разрушение капиталистического порядка в Европе и во всем мире и введение нового, по их мнению, социалистического, который господствует в стране-основательнице - СССР. Коммунисты были приверженцами сталинской идеи насильного освоения мира под лозунгом "освобождения трудящихся от буржуазного ярма".

Однако основная цель в середине 1941г. была заменена защитой колыбели Коммунистического интернационала. На директиву Сталина коммунисты должны были сразу начать военные акции против германской военной машины, поскольку на СССР было совершено неожиданное нападение 22 июня, и в самом начале войны Красная Армия оказалась в критическом положении. Коммунисты без оглядки, послушно приступили к выполнению полученного задания. С большим или меньшим успехом они взрывали во всей Европе немецкие военные эшелоны, коммуникации, уничтожали живую силу. В Югославии приступили к выполнению задания 7 июля или ровно через 15 дней с даты нападения немцев на СССР. Задание было превыше всего и совпадало с конечной целью разрушения старого порядка.17

а а а

С оккупацией в Югославии воцарилось беззаконие. Нацисты выселяли словенцев из родных мест в части, присоединенной к Третьему рейху. Сербы переживали невиданный террор в так называемом Независимом Государстве Хорватия. Все это происходило в период с апреля по июль 1941г. Самой неотложной задачей было любой ценой защитить безоружное сербское население от массовой резни в преступном государстве.

С другой стороны Гитлер не допустил никакой неожиданности, и Сербия из-за своей военной традиции была поставлена под прямое управление Германии. Но Сербия оказалась подверженной и вдвое более строгим репрессалиям, чем какая-либо другая страна в Европе: за смерть немецкого солдата убивали сто, а за раненого немца - 50 сербов. Нацистская машина была точной в службе

смерти.

Но в Сербии уже полыхал пожар! В Крагуевце для расстрела не хватило мужчин, и немцы вывели на расстрел учеников школ, блокировали прибывший пассажирский поезд из Белграда и опять-таки отобрали мужчин. Крагуевец, Кралево, вся Сербия покрылась трауром.V

В Черногории националисты и коммунисты всей силой обрушились на фашистов Муссолини. В момент, когда коммунисты почувствовали, теряют контроль над восставшими массами, они приступили к реализации правила "цель оправдывает средства". С июля по октябрь 1941г. были уничтожены видные люди по всей Черногории, даже если просто возникало сомнение, что они могут помешать коммунистическим намерениям. Обычно их вызывали якобы на переговоры о дальнейшем ведении восстания, чтобы точно обеспечить их приход. Коммунисты злоупотребляли чувством патриотизма этих людей. Все они уже были обречены на ликвидацию по заранее подготовленным спискам. Лишь кое-где верх брала человеческая совесть или родственные чувства, и племянник предупреждал дядю, товарищ товарища.18 Но в Чеве, например, сын посылал на смерть отца, старика и храброго солдата балканских войн и первой мировой войны. В Черногории был посеян страх и негодование. Трагичность события не поддавалась оценке, так как в суровые времена человек и свобода являются наибольшими ценностями. Теперь, в 1941г., братья дрались как собаки. Почему?! Из-за чего?! За кого? За Сталина и Коминтерн, за власть над миром, за террор над человеком! Это безумство Черногория никогда не забудет.

а а а

Великая Койова Кнежевич и сейчас рассказывает о дне, когда она возвращалась с никшичского рынка домой в село. Ее сопровождала дочь Милева, девочка. Сквозь сильное завывание ветра, когда они оказались в горах, из-под земли слышался человеческий стон. Ребенок остановился и прислушался. "Мамочка, мамочка, ты слышишь?" Женщина, покрытая черным платком и с мешком на спине, уже услышала стон несчастного. Подавленная горем, она тихо сказала ребенку сквозь плач: "Не оглядывайся, родная моя, поспешим домой. Тебе показалось. Это ветер воет с Крнова". Невинный ребенок не должен был знать ужаса. Этот ветер воет и сегодня. Звук человеческого стона беспрерывен. Только в зимние холода, когда выпадает снег и прекращается ветер как раз на Богоявление ясно слышится голос. Он зовет к себе человека.

а а а

Сегодня, если заходит разговор об освобождении страныVI, о свободе вообще, лицемерно и пусто звучат слова одного из творцов ужаса в ЧерногорииVII нынешнего сторонника той самой демократии, за которую национальное движение боролось целых 4 года: "Тале Пила шел другим, белым путем, сонным, девически белым, через долину и сумрак. Солнце, садившееся за гору, стреляло тонкими красными лучами. Тянется к нему тонкий осинник, стрекот кузнечика и новая жизнь, в которой он безвольно погряз. Однако теперь он верил в нее, как когда-то верил в другую, которую он гнилую и грязную оставил за собой. Об этой новой жизни новый человек, конечно, скажет неслыханные слова".19

Новый человек действительно выразился неслыханно. Я среди югославов, народа восточной Европы, и китайцев и среди любых других людей нового человека запомнили и по новой жизни, и по неслыханным словам. Новый человек представлял собой силу, для которой человеческая жизнь не значила ничего. Неслыханные слова свели свободу ко лжи, а новая жизнь означала ад. Человек стал рабом.

а а а

После падения Италии свобода пришла и на Понцу. Чернорубашечники быстро вскочили в два катера и исчезли с острова. Лагерники, теперь свободные люди, приспосабливались, кто и как умел. Большинство образовало группы по писаному или неписаному распределению на националистов или коммунистов. Павле Крстов и в лагере, и сейчас после него оставался в стороне. Он не попрекал ни тех, ни других. "Я пастырь Сербской православной церкви. Церковь архиепископа Савы Неманича была и остается самой прочной опорой сербского народа. Она оформила его духовно, принесла культуру вообще. Я предназначил себя на служение этой церкви, всем существом я принадлежу своему народу, разделяю его судьбу и поэтому я здесь. Эта связь стала неразрывной с момента, когда я взял в руки святой крест. Под небом нет такой силы, которая могла бы оторвать меня от него. Крест - самый сильный символ сербского народа. Тот, кто напал на сербский народ, напал, прежде всего, на святосавский крест, или иначе - тот, кто напал на святой крест, напал и на сербский народ. Они неотделимы. Когда не будет креста, не будет и сербов. Это знают преступники и правде всего уничтожают святосавский крест, убивают владык, духовенство разрушают храмы, превращают их в конюшни и мусорные кучи. Сербские православные священники - это подвижники своего народа. Они не записываются в историю, их записывает история многострадального сербского народа!"

В лагере обессилел и умер учитель Драгашевич. Сын, молодой человек и коммунист, был рядом с отцом. Он не мог ему помочь. Теперь он просил священника похоронить его отца по церковному обряду. Павел выполнил свой долг. Сын плакал, захлебывался слезами.

Ведь он оставлял отца на чужбине, в наихудшем месте. Священник безуспешно пытался его утешить.

После выхода из лагеря группа людей, в которой находился и священник, двинулась в Фоджу.20 Для того чтобы добраться туда нужно было два дня, а целью было Адриатическое побережье, и переезд на родину, и эта цель была очень далека. Надежным единственным средством путешествия по суше были собственные ноги. Они шли параллельными дорогами. Ночь застала их в Ариане, которую они скоротали в заброшенной казарме. Разместились они по углам, кто у дверей, кто под окнами, Если прижмет, то легче будет убежать. У них еще был черствый и как гарь черный хлеб. Они взяли его из лагерного склада. Ходьба пешком утомила их, и люди быстро уснули. Наступила тишина, лишь поскрипывали оторванные окна под напором налетавшего ветра.

Группа продолжила путь на заре. Она легко обошла Ариано и вышла на дорогу к Фодже. На дороге не было ни живой души. Перед выходом они наметили маршрут. Им придется осторожно двигаться по главной дороге, не доходя до Фоджи свернуть направо, обойти город с южной стороны, а затем направиться к Бари. В группе были молодые люди. Они быстро и легко шли по ровной дороге.

За день до того они прошли через Неаполь и видели неприкрытую радость, хотя народ все еще побаивался сброшенной власти страха. Лагерники тоже с опаской шли вперед. Перед ними была неизвестность, а Фоджа была перекрестком.

После часа ходьбы послышался шум мотора. К группе на большой скорости приближался грузовик. Все спрыгнули с дороги. Невидимые они увидели грузовой "фиат", нагруженный вещами. Прислонившись спинами к кабине, в кузове сидели несколько пассажиров.

Впечатление было такое, что эти люди убегали. У лежавших в кювете возникли сомнения. Опять послышался шум мотора. Теперь и лагерникам стало ясно, что в Фодже что-то происходит.

Решение было принято, и группа направилась в горы. Когда нужно, и камни становятся проходимыми. Они сами жили в горах и привыкли к камням. Дорога уже была под ними, когда послышался шум. Из Фоджи подходила колонна военных машин. На всех была свастика. В то же мгновение людям стало понятно, что положение полностью изменилось, они стали беженцами, объектами охоты. Теперь оставался день, а может несколько часов, и они попадут в лапы к немцам

На следующий день южнее Дачи была схвачена группа людей со священником. Под дулами эсэсовских автоматов группу отвели в Фоджу. В закрытых фургонах ее отправили в Германию.

Состав с людьми, схваченными, в южной Италии тащился два дня, пока, наконец, не остановился на короткое время в одном месте. Снаружи слышались возгласы на итальянском языке, а это значило, что они все еще были в Италии. Обессиленные люди нетерпеливо ждали. Кто-то грыз оставшуюся корку хлеба. Большинство ожидало, что получат, по крайней мере, воду. Вечером заскрипели тяжелые двери фургона. Железные ролики тяжело проворачивались. Вооруженный итальянец просунул внутрь голову и спросил, говорит ли кто-нибудь на его языке. Все посмотрели на священника. Он подошел ближе. "Вы остановились на промежуточной станции за Миланом. Скоро вы продолжите путь в Германию. Сейчас вы можете еще бежать", - взволнованно и тихо говорил итальянец. "Вон там", - он показал рукой на покрытые лесами холмы и горы - " там Швейцария. Эта тропа вниз ведет на свободу. Не теряйте времени. Немцы могут прибыть каждую минуту "- закончил итальянец свою речь. Он хотел им помочь. Священник вернулся в вагон. Он рассказал людям, что у них есть шанс для побега. Наступило молчание. После мучений на Понце и ареста у Фоджи они никому не верили. "Это ловушка. Они хотят, чтобы мы спустились вниз, а потом перестреляют в кустах!" - сказал Милош Вукотич, почтовый служащий из Цетиня. Предложение не было принято. Тяжелые двери снова закрылись.

Ожидание продолжалось. Наконец послышались крики, лающая речь, беготня у вагона. "Хальт! Хальт!'' выстрел, второй, очередь. Транспорт взяли под охрану эсэсовцы.

Дорога вела в ад. Ситуация в вагоне становилась все напряженнее. Люди уже три дня были без воды и пищи. Надежда на то, что где-нибудь в Италии он добудут воду и пищу, не осуществилась. Они были оставлены на произвол судьбы. При переезде через Австрию людей охватила паника, они стучали по стенам вагона, громко кричали. Но никто не появлялся. Голод возобладал полностью. А к нему присоединилась смерть, люди тихо умирали, в первую очередь самые слабые. От гниения, вони мочи и пота обессиленных людей распространялся ужасный смрад. С момента отъезда из Фоджи шел шестой день. Ужас овладел вагоном, а люди превратились в зверей. Острыми кусками жести они резали своих мертвых товарищей и ели человеческое мясо, других рвало. Изможденные, они не имели сил помешать людоедству. У каждого была своя беда.

Тяжелые двери товарного вагона открылись только на седьмой день. Выжившие выходили, держась, друг за друга, на четвереньках. От мертвых исходил тяжелый запах. Эсэсовцы не подходили, выкрикивали на расстоянии и с презрением смотрели на привидения. Перед ними был город смерти Бухенвальд.

Женская блузка

Апрельское солнце не очень щедрое в Негушах. Гасит его ловченская высота. В военный 1941 год оно потемнело, скрытое облаками.

Наступал рассвет. В окне дома приходского священника послышался легкий стук. Сначала проснулась попадья. Увидев за окном группу солдат, она в страхе вернулась в комнату. Разбудила мужа. Он быстро поднялся, выслушал тихие слова супруги и знаком отправил ее в другую комнату, где спали трое детей. Священник быстро оделся и на всякий случай положил револьвер во внутренний карман пиджака. Затем он открыл входную дверь. Послышался внятный шепот: "Мы из морского полка в Боке, Которской. Поручик Милосавлевич!" - сказал главный. "Ты из Сербии?" - спросил священник, "Да, отче, из Кумодража у Белграда". "Прошу вас, входите! - " обратился к военным священник. Их было пятеро. Солдаты вошли в дом. У дверей застенчиво топтался молодой парень. "Сними шинель, солдатик!" крикнул Павле Крстов. "Должно быть ты из хорошей семьи?!" "Как сказать, господине. В Азбуковице, где есть и глина и Дрина, которая нас регулярно затопляет, как и у вас, среди этих камней, никто, даже природа, не смог отнять у нас чувство уважения к другим. Это особенно относится к уважению пожилых людей". "Я хорошо знаю твой край, солдатик. Мой товарищ по Сараевской духовной семинарии Миладин Рачич был из Узовницы. Лето мы проводили на Дрине около Любовии".

Солдаты отложили оружие, сняли ранцы и подсумки, а потом и шинели. Поручик, уже раздевшийся, мягко взял священника под руку и отвел его в другой конец комната. Слышался только шепот. Хозяин несколько раз кивнул головой в знак согласия. Тогда поручик повернулся к солдатам, строго посмотрел на них.

Те вскочили со стульев. Поручик решительно скомандовал: "Задерживаемся здесь на короткое время. Дорога ведет нас в Цетинье!"

Появилась и хозяйка. Она спустилась по лестнице и поздоровалась с гостями. Поручик протянул ей руку. Затем последовал легкий стук каблуков его сапог и ответ: "Поручик Милосавлевич!" Солдаты встали с мест. Их взгляды остановились на хозяйке. Попадья была молодой и красивой, с черными волосами, красиво обрезанными на высоте подбородка. На нежном лице, покрытом бледностью, выделялись два карих глаза. За тонкими губами блеснул ряд Красивых зубов. Женщина была стройной, привлекательной. Она спустилась со второго этажа, а солдатам показалось, что она сошла с неба. Никто из них, даже ее муж, не представляли себе, что эта хрупкая женщина в течение почти всей войны станет матерью не только своим детям, но и каждому солдату.

Женщина подошла к плите, разожгла огонь и поставила чайник. Солдаты снова сели за стол и на кушетку. Поручик сел рядом с хозяином. На лице у него были заметны беспокойство и озабоченность. Оставшееся время прошло за едой. "Наша война на море закончена. Корабль мы затопили в бухте Тивта. Мы не должны были допускать такого поражения. Югославская армия имела достаточно и людей, и оружия. Военно-морской флот при таком изрезанном побережье был сильным для любого врага. Но самое главное - мы были преданы королю и отечеству. Предательство в авиации и наземных войсках, их быстрое разложение нас не обескуражило. Кто успел, тот выплыл из пучины. Если бы мы доплыли до Александрии, мы присоединились бы к англичанам в войне на Средиземном море. И мы на эсминце "Загреб" приняли решение плыть. Но тут неожиданно появилась итальянцы. Наверное, все-таки кто-то рассказал им о нашем положении. Честь отчизны и югославской армия запятили офицеры Милан Спасич из Белграда и Сергей Машера из Горицы. Серб взорвал и себя и внутренности корабля, а словенец спокойно и, отдавая честь флагу, затонул вместе со своим военным кораблем. Гордость королевского флота не попала в руки врага. Отче, я, заявляю вам, что у нас был шанс, это почувствовал бы любой враг, в том числе и немцы. И те несколько залпов, которыми мы обменялись с итальянцами, были успешными. Фанатический патриотизм Машера и Спасича вдохновляет всех нас снова встать на ноги. Неприятеля мы вышвырнем, в конце концов. Да помогут нам Бог и Святой Никола!" При последних словах у поручика задрожал голос, а в глазах появились слезы.

Подали чай. Хотя он и был горячим, выпили его быстро. Поручик встал, взял свой ранец и поднялся с хозяином на второй этаж. Вернулись они без ранца. "Подъем, ребята!" - сказал он вполголоса. Солдаты быстро оделись, попрощались с хозяевами. Поручик поцеловал у попадьи руку. Затем он схватил священника за обе руки и привлек к себе. Они по-братски расцеловались.

Дети еще спали, когда супруги вернулись в комнату. Они выглядели озабоченно. Поручик оставил им на хранение знамя полка, и с этого момента оно разделило судьбу семьи священника.

Некоторое время знамя оставалось в ранце. Когда в Негуши пришли итальянцы, молодая женщина вынула знамя и обмотала его вокруг своего тела. Только на ночь она снимала его.

Война полыхала в Европе. Гитлеровские солдаты стояли под Москвой. О сопротивлении в Югославии было известно мало. Больше всего говорили о столкновениях между четниками и партизанами, между которыми шла беспощадная война. Борьба с оккупантами была менее важна. И те, и другие знали, что итальянцы должны будут уйти. В Негушах о "зеленашах" никто не смел даже заикнуться. Неожиданно вражеское радио объявило о падении Москвы.21 Местные выродки вместе с чернорубашечниками организовали праздник. Музыка гремела до глубокой ночи. В следующие дни священник не выходил из дома. Вековая опора - Москва - погрузилась во мрак. От боли он плакал, как и 6 апреля. После несколько дней плакала и его семья, когда его отправили в концлагерь.

Пришла еще одна зима. Дети голодали, над ними нависла смерть, молодая мать продала, прежде всего, дорогие вещи, а затем и необходимую одежду. Потом она стала перешивать старые платья ходила и обменивала их за несколько килограмм муки. На рынок она ходила в Котор. Тяжелый путь проходила пешком. Спускалась по крутым скалам Ловчена, шла козьими тропами. Из Котора у подножья скалы, от небольшой электростанции открывается вид на это ущелье почти вертикально. Голову нужно закидывать далеко назад, поверх торчащей серой скалы и стены древнего города. Своим видом и высотой этот пейзаж наводит страх. Этот ужасный путь, который могли преодолеть только ловкие ноги, молодая мать проходила и зимой и летом. Троих детей нужно было спасти от голода.

Наступило Рождество. Прошел год после поражения Италии. У женщины больше нечего было продавать. Дети остались без последней корки хлеба. В великий христианский праздник, день радости для всех, а для детей больше всего из-за рождественских подарков, женщина плакала, охваченная печалью и чувством безысходности. Дети молча смотрели на нее и ждали, когда мать сообщит им о приходе Рождества, Божич-Баты. Они все-таки надеялись на его приход. И, о чудо - в дверях появился Божич-Бата. Он был одет в черногорскую одежду. Человек вошел и громко сказал: "Христос родился!" Неожиданный приход гостя взволновал молодую мать, заплаканную, в тоскливых мыслях. Она поднялась и посмотрела замутненным взглядом на пришедшего. Она узнала его, ее лицо озарилось, и она тихо ответила: "Воистину родился!"

Дети поднялись и с надеждой смотрели на человека с сумкой в руке. Он подошел к столу, спокойно опустил сумку и вытащил из нее большой каравай хлеба, круглый сыр, кусок сушеного мяса и апельсины. Детские взгляды остановились на душистых ярко желтых фруктах. Человек взял три апельсина, подошел к детям и поцеловал каждого из них. Затем он опустил им в руки по апельсину. "Спасибо, спасибо!" - откликнулись детские голоса. На ребячьих лицах засияла радость, а молодая мать поцеловала гостю руку.

Рождественский подарок был больше, чем подарок - это было спасение от голода, голодной смерти, и оценить его можно только теми незабываемыми ощущениями, которые врезаются в память и остаются в сознании до конца жизни. Рождество 1943г. оказалось прекрасным для них благодаря заботе Петра Станкова, особенно когда он сказал им, что их отец вернется к ним жив и здоров, дети с большим наслаждением съели свои апельсины, детские крики заполнили дом.

Петр Станков, родственник священника, старался ободрить молодую мать, которая его внимательно слушала. "Знаю, дорогая, что тебе тяжело. Но ты должна вытерпеть. Я здесь и помогу тебе, насколько смогу. Сейчас важнее всего, чтобы Павлу было хорошо, если так можно выразиться. Худшего он избежал. Он в концлагере на каком-то острове вблизи Неаполя. Итальянцы не злодеи, поэтому лучше, что он там. А здесь тяжело и будет еще хуже. Кто знает, как бы сложилась у него судьба, если бы он остался здесь. Зная Павла, я уверен, что, в конце концов, он присоединился бы к четникам. А их коммунисты ненавидят до безумия. Если бы могли, уничтожили бы их до единого. У меня впечатление, что четники для них только препятствие. Они намереваются уничтожить все сербское на этой земле. Речь идет о сумасбродном замысле. А когда под вопрос ставится и само имя сербское, то с Павлом Кротовым не может быть разговора. Или он остановит проказу в негушском крае, или умрет. Больше того, я скажу тебе такое, о чем ты и понятия не имеешь. Хотя он перед восстанием всеми силами помогал коммунистам, они обманули его. Он был им нужен для агитации среди народа. Потом они все взяли в свои руки, и он им стал больше не нужен. Они посчитали, что он будет им мешать, и избавились от него. А может быть есть и другая причина: они побаивались Павла. Главное, что твой супруг схвачен по доносу коммунистов. На всякий случай они подстраховались. Для него лучше, что так случилось. Если бы он остался здесь, то, скорее всего, кончил бы как священник Пейович из Грбля. Его нашли зверски убитым в одной расщелине на Ловчене. Как мне рассказала Киче Лукреция, из Грбля его увели партизаны Четвертой черногорской бригады. Убили его только потому, что он носил бороду, был священником. Они хорошо знали, что чудом спасся от болгар в Македонии, спрятавшись у родственников жены в Грбле. Он ни во что не вмешивался, а кончил жизнь не по-человечески.

Судя по всему Павла Крстова хранит Всевышний. Дорогая сноха, со мной такого не будет. Те, кому я помогал до войны и помогаю сейчас, вынесли мне смертный приговор. Сейчас они меня не убьют, так как я им нужен. Убьют, когда выиграют войну!" Петр сжал губы и большим и указательным пальцем левой руки прижал глаза. Он подумал о своих трех детях, замолчал со вздохом. Женщина продолжала внимательно смотреть на этого человека. Его слова испугали ее. Она ущипнула себя за правую, а потом за левую руку. Это был не сон. "Неужели они сделают это с Павлом, который из-за них голову клал на плаху?! Он отдал им все, что им нужно было: пишущую машинку, бумагу, два костюма, таз! Я сама их тут прятала и кормила, отнимая последнее у моих голодных детей. Кошмар!" - почти в ярости говорила женщина. Петр успокаивал ее: "Сношенька, заботься о детях и надейся на возвращение Павла. Скоро он будет здесь".

Человек поднялся, взял сумку и одел шапку. Дети вскочили с кушетки, подбежали к дорогому для них существу и повисли у него на руках. В один голос ребята закричали: "До свидания, дядюшка Петре!" Он снова поцеловал их. "Всего доброго, детки, прощайте!" - были его последние слова. Женщина поцеловала его руку. Мужчина в черногорском наряде исчез за порогом дома. Дети больше никогда не видели своего Божич-Бату.

В середине года пришел неизбежный черед шелковому знамени. Голод детей был сильнее данной клятвы. Молодая женщина сняла его с себя и окропила слезами. Плакала она и о судьбе своего мужа, которого увели далеко в неизвестное.

Перед капитуляцией Италии на рынке в Которе, были обменены на муку и растительное масло три красивые женские блузки: голубая, белая и красная. Их тайком взял итальянский солдат и тут же ушел домой.

В аду

Этерсберг, гора чистого воздуха, о чек говорит и само название, покрытая густыми лесами, была привлекательна для прогулок, освобождения от жизненных забот, размышлений. Недалеко находится Веймар. С весны до глубокой осени по тропинкам, откосам, под кронами столетних деревьев гуляла Веймарская молодежь, целые семьи, любители природы, старики, философы. Все наслаждались веками нетронутой природой, бесконечной тишиной, прерываемой стрекотом кузнечиков, гомоном птиц и бормотанием ручьев. Все дышало свободой, и природа, и человек. Зимой Этерсберг оставался в одиночестве. На нем воцарялась стужа.

На полянке под большим дубом, с которой открывается вид на Веймар, сиживал в свое время, погруженный в мысли, и Иоганн Вольфганг фон Гете. Здесь он набирался сил для великих дел. На этой поляне он обдумывал свои мысли, формировал понятие о человеке вообще, о том, что свободу нельзя ничем заменить: " Слово “свобода” звучит так красиво, что без него нельзя обойтись, даже если бы оно означало заблуждение!" Гете поправил Гегеля. Однако его потомки думали иначе. Для них свобода действительно была заблуждением. Насилие было для них истиной.

Вместо леса на Этерсберге в 1937г. возникла пустыня. Лес был вырублен. После уничтожения природы началось уничтожение людей. Гомон птиц и журчание ручьев заменили удары бича и человеческие вопли. Нацисты построили на Этерсберге фабрику смерти - концлагерь Бухенвальд. Свое название он получил по вырубленным букам. Из всего ландшафта был оставлен только дуб, под которым сидел Гете. Какая дьявольская ирония! С огромной кроной, видимой издалека, он сопротивлялся разгулу дикости вокруг себя. Он бдел над заключенными, прибывавшими со всей Европы.

Концентрационный лагерь Бухенвальд занимал площадь свыше двух квадратных километров. Весь комплекс был окружен колючей проволокой под напряжением. Но нацистам было этого мало. Через каждые двести метров стояла сторожевая вышка. Наверху, на высоте около 10 м, менялись день и ночь до зубов вооруженные эсэсовцы. За проволокой, с внешней стороны лагеря, лагерь мучений охраняла мрачно известная эсэсовская дивизия "Мертвая голова", логово зла и птица не могла перелететь, а тем более сбежать из него измученный человек.

В Бухенвальде царила смерть. Вначале она уносила ежедневно от десяти до ста человек, а позднее это число возросло до нескольких сотен, а к концу войны и до нескольких тысяч. День был превращен в ночь. Заключенных убивали папками, прикладами, в специальных камерах, вешали, сжигали, морили голодом.

а а а

В сентябре 1943г. в Бухенвальд привезли и Павла Крстова. Несмотря на изможденность, он увидел перед собой хорошо вооруженных эсэсовцев: на входе, вверху слева и справа на вышках. Над воротами висели часы. Они измеряли страдания днями, месяцами, годами. Многим они вообще не были нужны, их жизнь была коротка. Насильник настроил их на минуты, часы. Редко кто думал о спасении. Оно стало недосягаемым. Нацистские часы издевались и над заключенными, и над их спасением.

Под часами висели две картины. На левой был изображен человек в элегантной одежде с чемоданом в руке. На правой был нарисован тот же человек, но в тюремной робе, согнутый от изнеможения. Священник узнал себя в изможденном человеке. Нацистское природоучение к нему не относилось, зло уже раздавило его. В его глазах витал призрак смерти.

Пройдя главные ворота, священник оказался на апель-плаце, месте переклички. За ним стояли деревянные бараки с узкими проходами между ними. Перед ним был город призраков. Он еще не успел прийти в себя от первых впечатлений, как его швырнули в дезинфекционное отделение. Он оказался в ваннах с голодной и теплой водой. Затем его постригли и побрили, бороду не оставили. От итальянцев они получили данные о "красном священнике". Ему дали одежду с обозначением. Это была пижама, сшитая из плохого хлопкового полотна с сине серыми полосами. На голову дали кепку из того же материала. Вместо туфлей он надел деревянные башмаки, которые обдирали коку с босых ног, поэтому их нужно было обвязывать тряпками. И, наконец, он получил самое важное - на левой стороне пижамы, на груди, был проставлен красный треугольник с буквой "J " в середине, обозначением югослава. Под ним был нашит номер: 32665. Он заменял человека, его никому не нужную жизнь. Священник стал меченой вещью, политическим преступником. К людям с красным треугольником относились хуже всего.

Павле оставался в карантине несколько дней. Когда он поправился, его перевели в барак. Он делил свои верхние нары с еще тремя заключенными. Как политическому преступнику ему согласно правилам полагалось самое худшее место работы - каменоломни.

В Этерсберг пришли холод, снег, низкая температура. В бараках было холодно, в каменоломнях леденела кровь. При температуре -20°С работа означала смерть. Одежда из тонкой материи нисколько не защищала. Изнуренные люди умирали тихо, во сне. Десятки их оставались на снегу, не проснувшись. Это продолжалось изо дня в день. Из-за массовой гибели в каменоломнях их прозвали "людьми, идущими в небо". Самые сильные могли выдержать два или три месяца. Павле выдержал на "пути в небо" почти три месяца.

Судный день настал, он был холодным, декабрьским. Снег покрыл землю и камни. Затем наступили холода, и снег заскрипел под ногами. Ветер причинял измученным людям еще большие страдания. Сделанные из тряпок рукавицы приклеивались к камням вместе с ладонями. Но боль не ощущалась. Холод давил на мозг, склеивал ноздри. Движения были замедленными. Люди спотыкались, падали, а холод уносил их в вечный сон. В какой-то момент Павле спрятался от ветра. Укрытием была небольшая стена. Здесь не было ветра, и его свалил холод, он провалился в сон. Сон унес его далеко от кошмара, в село на Врбу, во времена его детства.

Десятилетний мальчик только что вернулся из Негуша. Мать растапливала печь, чтобы испечь на противне кукурузный хлеб. За домом в пристройке блеяли овцы, козы. Они вдали выгона на пастбище. Пастух опаздывал, и они блеяли все настойчивее. Мальчик снял с себя принесенные вещи и шерстяную сумку. Он взял сухарь, отломил большой кусок сыра и молча выскочил из дома. На старом дворе он поднял один камень и вытащил обрез. Настоящая винтовка была слишком длинной, и он укоротил ей приклад. Гаро, немецкая овчарка, чуть не прыгнула ему на плечи. Она виляла хвостом и умилялась от счастья. Мальчик отодвинул деревянную загородку с пристройки, и овцы рванулись к выходу. Успокоились они только, когда налетели на собаку и, как по команде, побежали к долине "Скалы Змаевича".

Мальчик с ружьем в руке и сильной собакой не боялся никого, даже зверей, если бы они угрожали стаду. Оккупантов он ненавидел. Охотнее всего он выстрелил бы в них, так как они отправили его отца и брата в Венгрию, в лагерь Больдогасон. С тех пор от них не было вестей. Старшего брата он не застал в Черногории, так как тот учился в Стамбуле.

Мальчик со стадом прошел "Скалы Змаевича" и вышел на дорогу к Котору. Перед ним находился Крстац. Здесь оккупанты построили склады с продовольствием и амуницией. Снизу начиналась колючая проволока и шла до вершины Штировника. Склады охранял отряд солдат. Мальчик со стадом наткнулся на первую стражу. Он прижал к телу обрез, который называл по-немецки "штуц". Только он хотел пройти мимо, как перед ним вырос огромный усач в синей униформе. Он пристально смотрел на мальчика, потом заме

SEMA.RU > XPOHOC > РУССКОЕ ПОЛЕ > МОЛОКО >