Bastardi di Mosca

РУССКИЙ ЛИТЕРАТУРНЫЙ ЖУРНАЛ

О проекте
Проза
Поэзия
Очерк
Эссе
Беседы
Критика
Литературоведение
Naif
Редакция
Авторы
Галерея
Архив 2004 года

BASTARDI DI MOSCA

СВОЛОЧИ МОСКОВСКИЕ

Для приведения в движение всех вещей нет ничего быстрее, чем гром. Для ввержения всех вещей в беспокойство нет ничего более подходящего, чем ветер. Для высушения всех вещей нет ничего более сухого, чем огонь. Для успокоения всех вещей нет ничего более спокойного, чем озеро.

Китай. "Книга перемен" (ХII - YI вв.)

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

МИДАС-ИНВЕСТ

Случилось раз, в рождественские поры одного из лет, что волоком влекли в пучину революций кондовое российское столетье, зима запривередничала - что баба на сносях.

Накануне Японской войны это было, только канунов тех никто не считал - за год, за два ли до нее, а быть может, и в самый девятисотый год оно было. Почешет мужик бороду на печи по поздней январской зорьке, зевнет до изворота скул, глянь за окошко с лукошко, а там все стаяло до землицы. Еще зевнет, накрывая ртище крестным знамением, - ан и другая зорька - вечерняя.

Только и успения у него - первую зорьку кашей заесть, а вторую щами захлебать.

На другой день нагонит холодов, наледит наледи - и ну мороз под венцами в избе трещать, детишек стращать. Да такой, что бабам в хлев приспичит камни каленые таскать и ведра с горячей водой. Чтоб скотину не подморозило. Вот нужда была, думает мужик. Че ей будет, скотине-то?

А еще денек минет - так снежище валом повалит. Ох, и снежище! Никола-угодник кунгурские края жаловал снегами исправно - будь его какой вятский купче за хорошие деньги подрядил, но вот чтоб такое... Соседнюю избу едва видать, ну а вторую-третью застило - что в тумане.

То вдруг ветра, то дождь заморосит. И снова вдругорядь - тепло, мороз и снеги пушистые. А то раз громыхнуло в небе - да с молоньей! Спаси Христос!

Ждали светопреставления. Выспрашивали у Федунка, юродивого, урожденного безруким, что у церкви на паперти сиживал. Скажи, Федунок, пошто Господь на нас прогневался, аль не угодили чем? Угодный Вседержителю урод закатывал глаза под темя, скорбно тряс бородкою и нечто молвил с пеной и слюной, что звали истолковывать мать его, Федунью. Та причитала: ждите бед, но светопреставления не будет, что небо наземь не порушится, что земли не разверзнутся и что Судный День покуда не настал.

Вослед крещенью погоды подошли привычные, утешились миряне. Днем было солнечно да хватал мороз за щеки, ночью же, когда выйдешь по нужде на двор, тревожно от соприкосновения со студено-звездной тайной мироздания.

Кунгурские края - предгорные Уралу. Обрывцы по-над темной и широкой речкой Сылвой светлы от берез и проступающих известняков. Залюбуешься как хорошо, с полдюжины оттенков белого - от серебристого до радужного с бирюзой. Хороши, оно верно, да только не в ночи. В ночи вся эта белизна приобретает свой седьмой отсвет (даром что число святое) - зловещий, в ночи она - мерило темени. И то, что от природы цветом наделено, обращается во мрак и бесцветье. Ночью по зиме - все только луна и звезды, да бело, черно и тени...

Бывший околоточный надзиратель, перебравшийся с отставкой из города в края родные, Клементий Ксенофонтов возвращался со дня ангела от любезной своей сестрицы Татьяны Демидовны. Гулянье было долгое и хлебосольное - и полагалось ему заночевать в доме шурина, да все чаще спесив становился Клементий в сильном охмелении. Поскандалил с шурином из-за политики.

Клементий шурину твердил, что Россию надо через крепкого мужика становить, через хваткого и зажиточного, а тот ему все поперек - не выйдет и баста, у нее, дескать, другое нутро, не таковское. Община одолеет. Да и религия наша не поощряет дерзновений - что духовных, что физических. От немощи и убожества мы, стало быть, лапотники, потому всяк сверчок знай свой шесток. Неча за немцем-то гоняться - разве за ним угонишься... Он и мордой поглаже, и станом покрепче, и сознанием разумнее. А главное, Россия - страна морозная, а на морозе люд все дружка к дружке жмется.

А сам был справный, шурин-то: любил зимой на троечке - чтоб у босяков на виду. Но пройдоха был и спорщик несусветный. Бывало, сам подначит - да за живое норовит задеть собеседника, а как получится оно - так и довольно заблеет себе в козлиную бороденку.

Уговорил Клементия, что свезет его наутро, опохмелив винцом шампанским, на тройке своей до дому родного в селе Серга, что в осьми верстах от его хутора. Только повздорили они с шурином круто. Проломив ударом дюжего кулака боковину у дубового стола, Клементий кинулся вон из избы, на ходу накидывая шинель и портупею с клинком. Своротил с дверного косяка планку (саженный был мужик Клементий Ксенофонтов). Только и слышал вместо прощания, что дурнем его обозвали.

Вот и подался до дому напрямки, по неглубокому насту. С горки на горку, благо месяц был яркий. Версты две поспевал ходко, покуда на парах от шуриновых настоек. Чу - стал морозец за щеку покусывать. Да и не морозец, а морозище вовсе. Уж куда хладостойкий был Клементий, но и его пробрало, даже со спины стало прихватывать.

Во хмелю оно не думалось, а тут сомнения подкрались - мороз в загривок, а они в голову. Поворотить к шурину? Уж больно силен мороз-то. Да и снег вон уже за голенища лезет. Нет, негоже ему на попятную. Клементий хоть и во гневе и в винном упоении, а решено ж-таки: ноги его там более не будет.

Вон с этого пригорка до другого - с полверсты, да как бы не увязнуть в лощинке между ними. Минут пятнадцать ходьбы, кабы не по снегу. А там дальше лесок, тоже крутояристый, темный...

Вот уже и лесок. Летом здесь хоженка есть - в просеке, что тянется по лесу версты на три и выведет почти прямиком на родное село. Тропка эта шибко не битая, по ней летом народишко на покос ходит или по ягоду, ну а зимой никем не торена.

Месяц был ему попутчиком, катился по-над вершинами дерев у просека, беленя белое и почерняя черное. Хмель уже вышибло давно - по крутой-то ходьбе да с приморозью. В голове стало ясно, а на душе тревожно.

Знал Клементий за собой, что норовист был не в меру, что горяч бывал до самозабвения и ума большого не нажил, но ведь за то и любим. И не было ему равных окрест в кулачном бою, а девки торопливо уводили взоры из-под его вороного присмотра. А жилушкой-то взял он от прадеда, отставного гренадера, бивавшего неприятеля в суворовских кампаниях и долее ста лет топтавшего землицу. Среди нерослых поселенцев предуралья порода Ксенофонтовых выделялась редкой статью. "Жеребчик справный," - завистливо посмеивались в сторону Клементия неприхотливые в обиходе тутошние мужичонки.

А отчего тревожно-то? Час-полтора хорошего ходу - и дома он, велит жене налить анисовой настойки для согрева. Что за тревога-то и откуль? Страх был ему неведом чуть не с детских лет. Да только именно оттуда - из далекого детства - и пробудился в нем этот диковинный страх. "Придет серенький волчок..." - вспомнилось, как мать склонялась над колыбелькой меньшого братца.

Густо обступавший его лес раздался и открылся на поляну, широко сползавшую вниз по косогору. Осередь нее стояла большая ель с опрокинутой на снег тенью, и тут у него ломонуло в груди: что-то не то в лесочке, не один он в нем. Кому-то еще в нем не спится. И звуки слышны - чу... как будто...

Клементий поправил на себе ремни, щелкнул в ножнах рукоятью клинка и стал корпусом поворачиваться вспять - как в тот же миг метнулась ему на грудь огромная тень со снега. Вскинул руку чтобы охраниться, в нее и вцепились могучей хваткой волчью челюсти.

Вожак! - мелькнуло в голове. Падая на снег, он увидал еще с пяток летевших на него теней из леса. Те заметно отстали от первого волка, но в несколько прыжков и они здесь будут.

О, черт! Ему никак не удавалось вытащить клинок, примятый в снегу под бедром, а сверху на нем уже сидел огромный зверюга, стремившийся к его глотке и не дававший ему подняться. Клементий судорожно пошарил по снегу рукой, и, не найдя рукояти, саданул что было мочи, целя большим пальцем волку в глаз. Зверь скульнул и разжал челюсти, и этого Клементию хватило чтобы катнуться вбок. Когда он дотянулся до клинка, второй волк уже повис у него на ноге.

Артельно работают! - смекнул Клементий и, вырвав из ножен палаш, рубанул им подлетевшего третьего зверя. Удар пришелся вскользь и почти не ранил его, только клочья волчьей шерсти взвились в лунном сиянии. Вторым ударом он рассек брюхо волку, вцепившемуся в его ногу. Секунду волк не чуял боли, потом отвалился и свернулся, как ожегшаяся гусеница, скуля и зализывая выпавшие кишки. Клементий еще успел подивиться, как от горячих потрохов зверя изошел парок.

Спаси, Пресвятая Богородица! - взмолившись встал на ноги. Вожак попятился было в сторонку, будто почуяв опасность, но в то же мгновение вновь напал на него, схватил клыками руку, сжимавшую клинок. Напади тут другие волки - и маневр бы удался, но те медлили, опасливо кружа и скаля зубы, поводя носом в сторону разрубленного собрата.

Чудом устояв на ногах, Клементий изловчился, перехватил клинок в левую руку - да жаль замаха не получилось, и волчище увернулся от удара, выпустив захват. Второго взмаха ждать не стал, матерый. Тогда Клементий снова перехватил клинок и стал им размахивать, со свистом рассекая воздух вкруг себя. Потом он, раскручивая клинок над головой и оглашая лес диким ором, сам пошел на них.

Волки дрогнули и стали отступать. На виду у них он изрубил в куски зверя с распоротым животом и кинул один из кусков стае. Стал выходить на поляну, лицом к волкам - спиной к поляне. Уже в полсотне шагов от них и переведя дух, он видел, как волки терзали изрубленные останки своего несчастного собрата. Теперь самое страшное было позади и можно было вложить клинок в ножны. Клементию показалось, что вожак и еще один волк подались было в его сторону, и тогда он на всякий случай исполнил еще два взмаха сталью с посвистом.

Подале от этого жуткого места. Он миновал поляну, проваливаясь в снегу, хрипя сердечным хрипом и приговаривая: "Спаси, Пресвятая Богородица, спаси, заступница!" Выбежал на продолжение просека по ту сторону поляны и бежал целых полверсты, увязая в снегу и раня пальцы о наст, покуда не упал без сил.

Клементий узнал вожака. Волки были не из здешнего леска, а пришли сюда оголодав - за кабанами, поди, надеясь подобрать кого похилее. Их привел сюда вожак, у которого позапрошлым летом Клементий с двумя высокими полицейскими чинами из Перми, большими аматерами охоты, ранили подругу и отобрали волчат. Волки в ту весну порезали телят у селян, сначала одного, а через день еще двух да с коровкою. Выпал случай устроить прежнему начальству редкую охоту. Вызнали у догадливых людей, где их логово, изучили место - и давай гнать волка.

Вожак, спасая подругу и детенышей, раза два выходил на сидевших в засаде стрелков. Объявится из-за куста - и нет его. Те ружья вскинут - и ну палить по этому кусту, пока с него все листья не собьют. А волк тем временем в другую сторону метнется, никаких флажков не разбирая. Кинется чуть не в ноги охотничкам - и айда туда же в чащобу к лешему.

На той охоте сопровождавший городских полицмейстеров уездный урядник жахнул картечью по дрогнувшим кусточкам с испугу, а там мужик был из загонщиков. К вечеру и помер. Ушли волки в тот раз. Только не занимать упорства Клементию, месяц спустя снарядил мужиков на облаву. Волчицу пристрелили, когда она волчат выводила уже из нового логова, необжитого, сами мужики, а волк и в тот раз ушел. Клементий еще подсумок охотничий потерял на том месте, где они волчат забрали.

Не взялся ли теперь волчище мстить Клементию? Давненько волки в здешних краях на людей не покушались. Вишь ты, и винного перегару не остереглись. Ну, да ничего. Напрямки осталось полпути, версточки три-четыре. Второй такой напасти случиться не должно, не осмелятся волки. Заступись, Николай-угодник! Кабы хвори только не вышло от их покусов, а то брешут, будто у волков тоже бешенство случается.

На этой мысли он почувствовал что-то неладное с рукой. Волк успел ухватить его за обе руки, только правую он поранил несильно, потому что впился зубами в обшлаг, где двойное сукно, - чуть достал. А вот левая рука была прокушена изрядно и сильно кровоточила. Ею тоже пришлось закрываться от зверей, рвавшихся к его глотке. Пальцы слиплись в крови, но кровь не запеклась - сочилась густо. Волк, должно, жилу задел.

Клементий обмотал разорванное над запястьем место платком, прошитым жениными вензелями, крепко его стянул - но так, чтоб не обморозить вовсе, - судорожно глотнул побольше воздуха и двинулся вперед. Надо поспешать. Прихрамывая, черт его дери. Досталось и ноге. Эфес клинка, который на ходу придерживал обыкновенно левой, он твердо сжал в правой. Хоть и не с руки, а все ж верней. У них - зубы, а него вона что найдется.

Сапог был разорван, и в него забивался снег. Мелочи. Да и до дома уже рукой подать. Добрести бы до опушки этого леска, а там бы он хоть кубарем скатился с пригорка - и через общинное поле вдоль любезной Сылвы - до следующего пригорка. А оттуда - аккурат верста. А то бы и по ней пошел, по речке-то родной. Зимой по ней - аки посуху.

Мороз проник в измокшее исподнее и студенил спину, заступая место испуга. Теперь бояться вовсе нечего. Сколько их было, волков-то? Штук семь их было, а то и более.

Ба! Клементий понял, что влез в чащобу. Видно, сбился с просека, приняв за него какую-то прогалину. Поганое дело - надо идти вспять, да навстречу опасности. В груди снова засвербило и затревожило. А руку-то перемотанную чутка вроде прихватило...

Высокие густые ели плотно обступали его вкруг прогалины и стояли без единого шелоха. Потрескивали на морозе то там, то тут березы. Дерева уходили макушками в неживое лунное свечение. А внизу была темень кромешная.

Нет, не посмеют больше волки напасть на него... если только их вожак и вправду мстить ему не взялся за убиенную свою подругу.

А ведь была у Клементия Ксенофонтова одна любимая присказка - и та про волков. Дескать, по волчьим законам живем, но и оно нехудо - чтобы сильному дорогу дать. И демократия и социализм - все от лукавого, который немощь к силе приравнять норовит. Ссыльный студент однажды в городе сказал ему, что это социал-дарвинизм и ницшеанство, но тем только озлобил Клементия.

Идти надо. И где ж она теперь, дорога-то его? Кругом ни зги - и в темени той волчьи глаза ему мерещатся. Да мерещатся ли? На руках кровь, во рту кровавая слюна. Эх, нет больше моченьки от волков по сугробам бегать. Клементий сделал несколько шагов и снова сел на снег - отдышаться.

Тут его и подкараулила судьбинушка. Видно, шли поотстав за ним волки. Не решались заново напасть, покуда он не сел истомленный. Всей сворой кинулись из-за ели ближайшей. Огромный шерсти ком, когтистый и клыкастый, навалился на Клементия своей безмерной массой. И сколько ни пытался он вызволить клинок из ножен - ничего не выходило. Пристыл клинок к ножнам на волчьей-то крови. Отереть бы его - как зарубил тогда волка у поляны...

И не было силушки порвать ту волчью кровь, ровно сам дьявол прилудил оружие к ножнам. Что же вы? Я ж вашенский! - хотелось крикнуть ему, да не моглось. Не уберегли Клементия ни Никола, ни Богородица, ни золотой кресток на шее. Бил он кулачищем куда-то в волчье месиво и давил их не разбирая, только скоро и вовсе обессилел. Сомкнулись волчьи клыки у Клементия на горле. Сомкнулись - и рванули. Почуял в свой предсмертный час, как струей забилась кровь его. Погиб! От этих серых тварей погиб! Ох, и негоже ж так помирать... И привиделся ему образ Настеньки, женушки дорогой, и детишек, что ждали его домой к утру...

- Маменька-маменька! Тятя зовет! Тятя меня звал! - запричитал невесть с чего проснувшийся среди ночи ребенок. Накрыв зевоту крестным знамением, мать подошла к детской кроватке и стала тихонько поглаживать малыша по головке. Двое других, постарше, спали на печи. Осенившись повторно, мать вернулась на перину досыпать. И у самой на душе что-то недужно было.

Открытие головного офиса компании МИДАС-ИНВЕСТ было осыпано пресс-фейерверками - что ночь на Рождество. Газеты и журналы делового профиля, финансовые разделы толстых "weeklies" и многочисленные телевизионные "деловые вести" (а вкупе с ними и "пустые страсти") сошлись во мнении, что событие это эпохальное. Этому здорово и зримо шедшему в гору финансовому центру давно уже следовало обзавестись офисом попрестижней, ведь истина гласит: встречают по одежке.

Новая контора МИДАС-ИНВЕСТа шедевром зодчества, безусловно, не была, но не была и архитектурным ляпом. Руководство фирмы выбирало из четырех проектов: пусть это будет что-то новое, но в ряду особнячков прошлого-позапрошлого столетий, которыми изобилует Моска между Бульварным и Садовым кольцами. Новая штаб-квартира расположилась недалеко от Сретенки - в лабиринте старинных переулков, которых никто никогда не переименовывал и не переименует по причине их малозначительности.

Каких-то два-три года тому назад все эти зданьица-музеи охраняли скорбный труд госслужащих, скрашиваемый именинными чаепитиями и знаменуемый прибитием очередного крысенка с помощью мусорной корзины. Теперь же озадаченный курьер, силясь отыскать на здешних стенах искомую номинацию, грустил и терялся в названиях банковских структур.

Места эти были респектабельные и для инвестиционно-брокерского дела вполне подходящие. Здешние особнячки, прежде немощные и убогие, скинули с себя мерзость запустения, в мановенье ока обросли атрибутами процветания - медными дверными ручками и табличками - и накрылись стильными цинковыми тазами-крышами.

Сами сотрудники МИДАСа запустили в прессу легенду о том, что босс нашел здесь в прошлом году бриллиантовую запонку. Случилось это во время романтической прогулки из корейского ресторана "Пхеньян" (старожилам более известного как кафе "Истра") до станции метро "Тургеневская". Вот босс и решил, говорили, что это доброе предзнаменованье свыше.

Когда в российских телепекарнях по горячим следам выпекали в эфир первые блины-репортажи и блины-сюжетики об открытии нового офиса МИДАС-ИНВЕСТа, официальная церемония едва перешла в банкетную часть и ее участники имели возможность видеть себя на экранах. (Для пущего удобства и создания атмосферы "он-лайновости" в залах были расставлены телевизоры.)

Босс учтиво беседовал с весьма влиятельным лицом из свиты Анатолия Чубайса, который, формально засвидетельствовав свое присутствие, заторопился по государственной нужде. Поспешность эта - при всем ее стремительном изяществе - оставила по себе образ королевского пуделя, который несколько минут томился нервно, потом отметился у надлежащей березы - и был таков. Эфирность пребывания вождя реформаторов как бы компенсировалась этой затянувшейся беседой с его приближенным.

Уловив во взгляде босса принуждение, на выручку ему пришла пресс-секретарь МИДАСа Ольга Болотова:

- Вам факсимиле, Клим. - И одарила человека из команды Чубайса взглядом, полным неприступной любезности.

Это была поздравительная телеграмма от одного из их соратников по фондовому бизнесу. Клим Ксенофонтов озабоченно свел брови и развел руками - извините, дела.

Ольга Болотова умела, что ни говори, оказаться рядом в нужный момент. С поправкой однако на то, что в интимном смысле оставалась недоступной. Оно же до известных пор придавало отношениям босса и подчиненной статус особой корректности и взаимного благоприятствования. Клим даже сказал ей однажды в шутку, что в один прекрасный день она защитит его от пули. Тогда она, впрочем, ответила как-то двусмысленно. "Или наоборот," - улыбнулась в ответ.

Климу нравилось думать, что самое интересное он откладывает на десерт. Начавшись около года тому назад, когда он принял ее на работу, их подчеркнуто формальные отношения балансировали на грани перехода в любовные. Он не торопил события. В Ольге было все от роковой фемины - и многое в пользу того, чтобы такой переход состоялся однажды в молниеносно короткое время. Совершенная спортивная фигура и диковинное сочетание каштановых веснушек, спокойных синих глаз и темных кудрей. Если не считать того, что она была незаменима в деле.

Пару месяцев тому назад он узнал, что все эти достоинства успели затмить мозги одному из самых способных его парней, фондовому брокеру от бога. Сначала мальчишку поманили движением ресниц, а потом бедняга получил под дых и заключил три проигрышных сделки кряду. За что и вылетел из фирмы. Жаль, конечно, мальчишку.

Знай Клим тогда о причинах случившегося, вполне вероятно, эта участь ожидала бы ее, а вот парня бы он пощадил. Внешне Клим не допускал неуставных отношений в коллективе. Но задержка с получением информации дала обратный эффект - пробудила в нем самом сильный интерес к ней. Он не считал себя семьянином, хотя и был женат, и не бегал от любовных авантюр, просто в последнее время был очень занят для этого.

Брокерский дом МИДАС-ИНВЕСТ был ведущим участником растущего российского рынка ценных бумаг, и нужно было успеть сделать очень многое, пока идет становление этого рынка, а удача им сопутствует.

- У нас, кажется, в программе знакомство с тем типом, - напомнил Клим, откомандировав ее взглядом к большому брюнету, видному размерами и манерами, выдававшими иностранца. - Так ты говоришь, его рекомендуют люди из CS First Boston'а?

- Да, но в общем это его инициатива. Мне говорили - где он, там пахнет нефтью.

- Ну, нефтью и у нас скоро запахнет, - уверенно сказал Клим.

- И деньгами. Поверьте моей интуиции, босс.

- Хорошо. Веди сюда этого прохиндея.

Воспользовавшись своей фразой, как опытная манекенщица подиумом и оставив на фуршетном столике бокал с шампанским, Ольга прошла через центр их зеркального зала для приемов, приводя в движение скрипучую механику остиохондрозных загривков. В черном с блестками вечернем платье - значительно выше колен - она была неотразима, обворожительна - и все что угодно из словаря синонимов. Янтарный скорпион со стороны сердца был единственным ее аксессуаром.

- Афродита! - прошелестел по залу чей-то внятный комментарий.

Человек, с которым она вернулась к Климу, имел осанку и фактуру настоящего финансового туза. Это был большущий "бразильеро" лет сорока пяти - со смоляными кудрями до плеч и доверчивыми глазами ребенка. Неплохая упаковка, - подумал Клим.

- Алан Сааведра, - представился он с помощью переводчика, одаривая Клима лучезарнейшей из улыбок. - Я всего лишь маленькая присоска на одном из щупалец фондового спрута. - И двумя тостыми пальцами, большим и указательным, изобразил - какая он присоска.

Подружись с ним, с таким можно иметь дело, - читалось в глазах у пресс-секретаря. Исполнив ритуал, она подмигнула боссу (буду поблизости) и оставила их вдвоем.

- Мне говорили о вас много лестного, Клим, - продолжил он, меняя тон на более серьезный. - Если не считать того, что упоминается о вашей фирме в Financial Times. В прошлом году, помнится, в газете Guardian, я прочитал интересную статью о доблестных русских брокерах и о вашей фирме - и понял, что мне просто позарез нужно познакомиться с вами. Вы здесь лидер фондовой отрасли, настоящий маркет-мейкер, и у вас огромное будущее. Я вам завидую - вы сейчас в самом центре вселенной. Меня всегда привлекали люди с большим будущим.

- Делаем что можем, - жестко сказал Клим, стремясь остановить поток славословий, однако собеседник намека не понял. Он восторженно вскидывал брови к потолку, отчего его круглые детские глаза неожиданно хитро прищуривались:

- Вы в самом начале пути, это здорово! Да, мне всегда нравились люди с большим будущим. Знаете, это целая философия - и довольно прагматическая. Чем больше запас перспектив у людей, которые тебя окружают, тем больше будущего и у тебя самого, тем дольше ты проживешь... и вообще - ведь никому же не придет в голову заряжать аккумулятор от карманной батарейки... люди со слабым вольтажом мне неинтересны. Я, если хотите, энергетический вампир, ха-ха-ха. Вы смотрите нынешние мультсериалы? Нет, конечно же...

Сааведра не выдерживал серьезного тона, и человек проницательный мог бы заметить, что причиной тому далеко не джин, которого он успел отпить изрядно. Этому большому бразильеро было что-то очень нужно от Клима, он казался непрофессионально суетливым. У Клима же в тот вечер было великое торжество, и он не примечал деталей. Сааведра картинно отбрасывал назад толстой пятерней маслянистые кудряшки, и досужее недоумение могло избрать своим предметом вопрос о том - локоны ли его засалились от жирных ладошек или же все случилось наоборот. Его английский клокотал и булькал где-то глубоко в гортани, словно там у него варилась обжигающая похлебка из восторженных слов, с которой он не знал что делать - то ли ее проглотить, то ли выплеснуть на собеседника.

- Знаете, Клим, я вот что скажу. Колумб сделал большую ошибку, поплыв открывать Америку. Ему нужно было открыть Россию.

- Но ведь Россию не нужно было открывать, разве нет?

- Нет ничего банальней, чем думать подобным образом. Простите. Даже если она и была открыта, ему все равно следовало открыть ее повторно - и сообщить об этом миру, ха-ха-ха-ха, - он забулькал еще истошнее. - Я же решил исправить ошибку Колумба. Я открыл Россию. Она совсем другая, чем я думал. Прежде я думал, что ее населяет популяция бородачей с коровьей рефлексией, но когда приехал сюда, то понял, что здесь просто масса энергичных людей. Очень энергичных и приветливых людей.

- Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать, - подсказал Клим.

- О да, это метко сказано. - Его ладонь, откинув со лба кудряшки, на миг осталась поворошить в волосах. - Так вот, я сожалею...

- ?

- Я сожалею о том, что столько сил и средств растрачено в поисках иных горизонтов.

Клим, кажется, догадался, куда он клонит. По информации от Ольги Болотовой, из последних событий на рынках капитала, было создание двух инвестиционных фондов, ориентированных на Юго-Восток. В размерах привлекаемых средств, по меркам их рынков, не было большой экзотики (100 и 200 миллионов долларов), она была в названиях. "Перламутровый Дракон" и "Лама-фонд" - так, кажется, они назывались.

Сааведра будто бы считался блестящим знатоком глобальной конъюнктуры вложений, имел непревзойденный нюх. Мог с закрытыми глазами ткнуть в точку на глобусе и указать отрасль, куда можно с выгодой инвестировать крупный капитал. Считался спринтером - ничего долгосрочного, предпочтение только коротким деньгам. Выбирал из того, что дает скорую, а лучше мгновенную отдачу. Специализировался на работе с новыми рынками.

Получив эту информацию накануне вечером от пресс-секретаря, Клим заметил, что в таком амплуа неизбежны большие риски. Как этому типу удается убеждать крупных инвесторов, людей осторожных, впрягаться в его телегу? Ответ неожиданный: исключительно благодаря личным качествам. И связям, которыми он обзавелся исключительно благодаря личным качествам. Человек этот никогда не был в пасынках у фортуны. Исходные позиции: маклерские операции, мелкий брокер где-то на фондовой бирже в Аргентине. Разбогател и перебрался в Америку. В Аргентине ему сопутствовала кличка Муравьед. Имелось в виду, что своим длинным языком он слизывал все, что плохо лежит. Алан - американизированный вариант его настоящего имени, Альфонсо Сааведра.

Клим был уверен: не расспроси он о послужном "бразильеро" поподробнее, Ольга оставила бы без внимания эти детали. А спроси он еще - и у нее нашлось бы кое-что про запас. Таких пресс-секретарей, как Болотова, поискать. И все же в талантах ее был некий подвох. Что же в них было дурного? Возможно, дурного и не было, только его мысли в последнее время не сходили с орбиты вокруг ее талии...

Клим знал, что за непринужденной болтовней Алана Сааведры кроется зондаж возможностей покупки большого пакета акций нефтяной компании ДЕЛЬТАНЕФТЬ. Компания эта только-только создавалась и должна была оперировать в Коми, в Тимано-Печорских местах. Нефтегазовые залежи, которые вверялись ее попечению, обещали столько баррелей нефти в год, сколько хватило бы, чтобы залить ей половину Европы.

МИДАС-ИНВЕСТ взялся в роли андеррайтера за размещение крупной части ее акций. Занимаясь главным образом куплей-продажей ценных бумаг, МИДАС-ИНВЕСТ был по определению финансовым центром, рассчитывая максимально долго оставаться неспециализированной структурой и совмещать брокерство, расчетно-клиринговую и частично депозитарную работу. В условиях еще не оперившегося российского рынка ценных бумаг им это неплохо удавалось. Однако структурное формирование рынка уже шло полным ходом, и "гарвардские доброхоты" уже вовсю чеканили в России регистраторов, депозитарии и т.п., поэтому нужно было делать выбор. "Всех денег не заработаешь, - наставлял своих сотрудников Клим Ксенофонтов, - но что?" "Но к этому надо стремиться!" - отвечали те ему хором.

- И что же ваши новые горизонты? - Клим поторопил Сааведру с его преамбулой. - Давайте конкретно, Алан. Что вам от меня надо?

- Отлично. У меня большой опыт работы с нефтяной отраслью в последние несколько лет. Мне приходилось сотрудничать и с "Шевроном", когда они бурили новые дырки в земной коре в Новой Гвинее и Казахстане. Впрочем, у них всегда хватало собственных денег.

- Значит, Колумб уже открыл и то и другое, - улыбнулся Клим.

- Ха-ха-ха-ха-ха! - Сааведра разразился горловым клокотанием. - Здесь все начинается заново, это интересно.

- И много новых нефтяных компаний, - Клим щедро улыбнулся в ответ, как он один только и умел - ровняя большим пальцем пышный ус.

- Мне кажется, мы уже начинаем понимать друг друга. Хорошо, речь пойдет о компании ДЕЛЬТАНЕФТЬ. На Западе есть люди, готовые инвестировать в ее акции, и я их представляю.

- А у вас губа не дура, - сказал Клим и, приметив, что переводчик затруднился с переводом фразы, выразил сожаление о том, что им не суждено было встретиться месяц тому назад, когда в МИДАСе искали подписчиков на эти акции. На самом деле все решения имели предварительный характер, ну да пусть это будет большой уступкой с их стороны, когда этот бразильеро перейдет к уговорам.

Сааведра мотивировал интерес со стороны потенциальных инвесторов стремлением провести "разведоперацию". Что-то вроде засылки инвестиционного зонда. Но тут же, впрочем, оказалось, что люди, которых он представляет, готовы купить целых двадцать процентов ДЕЛЬТАНЕФТи.

Клим присвистнул:

- Это невозможно. Квота на иностранцев - всего пятнадцать процентов от общего объема эмиссии. И главное, уже есть кандидаты, которым ДЕЛЬТА и регулирующие раздачу собственности ведомства вряд ли смогут отказать.

Собеседник откинул со щеки вороную прядь:

- Но у вас ведь уже накоплен опыт посреднической работы. В том числе и с первичным рынком. Вас-то мне и рекомендовали в этой связи. А главное, - добавил он после паузы, - я не умею быть неблагодарным.

ДЕЛЬТАНЕФТЬ, похоже, многих сна лишила. Чем же она так хороша? Этот лоснящийся фрайер из-за океана не первый к ней подступается. Уж лучше бы местные власти с ГКИ спустили ее иностранцам под инвестиционный тендер, а то ведь так и лезут со всех сторон со взятками. Клим Ксенофонтов не был чистюлей, но и грязнулей не хотелось быть. Да и дело оно непростое: стоит найти взяткодателя поприятней - так он же тебя и заложит, в случае если гешефт вдруг сорвется.

Один из знакомцев Клима, аналитик брокерской конторы ГРАНТ Андрюша Гальперин, сказал недавно, что через два-три года все это будет стоить в двести раз больше. Клим рассмеялся ему в лицо. Брехня это все, конечно. Какие там двести - и в десять бы разков хорошо, и не через два-три года, а лет через пять бы. Он и его фирма сумели бы извлечь из этого монету, на то они и профессионалы. Клим был человеком действия, а не фантазий, и не любил заглядывать слишком далеко вперед, не говоря уже о том отрезке вектора, где может прекратиться и его собственная линия. Не терпел ни философов, ни футурологов, говоривших путано и рассуждавших наперед о судьбах человечества.

В беседу Клима и Сааведры ворвался джазовый проигрыш. Это приглашенный на открытие новой штаб-квартиры МИДАСа диксиленд исполнил несколько тактов из популярной мелодии - чтобы овладеть вниманием присутствующих. К микрофону подошел похожий на попугая толстячок, в котором многие узнали Брындина, имевшего отношение к Профессиональной ассоциации участников фондового рынка (ПАУФОР). Он деловито постучал в микрофон, дважды сказал в него "г'аз-два-тг'и" и испуганно отпрянул, когда зафонило. Он немного картавил и даже умышленно форсировал свое сходство с вождем пролетариев.

- Товаг'ищи! - Он по-ленински выпростал вперед руку, заложив другую за пуговицу жилетки. -Г'еволюция в фондовом деле, о необходимости котог'ой так долго говог'или бойшевики, свег'шилась, товаг'ищи! Была у 'исы избушка лубяная, а тепег' вон она какая. - Он раскинул руки и рассмеялся мелким бесом. - Господа, мне выпала бойшая честь сообщить вам, что это не пг'осто отг'ытие нового головного офиса гог'ячо 'юбимой нами фиг'мы. Не пг'осто. У ее 'юбезного г'уководитег'я сегодня день 'гожденья. Кг'им, Кг'имушка, поздг'ав'яю! И дай-ка я тебя 'гасцелую! Доггая тебе лета! - С этими словами он бросился Климу на шею. - Такие атаманы-богатыг'и, как ты, и возг'одят Г'оссию. Г'ыцаг' ты наш пег'воначайного накоп'ения капита'а!

Климу в этот день исполнилось тридцать пять. Ему не хотелось связывать эти два события в одно, чтобы не чувствовать себя бенефициантом, но Брындин расстроил его планы. Именинника обступили и стали долго говорить по очереди и хором, какой он хороший. Когда Клим сказал Брындину с упреком, что не хотел афишировать своего дня рождения, тот отшутился:

- Что ты, стаг'ик. Пусть 'юди знают. И пусть их совесть заггызет потом, что пг'ишли без подаг'ка. Пусть будут чувствовать себя в доггу пег'ед тобой. Ты ведь 'юбишь, когда в доггу пег'ед тобой...

Он был мастером двусмысленных острот, этот Брындин. Что он имел в виду, этот черт шелудивый? Что-то же он имел в виду...

Окруженный толпой, Клим показал Сааведре в корректной улыбке, что их разговор завершится, как только схлынет волна поздравлений.

В этот момент раздался невероятный треск. Вместе с осколками большого настенного светильника со стены посыпалась штукатурка. Чтобы осознать причину происходящего, публике потребовалась секунда. Затем еще одна - чтобы пуститься в панику. Боже, это же автоматная очередь!

Клим первый пришел в себя и властно призвал к спокойствию. Но стрельба продолжилась. Сыпались разбитые окна, на пол рухнуло большое интерьерное полотно дорогого художника. Стреляли поверху. Публика зашарахалась по сторонам, сбивая друг друга и сшибая столы, а потом повалилась дружно на пол. Клим без всякого достоинства последовал за всеми. Он лежал на полу в каких-то объедках со стола, созерцая перед собой толстый зад своего начальника охраны Тихона.

Черт! А оператор-то с телевидения все это снимает, гад, не боится! Клим дернул Тихона за штанину, показывая на оператора, но тот отмахнулся: погоди, вот пальба прекратится, тогда и разберемся. Климу вдруг стало отчаянно стыдно, что люди увидят все это по ящику. Стыдно и за себя и за всех этих придурков с их бесстыжими секретаршами. Вон и Сааведра старательно отползает к выходу из зала. Черт, как противно визжат все эти дамы в вечерних туалетах! Сраму-то сколько...

Бар Международного пресс-центра и клуба "Москва" - заведение неприметное и непримечательное, со скучным деловым интерьером. Стекло, пластик, металл, - все, что создано для блеска и стерильности. Внутри довольно тускло, стены голые. В нем не было окон, поскольку это сугубо внутреннее помещение, но так ли нужны были окна первому этажу отеля "Рэдиссон-Славянская" - за скудостью картин окружающей природы? Впрочем, окрестные городские ландшафты не так уж и плохи: монументальный дореволюционный ансамбль Киевского вокзала с дебаркадером, скверик, облюбованный цыганами, Москва-река и мидовская высотка за ней.

Бар этот хорош был тем, что в нем не встретишь ни местных мафи, ни кочующих от безделья международных рантье (наполнявших другие пищеблоки отеля). У последних было бесчисленное множество подвидов, нанизанных на единый архетип - большие деньги, - а первые все похожи друг на друга, как юные дауны.

Берту Маслоу были одинаково противны и те и другие, поэтому, посещая московские рестораны, он выбирал из тех, где их не было. Выбор был невелик, но бар МПЦК "Москва" был одним из таких мест.

Он бывал здесь довольно часто, и если не считал себя завсегдатаем, то только потому, что ему была противна сама идея - быть завсегдатаем какого-нибудь заведения в России. И все же своим его здесь считали другие.

- Ты видел его? - Берта тронула за плечо знакомая рука. Это был Тим Уокер из московского отделения агентства "Рейтер". Берт равнодушно кивнул: видел. Тим подсел к нему за столик и жестом привлек внимание бармена.

- Ну, и как тебе Большой Болтун? Ты ведь его раньше так называл, разве нет? Не делай длинного лица, мне говорили.

Журналистика превратила Тима Уокера в очень информированного сукина сына. Профессионализм ему подобных пристрастен и существу вещей скорее предпочтет явление, а реальным фактам - слухи и трепотню аналитиков.

Он говорил о Горби - первом президенте русских за всю их тысячелетнюю историю, завершившим свое недолгое президентство грандиозным развалом Советской России. Пару минут тому назад Горби с немногочисленной свитой вышел из комнаты переговоров компании PBN, глава которой Питер Некарсалмер и основал пресс-центр "Москва".

- Так его называла Кимберли. - Берт выразительно посмотрел на Уокера.

Берт слегка приподнял тяжелые плечи: слушаю, продолжай. Его статика и непроницаемость были способны провоцировать к высказываниям любого, кто был в более низкой весовой категории. Что уж говорить о таком тюбике со словами, как Тим Уокер, на которого было достаточно чуть нажать - и он вывернет перед тобой все свое содержимое. Берту давно уже успела надоесть шутка по поводу собственного этого свойства - что ему пошло бы работать дознавателем в ФБР.

- Ладно. Вижу, ты сегодня не в духе. - Не успев сесть, Тим уже поднимался из-за стола. - Я только хотел сказать, что не только вороны способны оставлять следы на темени у Великого Горби. Время его изменило. Он здорово сдал в последнее время. Старику изо всех сил приходится строить хорошую мину при плохой игре. Как ты думаешь, он жалеет, что затеял эту свою перестройку? Он ведь толковал о новом мышлении, мире без войны и конфронтации, а вместо этого породил кучу конфликтов на границах России.

Берт равнодушно кивнул.

- О'кей, умолкаю. Вижу, ты кого-то ждешь. Кто она? Блондинка? Брюнетка?

- Лысая. А когда в парике, то блондинка. - Берт улыбнулся Уокеру: отстань.

- Я знаю. Наверняка та русская, с которой тебя видели в последнее время? Ну-ну, чего ты сердишься...

Тонкогрудый и весь какой-то словно увитый в веревку, Тим Уокер проворно переместился к стойке и, получив свое пиво, стал оглядывать редких посетителей. Ему свело щеку в самодовольной усмешке. Уокер в тот момент воспарил к небесам от ликования. Навязчивая проницательность - возможность задеть за живое и обнаружить тайное знание о собеседнике - была единственной его возможностью утвердить себя в этом мире.

Берту же стало ясно, что его отношения с Ольгой приобретают очевидный характер. Хорошо это или плохо - еще предстоит выяснить. Впрочем, так вопрос не стоит. Вопрос стоит иначе. Чем все обернется, когда обнаружится, что он стал ведомой стороной в этом романе и каково ему будет справиться с ролью покинутого любовника? Ведь он уже не мальчик...

Долгие годы в его жизни ничего подобного не случалось. Были приключения, были и увлечения, но только не это.

Семь лет тому назад господь странным образом призвал к себе Кимберли, с которой Берт прожил счастливо целое десятилетие. Ее автомобиль был раздавлен большегрузным трейлером где-то под Минском, где она была по делам Армии Спасения и откуда возвращалась в Москву. Сначала он отказался ехать в морг на опознание, но все же поехал - в отчаянной надежде, что это была не она и что эти русские, как всегда, что-то напутали.

Он решил похоронить ее здесь, в России. Никому ничего не объяснял. Пытаться объяснить это решение ее родне - безнадежное дело, а пытаться объяснить это друзьям значило признаться им в том, что он упрямо старался вытолкнуть на периферию сознания. Его отношения с ее родителями можно бы было назвать сложными, когда бы все не было проще простого. Берт был родом из Питтсбурга, из семьи сталелитейщиков. А Кимберли - из старинной филадельфийской династии: целая галерея портретов чайных купцов и адмиралов.

Он обещал им, что заберет с собой ее прах, когда будет уезжать из России.

Та, которую так скоропостижно отобрал у него господь семь лет тому назад, была типичной американкой. Или просто американкой, потому что все без исключения американки типичные - при самых невероятных различиях. Иных не бывает. Но Ким была самая типичная из всех, и про нее лучше сказать, что это была типичная американка, очень динамичная и влюбленная в жизнь. А нетипичным в ней была ее редкая красота.

Ее работу в Армии Спасения без всякого преувеличения можно было назвать подвижничеством. Она была создана очаровывать, пленять и повелевать. Берт испытал священный трепет, впервые увидав ее в униформе в толпе пассажиров, шедших по летному полю к самолету.

С того дня прошло страшно много лет, но с каждым из последующих память обнаруживала все новые краски и детали этого события. На ней была синяя юбка, а форменную шляпку Армии Спасения она держала в ругах, поэтому в первый момент Берт принял ее за стюардессу. В те времена его охватывал трепет при виде любой небесной феи - лишь бы у нее были стройные ноги и улыбчивый взгляд.

Дело было в Канзас-Сити. Они садились на вашингтонский рейс, и в висках у него заколотилась одна-единственная мысль: или он пристанет к ней теперь же, или же будет считать себя идиотом всю оставшуюся жизнь.

Спустя месяц, когда он привел ее к своим родителям, отец отозвал его в сторонку и сказал, что при такой невесте Берту следует усиленно думать о карьере. Усиленно.

- Не решил ли ты, что она слишком хороша для меня? - спросил Берт.

- Дело не столько в тебе, Берти. Она для всякого слишком хороша. Для всякого, кто не сможет окружить ее обожанием и при этом остаться настоящим мужчиной.

Через год у них родилась дочь Салли, а еще через два мать Кимберли уговорила оставить ребенка на год у себя и с тех пор выдавала им дочку лишь ненадолго и чуть ли не под залог всей собственности Берта. Доверять их кочевой и такой непредсказуемой жизни воспитание детей - верх безрассудства. Затем наступило время, когда малейшая попытка вернуть Салли заканчивалась истерикой его тещи.

Это была настоящая месть: та считала, что безродный самозванец Берт Маслоу украл у нее дочь и что она теперь вправе отплатить ему той же монетой. Их ребенок им уже не принадлежал, и со временем это обросло мощными невротическими фасадами - подобием фасада, пышно украшавшего филадельфийский дом, в котором жили многие поколения предков Кимберли.

- Возвращайтесь в Северную Америку, вы оба! - требовала эта ревнительница домашнего очага с высохшим лицом и большими, как у марсианки, глазами. - И тогда у вас появится, быть может, шанс заняться воспитанием дочери. Здесь - у себя на родине, а не за морями! Там зулусы сами будут воспитывать своих детей - и по своим законам.

Даже Ким была бессильна противостоять матери. Накануне последней попытки отвоевать дочь в их жизни был целый год разлуки, когда она, гонимая делами, летала с континента на континент.

- Мама! - Ким не хуже самой миссис Салливан умела взять восклицательную ноту. - Это наша работа! Америка призывает нас оказывать помощь другим народам. Мы лидеры - и в этом наша миссия. На планете миллионы детей умирают от голода, но ты не хочешь в это поверить - даже когда видишь это на экране телевизора. Потому что живешь в благополучной Америке - в своем благочестивом измерении. Пойми, так сложилась судьба, и я теперь вряд ли смогу что-то изменить. Но главное - это наше дело, наше призвание. У Берта свое, а у меня - свое.

- Призвание твоего мужа - заниматься промышленным шпионажем. Или я заблуждаюсь?

- Мама, как можно говорить такое! - И Ким бросалась от нее в слезах.

Противнее всего, когда они начинали рыдать дуэтом. Подобными фразами миссис Салливан била прицельно, но иногда они из нее вылетали, как из установки залпового огня. Иногда это были снаряды нервно-паралитического действия, наносившие ощутимые удары по его самолюбию. Миссис Салливан не любила палить по нему прямой наводкой, отдавая предпочтение баллистической траектории. Он часто слышал эти вещи из соседней комнаты или поднимаясь на крыльцо из сада.

И еще эта дурацкая мания называть Соединенные Штаты Северной Америкой, а машину исключительно автомобилем. Все слова ее лексикона были помечены особыми значениями-метками. Это было следствием ее страсти все усложнять и мистифицировать. В этом ей виделись символы утонченного аристократизма их семьи, самым экзотическим фруктом на геральдическом древе которой она, безусловно, являлась.

Берт уже более десяти лет занимался тем, что имело больше отношения к компании "Локхид", чем к журналистике. В некотором роде он совмещал работу на эту аэрокосмическую фирму и журналистику. Хотя все это, безусловно, просто самооправдательная чушь, он просто работал на "Локхид". У него было крепкое техническое образование, когда-то он окончил технологический колледж в престижном университете. А у "Локхида" были серьезные интересы в России, и он им организовывал информационную поддержку. Освещал ситуацию на аэрокосмических рынках России, добывал и секретные штучки.

Его работу оценивали высоко, и он с уверенностью смотрел в будущее. До того самого дня, когда узнал о гибели Ким. А после того дня всецело ушел в настоящее - со все более частыми погружениями в прошлое. Совсем как кит, который живет в глубине, поднимается на поверхность, но оказывается на суше только в случае, когда хочет погибнуть.

Ушедший в воспоминания человек - легкая добыча старости. Берт это знал, но при этом все еще считал, что способен контролировать процесс. Дай только этому волю - и оно сожрет тебя целиком. И все же теперь он был пожизненно обречен на странствия в этом океане рефлексии. Его ведь окружали русские, а они известные мастера медитации - северный аналог индусов. Про их романы Ницше, кажется, писал, что это прибежище отбросов общества, нервных больных и инфантильных идиотов. Впрочем, ему было простительно, ведь и сам он был из семьи русских переселенцев.

Деятельное его начало обросло ощущением неловкости в самых банальных житейских ситуациях. Ассимиляция с туземными привычками дала буйные всходы в его душе, парализованной и утомленной смертью Ким. Читая здешних классиков, он словно расстворялся в длиннотах их многоречия и магии их созерцательности. Его стали увлекать проблемы "отцов и детей", конфликты поколений в России, когда немощную, несовершенную и ослепленную аффектами плоть пожирают химеры самоотрицания. Теперь он стал нутром постигать неизбывную протяженность этой древней восточной империи. С интересом посещал московские музеи-усадьбы, архитектурные памятники, а при случае не упускал возможности совершить и дальнюю поездку.

В прежние времена такое было бы для него пустой тратой времени. Теперь времена иные. Иными стали, впрочем, и сами русские, особенно их молодежь. Плюс ко всему он неожиданно открыл для себя, что в глубинке русские вовсе не так дремучи, какими их представляют жители здешнего Мегаполиса и иностранцы. Так, в суровых условиях Сибири живут отличные ребята, - простые, крепкие, несамолюбивые, но гордые и немногословные. В последние годы ему случалось бывать по ту сторону Уральских гор, развивая контакты с туземной авиапромышленностью. Черт возьми - он даже скучал потом по этим людям - с их навязчивым хлебосольством, ненавязчивым сервисом, березовыми вениками, купанием в снегу и водкой до икоты.

Та далекая земля вполне позаботилась о том, чтобы запечатлеть себя в своих обитателях. Многие из них бесхитростны, лишены амбиций, но энергичны и выгоды не упустят. Они были намного интереснее и умнее суетливых и скользких москвичей.

- Ерунда! - усомнился однажды Джон МакМиллан, один из его давнишних приятелей по Москве. - Ты просто хорошо там покутил, и они тебя очаровали. Ты, должно быть, развлекался с тамошними бабами, и они тебя очаровали.

Попытку возразить он подавил словами:

- Русские есть русские. Они везде одинаковы. Они везде точно такие же, что и в Москве. Многие из просто свиньи и ведут себя, как свиньи.

В тот момент они попивали ячменный напиток в пивном баре второго этажа отеля "Белград". Через дорогу от этого отеля высился его близнец - еще один отель "Белград". Только один из них был "Белградом I", а второй - "Белградом II". Ни в одном из городов мира Берт не встречал подобного. И в самом деле, зачем русским два "Белграда"? С этой мыслью Берт взял и отлил из своей кружки Джону на гульфик джинсов - глотка на три. Вполне достаточно для того, чтобы любой встречный мог предположить, что у Джона не держится спереди.

Джон происходил из гордой страны Роба Бернса. Родом из Эдинбурга, он был белогрив, рыжебород и краснолиц, обладал неплохо поставленным чувством юмора, но не переносил чужого. Он плеснул полпинты пива в Берта, но тот успел увернуться - и все пиво полетело в трех немцев, сидевших за соседнем столике. А поскольку вместе с пивом до них только что долетело слово "свиньи", причем дважды, то, не вникая в тонкости вопроса, они поднялись и пошли на Джона с кулаками. Берту пришлось вмешаться, и все это превратилось в драку.

В полицейском участке, где местный офицер полиции составлял на них протокол, Джон спросил, задумчиво ощупывая помятое лицо:

- Тебе не кажется, Берти, что из-за этих русских свиней... эти немецкие свиньи набили нам морду?

По чистому недоразумению, офицер полиции немного знал английский, но воспринял фразу Джона однобоко. Оставил без внимания ту ее часть, в которой была задета честь германской нации. В участке их продержали чуть не до ночи.

- Хорошо-хорошо, - содрогаясь от холода в поисках такси и молитвенно складывая руки, приговаривал Джон, - я больше никогда не назову свиньями ни один народ на свете. Раньше я думал - важно не говорить про евреев, что они свиньи. Теперь во всех подобных случаях я буду говорить о шотландцах, хотя это нация ангелов, Берти...

С Джоном их связывали холостяцкие развлечения, дружбой это не назовешь. Впрочем, дружба - это что-то такое, когда тебе еще нет сорока. Джон имел в Москве торговлю каким-то оборудованием по нефтедобыче и звонил Берту два-три раза в месяц - отвести душу за разговорами под выпивку, поскольку находил в нем редкое сочетание интеллектуала и тяжеловеса в смысле виски. Это был матерый холостяк, ценитель женских прелестей, но далеко не донжуан, поскольку от последнего его отделяли три четверти ярда в талии.

Джон выручил его однажды. Он был с ним в то время, когда погибла Ким, и отпаивал его каким-то "крокодиловым" чаем. После похорон Берт целых полмесяца неизменно закачивал в себя с вечера бутылку джина или виски.

- Это тебя. - Наталья небрежно бросила телефонную трубку на их кровать величиной с игровую площадку, встроенную в стену в виде алькова. Именно о такой - с дорогим бельем в розовых тонах - она и мечтала, одержимая идеей любодеяния. В последние год-два все ее мысли были ориентированы только на совершенствование техники альковных отношений и арсенала приворотов. Клима давно уже злило, что жена по поводу и без повода выпячивала свои гладкие телеса, словно рекламная сучка.

- Это только начало, - сказали ему на том конце провода глухим баритоном. - Жди продолжения...

Трубку повесили. Клим бессмысленно вслушивался в гудки. Определитель номера почему-то не сработал. Он устало присел на край кровати и оттянул узел галстука.

- Что стряслось? Ты ведь куда-то собирался, кажется? - изумилась Наталья и попыталась приластиться к нему. Клим отвел ее руку.

Его станции дальнего обнаружения заработали на полную мощность еще позавчера, когда из автоматов обстреляли церемонию открытия нового здания МИДАС-ИНВЕСТа. Клим поднял на ноги всех, кто отвечал за безопасность фирмы. Кто? Кому это нужно и для чего? Пока ни одного вразумительного ответа.

Бог свидетель, Клим не был безгрешен, попытка записать его в святые угодники завершилась бы крупным скандалом. Случалось, что его дао к успеху мостили проклятия соперников. Ему везло, но иногда это везение приходилось выколачивать из тех, кто стоял у него на пути.

Кто? Кому нужно? Зачем?

Были люди, которых он обошел в большой игре. Несколько годков тому назад, до того как заняться фондовыми операциями, он промышлял на товарно-сырьевой бирже, одновременно создавая мощную коммерческую сеть в металлургической сфере. Он был металлургом по образованию и начинал свою карьеру инженера на Новолипецком металлургическом комбинате.

У него были мощные локти, неукротимая молодость, и было время, когда он не считался с авторитетами. При этом все же не ставил цели нажить себе врагов. Если и выкручивал руки кому-то из конкурентов, то только в полной уверенности, что те не помышляют о возмездии. Было время, когда он вообще не знавал чувства опасности и рыскал в поисках поживы волком дни и ночи напролет. То было, пока кое-кого из его прежних соратников по бизнесу, пренебрегших правилами волчьей игры, не срезали пули снайперов. Было время, когда его считали не в меру охочим до чужого и посоветовали подумать о восстановлении своего реноме. Но все это было давно, очень давно. Сегодня он и силен и умен, как никогда.

Пожалуй, самая крупная неприятность случилась с ним три года тому назад - еще в бытность купцом с местом на товарной бирже в Екатеринбурге. У него была договоренность с одним влиятельным человеком о том, чтобы провести большую партию груза через одесскую таможню. В самый последний момент Клим отказался от его услуг и перевел операции в другой черноморский порт. Клим не пожелал отвечать по претензиям, так как дело не было заключено формально.

"Джентльменское соглашение" - выдумки доверчивых западных буржуа. Вскоре после этого у Клима сгорел товарный склад. Тогда Клим позвал своего старинного корешка Клементьева, боксера и убежденного зэка. Еще через неделю тот тип из Одессы был найден задушенным в собственной машине. Клима тогда чуть не упекли за решетку, слишком вызывающим показался его протест дознавателям.

Кто? Кому это нужно? Зачем?

И если до того случая Клим Ксенофонтов шел вперед, как океанский буксир, толкая перед собой крутую волну, то после этого понял: когда сидишь по уши в дерьме, волну поднимать все же не стоит.

Тогда ему помогли связи в прокураторе, а вот Клементьева месяц спустя посадили за решетку надолго, хоть и по другим обстоятельствам. Клементьев просил у него помощи через дружков, но Клим тогда на время исчез из Екатеринбурга.

Кто? Кому это нужно? Зачем? А может, оно и есть? Клементьев? Да нет же, давно это было, три года тому назад...

- Дай таблетку от живота, - соврал он Наталье и решительно прихватил снизу галстуком нервно гулявший кадык. Одевшись, оглядел себя в зеркале - официальнее некуда. Серые глаза отливают стальным блеском, а чуть вздернутые нос и верхнюю губу разделяют густые черные усы. (Восемь лет тому назад две девицы в липецком ресторане даже подрались из-за него, так он был хорош.) Во всем был выдержан тон - от шнурков и до шляпы. Судьба человека - это его внешность, а также то, как он сможет этим воспользоваться.

Что у него сегодня? Первой по плану была встреча в Федеральной комиссии по ценным бумагам и фондовому рынку с Джонатаном Хеем, ведущим консультантом комиссии из Гарварда, а попутно с ее секретарем Игорем Бажаном и экспертом Дмитрием Субботиным, приятелем золотушного министра ценных бумаг Димы Васильева. Этих людей в нем привлекали его позиции маркет-мейкера, что неудивительно: МИДАС-ИНВЕСТ занимал виднейшее место на фондовом рынке.

С этим жульем у Клима были общие интересы, ведь они формировали этот рынок с сильным креном в сторону саморегулирования. А Клим и хотел всегда сам заказывать музыку. Радение этих комиссионеров о независимости было небескорыстным и целиком подчинено диктату американского капитала. Ох, до чего же поганая морда у этого Джонатана Хея...

После этого Климу предстояло встретиться за обедом с Аланом Сааведрой. Вот эта вторая встреча и должна была стать главным событием дня. Вопреки ожиданиям Клима, бразильеро ничуть не отпугнуло случившееся. Похоже, этот тип неплохо переносил авантюрные ситуации. Ольга говорила, что он был смел и решителен насчет денег, но деньги, собственно, и делали его смелым. В одной из газетных вырезок, которые она дала Климу, о Сааведре писали как о виртуозе, настоящем Паганини от финансов. Что-то уж больно много рекомендаций...

Когда они встретились во второй половине дня, Сааведра долго жал ему руку:

- Знаете, Клим, свой дебют на российском фондовом рынке я мыслю как проникновение в страну Чайковского, Рахманинова и Прокофьева. Я часто слушаю их музыку.

Клим предпочел бы сразу перейти к делу, а не выслушивать эту блажь, но на всякий случай выдавил из себя улыбку. Про себя он звал Сааведру Альфонсом - по первому имени. Тот молниеносно подметил неготовность Клима вести интеллектуальные беседы.

- Итак, о каком пакете акций ДЕЛЬТАНЕФТИ мы можем говорить, отбросив ложную скромность? - Он распахнул свои зубы, демонстрируя сдержанность и добрую волю.

Их беседа шла в фойе отеля, где остановился Сааведра. Они расположились в огромных кожаных креслах, в которых и гигант казался бы младенцем. Сверху на них ниспадало пальцами-листьями нечто раскидистое и плакучее, произраставшее из деревянной кадки. Переводила Ольга.

- Ничего такого, что сопоставимо с контрольным пакетом, господин Сааведра.

- Нас это не огорчает, ведь нас интересуют портфельные инвестиции и мы не ждем подарков судьбы. Мы уходим от лишней ответственности, но одновременно нам бы хотелось оказывать некое влияние на процессы. Мы держимся золотой середины.

Красиво жестикулируя, Сааведра старательно наводил дымовую завесу из слов, но сколько бы он их ни наговорил, ему не удавалось скрыть за враньем единственного, что его волновало, - доступ к возможно большему пакету акций ДЕЛЬТАНЕФТИ.

- Запуская свои капиталы на российский рынок, - продолжал он, - мы подвергаем их колоссальному риску. Наши претензии, полагаю, адекватны степени риска.

- Вы не единственный, господин Сааведра, кого интересует эта компания, - прохладно заметил Клим. - В последнее время на Россию нацелены несколько глобальных фондов. Главными их инвесторами являются паевые фонды, которые не опасаются крупных системных рисков.

Небрежным жестом, словно художник кистью, Сааведра начертал в воздухе символический упрек:

- Но для того чтобы эти фонды могли инвестировать капитал в Россию, им нужно получить разрешение регулирующих организаций в своих странах. - Повторный жест. - А для того чтобы получить такое разрешение, им необходимо представить доказательства того, что физическая и правовая инфраструктура фондовых рынков в России достаточно развита, чтобы охранить имущественные права инвесторов. Далеко не все претенденты способны заручиться таким разрешением. Будем откровенны, Россия - это минное поле для инвестора.

- Так ли я вас понял, господин Сааведра, что вы готовы представить больше гарантий по вашему участию в проекте? И значит ли это, что в случае вашего внезапного отказа наши издержки и моральные потери будут должным образом компенсированы?

Началась игра, и они на какое-то мгновенье переняли друг у друга роли. Один из них на секунду принял деловую манерность другого, а тот взял в обиход несвойственную ему односложность.

Сааведра просторно улыбнулся:

- Многие имеют потенциальный интерес к России, но из этого еще не следует, что некто в России обладает волшебным ключиком, способным открыть шлюзы навстречу денежным потокам.

Клим не замедлил улыбнуться в ответ:

- На это я скажу, что есть десятки фондов, каждый с активами в десятки миллиардов долларов и больше и с потенциальным интересом к России. В их числе Fidelity, глобальные фонды которого стоят 300 миллиардов долларов, Templeton - 120 миллиардов, Shroeders и Morgan Stanley. - Клим загибал на руке пальцы.

- И ни один из них до настоящего времени ничего не инвестировал. Все это довольно печально, но факт.

Сааведра помедлил, потом исполнил некий реверанс - насколько это было возможно в сидячем положении:

- Вы заслуживаете комплимента, Клим. Вы любите торговаться. Ваши условия?

- Для вас это будут сущие гроши. - Клим назвал ему цифру в комиссионных процентах, считавшшуюся разумной в пределах практики. Сааведра деланно вскинул брови (ого!), но не протестовал, поскольку про себя счел ее даже заниженной.

Мало-помалу, на тихих оборотах, МИДАС-ИНВЕСТ и Сааведра подходили к заключению сделки. Алан несколькими днями раньше был принят в мидасовском брокерском отделе, где вершил дела Андрей Николаев (по кличке Николя), слывший в особом фаворе у Клима. Искусно напотчеванный пятью или шестью коктейлями, Сааведра хлопал Николя по спине:

- Я беру его в свою команду, Клим. Этот малый умеет вливать в людей джин с тоником не хуже, чем я умею вливать инвестиции в чужую экономику.

- О'кей, - предложил тогда Клим, - пьем за инвестиции.

- Нет, постой. - Алан отмахнул предложение указательным пальцем. - Пьем за талант!

Теперь же разговор двух фондовых менеджеров развивался во вполне деловом ключе, как если бы вовсе и не было того сабантуйчика, которым в МИДАСе пытались привадить Сааведру. Свойство хорошего биржевого игрока, ведет себя словно и не было той пьянки, - отметил про себя Клим, - отправим расходы по этому ету в статью безнадежных долгов.

- У вас просто катастрофа с политикой. От России всякого можно ждать. Страна революций.

- И реформ, - подсказал Клим.- Вам нечего опасаться.

- Кроме банкротства, ха-ха-ха-ха.

Вместо обычного жеста - откинуть длинные кудряшки со лба - он озабоченно приложил палец к завитку крыла своего большого потного носа. По изяществу исполнения это было похоже на то, когда светская красавица нежно косается перстом, унизанным бриллиантом, своего точеного носика.

И все же он какой-то непонятный, этот Сааведра. Надо бы перепроверить информацию о нем, - решил про себя Клим, а вслух сказал:

- Вам нечего бояться политических рисков. Говорят, что вы - спринтер. Вы хоть и говорите о порфельных инвестициях, но больше похожи на человека, который зарабатывает на быстрой перепродаже.

- Ха-ха-ха-ха.

- Ладно. До следующих президентских выборов еще уйма времени, вы и сами вполне можете подержать эти акции. Обещаю вам, они еще будут расти, как бамбук.

Бразильеро посмотрел на Клима лучисто и проникновенно:

- Мне необходим пакет в двадцать процентов акций ДЕЛЬТАНЕФТИ.

- Попробуем. Боюсь, что это...

Сааведра взял его за руку:

- Клим, я знаю - вы это сможете. Вы влиятельный человек и таланливый организатор. Так о вас говорят. Добейтесь для меня этих двадцати процентов - и вы получите персональный бонус. Не мне одному, нам обоим нужна эта сделка. Я верю в вас. Такие люди, как вы, - будущее этой страны.

Чтобы не поморщиться, Климу пришлось совершить над собой усилие. Ложный пафос на том, что было произведением личной корысти, был ему не по нутру.

- Идите к черту, Сааведра. Мы просто набиваем друг другу карманы. Вы мне, а я вам.

- Как партнеры мы начинаем все более адекватно понимать друг друга. - Собеседник восторженно вскинул брови. - И помните, Клим, нам нужны двадцать процентов акций ДЕЛЬТАНЕФТИ.

Странно - почему он намекнул на бонус в присутствии Ольги. И все же был в нем какой-то подвох...

Главой новой нефтяной компании ДЕЛЬТАНЕФТЬ стал некто Иван Терехов, а вторым лицом в ней был Лев Рахманевич, с которым Клим пару лет тому назад водил личное знакомство. Подступиться к этой нефтяной компании нужно было именно с его стороны.

В самом начале молодости у Клима был приличный стаж скалолазания, с тех пор любое большое дело ему виделось как восхождение на вершину горы. Он присваивал этому делу категорию сложности, выбирал самый удобный маршрут. Он брал очередной пик - и дело приносило ему миллион долларов.

Не так давно у него уже была подобная вершина, но там он шел по более отлогому склону. А в случае с ДЕЛЬТАНЕФТЬЮ ему предстоял участок пути, представлявший собой отрицательную вертикаль. Двадцать процентов ДЕЛЬТАНЕФТИ (притом что иностранным инвесторам была отпущена квота на четверть меньше - пятнадцать процентов) означали, что придется пользоваться услугами самого влиятельного лобби. Более того, поскольку новая компания у всех на виду, то при неблагоприятном течении дел нужно было позаботиться о каком-то камуфляже для тех пяти процентов, которые составят разницу.

Лев Рахманеневич имел обширный опыт в биржевой игре и контрабанде произведений искусства за границу. От второго амплуа отказался, когда заметно преуспел и социализовался в первом. Руководству ДЕЛЬТАНЕФТИ он понадобился как знаток принципов корпоративного капитала. Махинатор и фанфарон, он любил все загрести под себя и при этом лебезил и извинялся, словно всего-то наступил партнеру на ногу.

Как-то раз Клим с Рахманевичем были парнерами в одном дельце, но тот бессовестно его обжулил. Клим тогда собрал в свой железный кулачище рубашку у того на груди - да так, что пуговицы слетели:

- Мне надоели твои штучки, дружок. Я тебя накажу.

- Климушка, дай мне время - и я верну все до копейки. Я просто имел дело с ненадежными людьми, меня обманули. Не бей меня, Климушка, я тебе пригожусь.

Он был весь - как уж под вилами. Потом задрожал, как кусок холодца, пустил сопли и окончательно лишил Клима желания начистить ему физиономию.

- Ну, блин, столица, блин, гнилая! - Сплюнул Клим. Заломив ему за спину руку, Клим влепил хорошего пинка в его большой трепетный зад. Рахманевич незамедлительно испортил воздух.

Деньги были, впрочем, небольшие, и Клим их ему скоро простил. С тех пор минуло два года. Рахманевич мельтешил на страницах "Коммерсанта" и "Делового экспресса", и всякий раз, когда Клим натыкался на его имя, то брезгливо отшвыривал газету в сторону. Но сейчас эту брезгливость ему нужно было в себе преодолеть. Без Рахманевича теперь никуда. Но когда кто-то тебе противен - это одно, а когда тебя от него тошнит - это другое.

- Так что мы знаем о Льве Рахманевиче? - Клим рассматривал из окна своего офиса вершину свежепостроенного здания "Уникомбанка". Было полдесятого утра, он только что просмотрел утренние газеты. Одну вершину и можно было видеть, поскольку основной объем этого стеклянного кристалла скрывали ближайшие дома. Вопрос был обращен к Ольге, и секунду спустя он перевел на нее взгляд.

Настроение у него было поганое: уже третий день пресса смакует подробности обстрела их офиса. Хотя и не все, безусловно, так плохо, когда у твоей пресс-секретарши такая спортивная фигура. Кое-какие выпады этих щелкоперов Ольга успела отвести. А вот мысли насчет ее фигуры уже губительным образом сказывается на его кредо - никаких приключений за рабочим столом.

Ольга изложила ему тезисно досье на Рахманевича, Клим же ничем ей не показал, что водил с ним прежде знакомство. Ольга проделала неплохую работу: предложенное Климу резюме ни на полслова не расходилось с образом его прежнего компаньона, авантюриста и плута, каких мало, приторно-робкого, но решительного на деньги.

- Спасибо за работу. Этот Рахманевич - орешек непростой, ага?

Это могло быть всего-навсего вопросом, одним из сотни, что успевает задать в течение рабочего дня шеф своему подчиненному. Но его взгляд, еще минуту назад блуждавший по крышам соседних особняков, помутнев задержался на открытых коленях пресс-секретаря. Клим осматривал ее шикарные коленки с бесстыдством ловеласа.

- Вряд ли я сумею добавить к этому больше того, что знаешь ты, Клим.

Так вот оно как! Ей, следовательно, известно о его прежних связях с Рахманевичем. Своей осведомленности она и не выдала бы, если бы не посчитала это верным средством пресечь его нахальство. Интересно, насколько эта попытка мнимая? Обладая такими прелестями, женщине трудно прикидываться синим чулком. Она любит и умеет нравиться мужчинам. Скоро он сблизится с ней самым решительным образом, она ведь не исключение - всего лишь баба, какие у него бывали и прежде.

И все же она оставалась для Клима загадкой. С тех самых пор, как впервые переступила порог МИДАС-ИНВЕСТа. Ее внешность при первой встрече впечатляла, а при второй привораживала. Ей было около тридцати, она была хорошего роста и чуть костлява. Прекрасный овал ее смуглого и одновременно веснушчатого лица был обрамляем "гарсоном" из густых черных волос. Больше всего его удивило то, что у Ольги было консерваторское образование.

- Эта фея может воевать с любыми амурами, - заметил как-то раз Николя после случая с тем их брокером, которого она успела влюбить до полной потери самоконтроля. - И будь уверен, босс: она одержит победу. Сам я таких за сто верст обхожу.

- Вы уверены, - Клим пытливо заглянул ей в глаза, когда она впервые пришла в МИДАС, - что сможете работать на нас? Не хочу вас обидеть, но... но у нас здесь нет ни одного концертного рояля.

С тех пор Клим имел тысячу оснований убедиться, что лучшего пресс-секретаря (как, впрочем, и референта по любым вопросам) им не найти. Ее манера работать и выбирать из моря информации тот невод, в котором всегда была золотая рыбка, не имела ничего общего с самозабвенной и натужной деловитостью московских юных барышень.

Клим ни на минуту не переставал восхищаться рабочими качествами Ольги, и это восхищение росло день ото дня. В куда большей прогрессии росло восхищение ее прелестями, все еще недоступными и оттого все более желанными. Но черт возьми, вовсе не это составляло ее загадку. Она была совершенно не разгадана им как личность. Ну, да ладно, у него еще будет случай разобраться в ее механике. А главное - срывать покрова с женских тайн - удовольствие, с которым не следует спешить. Всему свой час.

- Что скажешь, Ольга, получим мы двадцать процентов ДЕЛЬТАНЕФТИ? - спросил ее Клим.

- Для Сааведры? - Эффектным поворотом головы она обозначила всю сложность задачи.

- Для него.

- Через Рахманевича?

- Не только. ГКИ, госкомнедра - и тэ-дэ и тэ-пэ.

- Уверенности у меня нет - но нет и компетентности в этих делах. - Все еще отстраняясь от его флирта, Ольга протокольно улыбнулась.

- Зато у тебя превосходная интуиция.

Это не был пустой комплимент. Ольга уже не раз успела выручить его именно в тех ситуациях, где требовалось хорошее чутье на людей. Клим щелкнул крепкими узловатыми пальцами:

- Дело осложняется тем, что на долю ДЕЛЬТАНЕФТИ зарятся и другие "форины". Процесс частично контролируется людьми из ГАЗПРОМа, они самые богатые. Но в общем мы не одни... Но мы ведь любим решать сложные кроссворды, разве не так?

- Созывать собрание директоров?

- Хурал народный не нужен. - Клим отмахнулся рукой от предложения. - Господ менеджеров не нужно. Только учредители. Да... еще Николя позовем. Распорядись.

Вечером того же дня в "овальном кабинете", который окрестили так по большому столу соответствующей геометрии, собрались самые влятельные члены руководства МИДАС-ИНВЕСТа. Кто не шестипалый - всех их мог бы посчитать на пальцах одной руки. Если не считать одного пальца - увы, несгибаемого. Этим пальцем был Феликс Новгородцев, единственный человек в их фирме, позволявший себе спорить с Климом, а прежде и вступавший в открытое соперничество с ним.

Клим изложил существо затеи с ДЕЛЬТАНЕФТЬЮ, выслушал мнения коллег и подытожил:

- Друзья, из ваших слов я понял, что выступать посредником в этой сделке в настоящее время МИДАС-ИНВЕСТу довольно сложно по следующим причинам. На долю в ДЕЛЬТАНЕФТИ сейчас зарятся конкурирующие группы, это раз. И второе, некоторые из вас считают, что увеличить квоту на иностранного инвестора - дело непростое.

- Смешная какая-то эта квота - особенно теперь, когда на Запад запросто уходят контрольные пакеты, - бросил малозначащую реплику Иван Перминов, их финансовый директор.

- Тем более. Показать себя в этой игре для нашей фирмы - дело чести. Мы укрепим как наш престиж, так и финансы. Поэтому я как председатель отдаю оба свои голоса за участие в этой игре.

Клим заполнил паузу улыбкой и окончательно заключил:

- Я не люблю рисовать слишком радужные перспективы, но... Приняв участие в этом деле мы сможем показать всему свету, как прочны наши связи и как серьезны наши намерения. Ко всему прочему, считаю, что наш долг как солидной финансовой компании - укреплять наши позиции на рынке акций нефтяных компаний. Нельзя упускать из виду этот сегмент рынка, ни в коем случае. У нас уже есть бумажка о намерениях на андеррайтинг по ДЕЛЬТАНЕФТИ. Рынок формируется сейчас, завтра будет поздно.

- Послезавтра будет поздно, - пробасил Феликс Новгородцев. Николя нервно пригладил свою новенькую - после отпуска на Майорке - каштановую бороденку. Он всегда нервничал, когда в воздухе было много электричества.

- Что? - не понял Клим.

Феликс не торопился с уточнением, медленно снимая очки, роговая оправа которых скрывала половину его неандертальского лба. Долго не поднимал на Клима глаз. Он был густым - с сединой - брюнетом, обладателем редкого цвета глаз - бирюзового. Он единственный из директоров мог соперничать с Климом ростом, а когда-то и авторитетом. Однако ему уже было за пятьдесят. Мидасовской молодежи он уже казался сказочно и неприлично старым человеком.

- Сегодня рано, послезавтра будет поздно. Так, кажется, у классика.

Феликс оказался проницательнее других. Он первый сообразил, что Сааведра предложил Климу какие-то инсайдерские условия. Левые деньги, о которых не узнает никто, даже сам господь. "Сколько ты получишь от него? - читалось в пронзительном бирюзовом взгляде Новгородцева. - Полмиллиона? А может, миллион долларов?"

- Я просто хочу сказать... - Феликс медленно протирал очки. - Поспешность нужна, как говорят, при ловле блох. А с завоеванием рынка особо торопиться не стоит. Такая поспешность и боком может выйти. И вообще - нельзя объять необъятного.

- Классик сказал? - Поморщился Клим.

Чувствуя, что уже начинает искрить, Николя потянулся к бутылке "пепси":

- Так никто, собственно, и не собирается вроде?

Он был в любимчиках у босса и платил ему преданностью. А с Феликсом у Клима дела уже не клеились давно. Было время, когда их отношения можно было считать союзническими, и Клим не видел в нем угрозу для себя. Потом ему стало ясно, что мощный локомотив МИДАС-ИНВЕСТа оснащен несоразмерно большим количеством тормозных устройств, а управляет ими Феликс Новгородцев.

Того всегда тянуло в болото фальшивой морали и правовых норм. Клим давно уже искал способа с ним расстатьсям. Феликс это знал и всегда держался начеку. Во всяком случае уходить он не собирался, его увлекала идея конфронтации.

- Я просто хочу выразить опасения, - заговорил он после очередной паузы, грузно и тяжеловесно, - по поводу одного немаловажного обстоятельства. Кое-кто в МИДАСе считает меня ретроградом и консерватором. По правде сказать, я не против такого мнения. Мне даже лестно. Но: первое, как вам известно, мой консерватизм выразился однажды в том, чтобы не пытаться играть против "медведей", когда рынок обваливался в прошлом году.

- Никто не против ваших заслуг, Феликс... - Клим опять то ли улыбнулся, то ли поморщился.

Не обратив никакого внимания на эту реплику, тот продолжал:

- Мой консерватизм также выразился и в том, что я отговаривал всех вас от перекупки пакетов тех двух металлургических заводов. А нашим мальчикам-брокерам очень хотелось...

- Да, но МИДАС все же купил, а потом реализовал эти пакеты. По вполне сносному курсу. Мы не так много потеряли, - возразила главбух Нонна Никодим, женщина резвая и негабаритная.

Широкой ладонью - от сердца - Новгородцев изобразил глубочайшее чистосердечие:

- Я к вам - со всяческим решпектом, Нонна Борисовна. Но тогда удалось застраховать эту сделку от рисков, что немаловажно. МИДАС-ИНВЕСТ имел дело с иностранным страховщиком, который сам едва не разорился. Более того, нам просто повезло, потому что страховщик слабо знал нас и наши законы, иначе бы мы не получили от него ни копейки. Мы как бы выиграли дело по политическим мотивам. Потому что кому-то на Западе в тот момент захотелось подыграть развивающемуся российскому фондовому рынку.

Николя рисовал в блокноте очередного чертика и, видимо, с усами, потому что время от времени поглядывал на Клима. Неожиданно грубо съязвил:

- Ваши заслуги безмерны, Феликс. Современникам их не оценить, это всякий скажет. Феликс Новгородцев - пионер, он же ветеран российских реформ.

- Не ехидничай, Андрюша. Тебе не идет, - отшил его реплику Новгородцев. - Тот случай дорого нам обошелся. Мы потеряли доверие страховщиков. Серьезных страховых компаний.

- Ну, и второе? - поторопил его Клим.

Новгородцев невозмутимо продолжал:

- Мы пытаемся выступать как гаранты, андеррайтеры. И за это честь нам и хвала. Но наши дела не столь хороши, как многие представляют. Есть признаки того, что деловое сообщество может повернуться к нам спиной. Говорят, мы нередко ведем себя по-пиратски... А взять Morgan Grenfell и Salomon Brothers, с которыми у нас были перспективные партнерские отношения. Они уже сейчас к нам вполоборота. Мы теряем престиж, потому что все чаще лезем в рискованные дела.

- И что вы предлагаете, Феликс? - спросил Клим.

Еще пауза. Он продолжал:

- Нам нечего соваться в дело, которое контролирует этот Рахманевич. Если мы, конечно, не хотим влипнуть в нечто непредвиденное.

У Клима внутри все кипело от злости. Еще секунду - и он засвистит, как тот чайник со свистком. В лучшем случае. А в худшем начнет при всех припоминать этому перестарку то дерьмо, которого и по его вине их фирма получила немало. В этот момент Николя подмигнул ему (побереги нервы, босс, это я виноват - раздразнил старика), и Клим не принял вызова.

- И второе, - Новгородцев возвысил голос до кабинетной декламации. - Боюсь, что нам будет отказано в роскоши довести это дело с ДЕЛЬТАНЕФТЬЮ до конца. Дело, в котором нужно будет обращаться кое к кому за поддержкой. Дело, в котором нужно будет выстраивать определенные комбинации с подставными фирмами и зиц-председателями. Теперь нам будет сложно это сделать - после случившегося...

- После чего? Потрудитесь объяснить, - почти зловеще сказал Клим.

- Как после чего? Именно, после случившегося. После того как новый офис МИДАСа обстреляли неизвестные террористы. Или вы думаете, что после этого наше реноме сияет все так же, как и медная табличка на нашей двери? По-вашему, ничего не случилось?

- Мы, кажется, уже обсудили этот вопрос, - форсируя контральто, поспешила вмешаться главбух. - Это досадное недоразумение. Просто какие-то ублюдки решили пострелять. Вопрос исчерпан. Мы не должны возвращаться к нему бесконечно.

Финдиректор Иван Перминов, субъект от рождения безволосый, морщил лоб и темя, просматривая какие-то биржевые сводки и как бы не вникая в существо назревающего конфликта. Иван был выучеником нового менеджмента, флюгерного, и как огня чурался конфликтных ситуаций. Как и Николя, он был типичным маменькиным сынком (только постарше) - откуда-то с Сивцева Вражка или с Малого Афанасия. Сам же Николя присвоил ему вполне удачную - по лысине - кличку: Далай-Лама.

Размеренно потирая очки и тем давя на психику собравшимся, Новгородцев сказал:

- Может, и недоразумение. А может, и нет. В любом случае история МИДАС-ИНВЕСТа теперь как бы разделена надвое. На то, что было до этого обстрела, и на то, что после. Просто многие теперь будут считать, что мы обошлись с кем-то несолидно. Вот и все, что я хотел сказать.

- И все это чушь собачья, Феликс! - вспылил Клим, поднимаясь с места. - Разве кто-то из нас виноват в том, что случилось? Это просто твоя манера противоречить тому новому, что мы предлагаем. И это уже не первый случай. Иногда мне кажется, что ты просто хочешь разрушить МИДАС изнутри. Хватит и того, что у нас появились конкуренты, способные вести игру без правил. Естественно, что к ним у нас отношение особое - мы им платим тем же. Иногда у меня появляется такое чувство, Феликс, что ты не с нами. Ты не с нами, Феликс? Ну, чего уж - так и скажи...

Пронзительным, как скальпель, взглядом из-под неандертальского лба Новгородцев был способен вскрыть любые тайные помыслы партнера. За плечами у него был опыт заместителя начальника главка в прежние времена, а до того - с десяток лет партийной работы. Он был умен, осанист и со связями. Его вклад в создание МИДАС-ИНВЕСТа был велик, но еще более велика была его доля в деле как учредителя. Его нельзя было просто выгнать из МИДАСа, не подвергая при этом разрушениям самое их фирму. За ним - добрая четверть всего капитала.

Клим не раз бороздил себе залысины большим и указательным пальцами - в думах о том, как с наименьшим ущербом вывести Новгородцева из игры, и все понапрасну. Сейчас ему было абсолютно ясно, что тот завелся оттого, что Климу Сааведра обещал хорошего "левака". Да пусть его изводится - ни сам Клим, ни Сааведра никогда ему этого не выдадут.

Маскируя учтивыми оборотами речи свое раздражение, Клим сказал:

- Думаю, что выражу общее мнение, если скажу, что твой консервативный подход к делам, Феликс, стоит нам упущенных возможностей. А это тоже деньги. Иногда мне начинает казаться, что твои слова просто деморализуют коллектив. Мы - финансовая группа, мы просто зарабатываем деньги, и морализаторство тут ни к чему. МИДАС-ИНВЕСТ - компания новая, и я не хочу, чтобы мы постоянно буксовали из-за тебя.

Клим уже достиг высот подлинной патетики. Он мерил кубатуру "овального кабинета", широко шагая и размахивая руками.

- Я вот что скажу - и скажу за всех: твои методы расходятся с нашими методами. Ты не даешь нам развиваться.

Новгородцев вскинул брови поверх тяжелых надбровных дуг:

- Зато я здесь единственный, кто не боится сказать тебе что думает. Ты бы мог мне все это сказать и с глазу на глаз, Клим. Зачем на публику-то? Мы же не во МХАТе. Я ведь еще помню тебя таким, когда ты постарался бы этого не сказать при людях. Человека обидеть легко...

Дьявольщина! Этот дармоед с райкомовскими манерами когда-нибудь выведет его из себя, но не сейчас - не сейчас. Черт, как трудно сдержать себя, когда заводится этот гад!

Нонна Никодим попыталась взять на себя роль миротворца:

- Мужчины, умоляю вас! Давайте оставим это до другого случая. Сегодня трудный день. Геофизический. У меня правая нога - прямо сейсмограф какой. Феликс - вы старший среди нас, а хотите обидеться.

Новгородцев обольстительно ей улыбнулся из-под очков, возводя кверху брови вместе с надбровными дугами:

- Ради вас, Нонна Борисовна. Вы - настоящая хранительница домашнего очага.

Сказано было надвое - ввиду редкого умения главбуха позлословить за глаза. Ей не терпелось завершить все это в лучших традициях семейного скандала. Поругались, натешились - и будет вам. Только все обстояло куда как непросто. Клим и Феликс расходились из овального кабинета, как два подравшихся зверя, которых только что растащил дрессировщик, но которым все равно выступать в одном цирке.

Феликс Новгородцев был человеком ума недюжинного, и Клим чуял нутром это превосходство, хотя и не мог его оценить в рациональном ключе - как не дано людям ограниченного ранга достичь высот духовного пространства. Ничуть не уступая Климу в практической сметке, он превосходил его во многом, но его время уже ушло и в конечном итоге он был обречен на проигрыш.

Было время, когда Клим просто по-звериному чуял, как Феликс дышит ему в затылок. На заре МИДАС-ИНВЕСТа, три года тому назад, они были дружны, но табачок держали врозь. Потом, когда генезис их финансовой группы свершился и их имена стали узнавать даже в удаленных галактиках фондовой вселенной, а сообщения о них можно было прочитать в Financial Times, начался период соперничества. Каждый видел в другом угрозу собственному статусу. Вскоре семена разлада дали буйные всходы.

Старик (так звали Феликса в МИДАСе) когда-то в молодости боксировал на ринге в тяжелом весе. Танцевал, как он сам об этом говорил. Из бокса унаследовал и манеру общаться с людьми, прощая лишь непреднамеренные покушения на собственное достоинство. Любил поблистать своей тренированной статью и этим пленял поклонниц Шварценеггера. Был трижды женат и с последней женой был в разводе. Он не страдал от одиночества и любил появиться на людях с какой-нибудь юбчонкой помоложе.

Молодежи казалось странным, что человек с такими повадками мог сделать карьеру во времена морального кодекса строителя коммунизма. Молодежь, впрочем, и не представляла себе - как в те времена жили люди. Он не курил и не пил вина - после того как однажды в молодости ударом кулака чуть не отправил на тот свет приятеля. И терпеть не мог Николя, называя его в глаза и за глаза "голубым свистуном".

Москва изобиловала примерами, когда безнадежные деды, нагулявшие себе зады в эпоху равенства и братства, блистательно проявляли себя и в условиях рынка. Он был крайне противоречивой личностью - из тех, что, изменив идеалам, партии, в которой состояли, наделали кучу денег, но вопреки классовой логике голосуют все же за коммунистов.

Узы партнерства обоим давно уже стали тесны и в последний год здорово натерли им бока. Клим был ближе к холерику по натуре и этим сильно уступал Новгородцеву. Выдержка у того была отменная - не хуже, чем у хорошего французского коньяка. Если уж бил, то наверняка. Никто не мог сказать, что Новгородцеву были присущи двоедушие и вероломство, но именно эти качества, считал Клим, в нем и проявились - теперь, когда капитал их фирмы многократно увеличился. Когда Новгородцев понял, что стал богатым, и не просто богатым, а очень богатым человеком, им овладел инстинкт самосохранения. А лучше сказать, инстинкт сохранения капитала. Чем больше твой капитал, тем в меньшей степени ты склонен доверять его другим.

Одна и та же немудреная мысль - как некогда в римском сенате слова о том, что Карфаген должен быть разрушен, - теперь звучала из уст Феликса Новгородцева. Ни в коем случае не следует подвергать риску основные фонды. Для рискованных операций следует привлекать другие резервы. Но для фондового брокера что ни операция - то риск, и вскоре обнаружилось, что даже исключающие риск контракты с ГКО (а эта отрасль была представлена в работе МИДАС-ИНВЕСТа целым отделом) стали вызывать у Новгородцева опасения.

- Старик наглеет. Больше никого не желает слушать, только своего ангела-хранителя, - высказался однажды по этому поводу Николя.

Тем временем МИДАС-ИНВЕСТ продолжал набирать обороты. Новгородцев понимал, что если выйдет из игры теперь, то лишится многочисленных бонусов со стороны благоволившей к ним фортуны. Он, видимо, решил не торопиться с уходом, доверившись собственному кредо. А кредо это можно было сформулировать так: если имеешь дело с высокорисковыми бумагами, которые быстро растут в цене, то старайся сбыть их с рук при малейшем намеке на стагнацию.

Со временем его отношения с коллегами претерпели мутацию и трансформировались в откровенный шантаж: принимайте меня таким, каков есть, или вы рискуете меня потерять - вместе с моей долей. Скорро я и сам уйду, ведь пора уже и почить на лаврах, но инициатором идеи был я, и я не собираюсь никому уступать своих гонораров.

Выдворение Новгородцева было делом времени. Нуждо было только выждать момент, чтобы, уличив его в серьезном просчете, отсудить и оставить в МИДАСе максимум капитала. Но время шло, а случая не представлялось. Клим нервничал и все чаще срывался на ругань в контактах с Новгородцевым. А тому, казалось, только этого и надо, словно нервные срывы Клима Ксенофонтова были диетой, которую ему прописали доктора.

Постой-постой, - подумалось Климу, когда все выходили из овального кабинета, - а не его ли это проделки? Не Феликса ли? А что если он решил слегка всех напугать - ну, чтобы поменьше ретивости было в делах, чтобы слегка остудить прыть мидасовцев. Нет, пожалуй... Не в его это интересах. А впрочем, черт его знает. Ведь этому синантропу со спортивным прошлым доводилось исполнять и деликатные поручения.

Что же им от Клима нужно - тем, кто обстрелял церемонию открытия МИДАС-ИНВЕСТа? Его жизнь или его репутация? Или реноме их фирмы? Узнать бы кто, весь белый свет показался бы этим стрелкам с овчинку...

Была середина апреля. То время года, когда в Москве после затяжной зимы пробуждаются случайные черты европейской столицы. Особенно в центральной ее части, исторической, и особенно в последние несколько лет, когда Берт потерял Кимберли.

Сказать по правде, Ким - при всем ее интересе к России - неустанно заботилась о том, чтобы Берт представлял себе этот город как центр далекой восточной деспотии, столицу очаровательных варваров, куда их обоих позвала нелегкая судьба миссионера. В Ким было столько неукротимого мессианства, что, с учетом ее исключительных внешних данных, лучшей упаковки для американской идеи и вообразить было нельзя.

- Это патология, Ким, - сказал он ей однажды. - Когда на земле не останется несчастных, которых нужно приобщать к цивилизации, твоя жизнь потеряет всякий смысл. Что ты тогда будешь делать?

- Попытаюсь превратить в людей человекообразных обезьян, - отшучивалась она.

- Это невозможно, ты же знаешь.

- Хорошо, тогда я возьмусь за тебя. Дикарей нужно брать нежностью. - И она дарила ему всю свою нежность без остатка.

У нее было завидное чувство юмора, но слишком фамильное - что-то из их семейного сериала. Иногда она любила назвать самолет "летательным аппаратом тяжелее воздуха" или сказать что-нибудь на латыни - там, где нужно просто выругаться. Черт возьми, ее мать не давала ему забыть себя и здесь, на другом континенте.

Дикаря она видела в каждом, кто не говорил на английском, даже если он был доктором философии. Можно было сказать в ее оправдание, что не пустое высокомерие и не чувство собственного превосходства побуждало ее к этому. Все шло от ее неизбывного материнства - инстинкта, которым она готова была поделиться с первым встречным ребенком. И вообще, все русские - дети и еще не научились вести себя самостоятельно.

В общем народам мира нужна была ее опека, а Армии Спасения - ее подвижнический дар. Ее сильные руки и порывистые движения, ее миндальные глаза зеленого с желтым, ее сказочная вера в добро, - все это искало выхода в том, чтобы непременно кого-нибудь подчинять своей материнской воле и приобщать к ее высокому пламени. (А Салли, их дочь, тем временем оставалась не с ними.)

Но это дарованное ей богом свойство в качестве своей оборотной стороны имело культурную ограниченность Ким. Она была неспособна понять устройство души иноплеменника, ей это было не дано. Она могла проглотить дюжину книг о русской истории - и тем дальше уйти от ее понимания.

То, как она представляла себе исторический процесс, - это были некие гештальты, неделимые феномены ее сознания, доверху забитого, как старый шкаф всякой рухлядью, несчетным множеством причин и следствий. Как-то в юности, прочитав бестселлер Хедрика Смита "Русские", она уже накрепко усвоила себе, что Страна Советов - жерства собственных медвежьих сновидений и космической тоталитарности. Каждое событие русской истории в ее воображении формировало то или иное свойство души русского человека - с точностью до микрона, если ими вообще можно мерить движения русской души.

- Вот в чем причина их непрямодушия. - Ким к нему бежала из кухни с надкушенным яблоком в руке сообщить о своем открытии. И торопливо читала ему что-то о событии в русской истории, которое потрясло души туземцем, что те в одну ночь начисто утратили всякое прямодушие.

Или:

- Теперь я поняла, почему они пьют водку в таких количествах.

Или:

- Смотри, Берти. Ты знаешь, почему Россия - страна таких контрастов? - Она совала ему под нос какую-то книжку, усиленно жестикулируя: - Эту книжку написал их историк в прошлом веке. Вот что он пишет. Иван Грозный обладал подозрительным и свирепым нравом, он разорял свои же города и истреблял их население. А его приближенный Малюта Скуратов не уступал ему в жестокости. А другого их царя, Алексея, прозвали Тишайшим за кротость нрава. И его приближенный боярин Ртищев тоже прославился добротой и необыкновенной благотворительностью. Таким образом, за жестоким царем шел любезный, и полоса жестокостей и казней сменялась умиротворением. Какой бы ты сделал из этого вывод, милый?

- Ну, что этот русский боярин мог бы стать активистом Армии Спасения. А твоя версия?

Ким махала руками, как ветряная мельница крыльями:

- Это не шутки, Берт. Я считаю, что эти вещи подтверждают природу контрастов этой страны. Это объясняет контрастность и неуравновешенность национального характера. Едва черная полоса в их истории сменялась белой, как вновь наступала черная, и ни одна белая полоса не была достаточно долгой.

Это его возмущало:

- Ким, я скажу, что на флаге Соединенных Штатов Америки тоже немало полос. Ну, а что касается неуравновешенности, то достаточно вспомнить твою мамочку, которая не отдает нам нашу дочь!

- Да, но Салли и сама не хочет ехать к нам.

- Естественно, после того, что ей внушила миссис Салливан.

- Не смей так говорить про маму!

Дальше разговор шел в традиционном для всех семейных анекдотов ключе. Стоило ему коснуться имени ее матери, как Ким стеной вставала на защиту ее чести и достоинства. Иногда это грозило Берту отлучением от ласк на вполне ощутимый промежуток времени.

Боже, как далеко это было... И давно ли? Дело не во времени, а в пространстве. Как ни банально это звучит, но то было в другом мире - в ином измерении. Недостижимо далеко.

Нельзя сказать, что эти годы одиночества ему нечем было скрасить. Толстяк МакМиллан отчаянно пытался развлечь его посещением питейных мест и общением с дорогими шлюхами. Москва и сама в последние несколько лет стала похожа на большую шлюху, разряженную и размалеванную. Снимая квартиру в непосредственном соседстве с "золотым треугольником" (московская мэрия, их "Белый дом" и Посольство США), он знал, что на последнем этаже дома напротив - через реку - дают эротическое шоу, где в натуральном виде происходит совокупление мужчины и женщины.

Когда-то Москва называла себя образцовым коммунистическим городом. Теперь образцовые коммунисты стали образчиками буржуазного распутства. От великого до презренного поистине всего лишь шаг.

Середина апреля в Москве хороша тем, что по ее улицам начинают сновать девицы в мини-юбках. Они и зимой мини-юбок не снимали, но были запахнуты в меха. Мужчины это приветствуют. Так устроен мир.

С этими мыслями - вперемешку с воспоминаниями - Берт пил утренний кофе в своей квартире, которая располагалась в одном из верхних этажей здания, на крыше которого установлен огромный фирменный символ МАЛЬБОРО. Он пил кофе из модного пластикового бокала, широкого и прозрачного. Всегда важно выбрать посуду, из которой пьешь кофе. Эта вот - идеальная для похмелья, а вечером он предпочел бы его пить из маленькой китайской чашечки. Зазвонил телефон.

- Доброе утро, Берти. У вас там, кажется, утро? Это ты, Берти? - весело спрашивал его из-за океана босс.

- Кто же еще, Майк. Ведь Ким давно уже не берет трубку.

- Будь молодцом, старина. Найди себе попку покруглей.

- Постараюсь.

- Берти, прошло уже много лет, а ты все не можешь ее забыть. Поверь, я тоже.

- Все не могу забыть, Майк.

- Так у вас там утро или что?

- Да, Майк. Субботнее утро.

- Тогда вот что. Бросай все и езжай в Нижний Новгород, где русские сейчас испытывают свой новый истребитель без крыльев и без хвоста, ха-ха-ха. Там прикинься бродячим псом и забреди на завод, где его изготовляют. И вынюхай их самый большой секрет, ха-ха-ха...

Майк был мастером разговорного жанра. Русские сказали бы - за словом в карман не полезет. Он поручил Берту эту поездку в Нижний - с тем чтобы прозондировать тамошнюю авиаиндустрию на предмет извлечения пользы для "Локхида" и на месте исследовать ситуацию с парой новейших изобретений, недавно запатентованных русскими.

У Берта была отлаженная сеть агентов-информаторов в тех российских городах, где наиболее мощно была представлена аэрокосмическая отрасль. После того как Советы поснимали у себя запреты и стали активно внедрять демократию, появилась тьма желающих оказаться полезным Западу. Дело доходило до смешного: один пожилой инженер, каким-то случаем отыскав его телефон через знакомых, предлагал Берту техническую документацию на какую-то ректификационную колонну, никакого отношения к авиации не имевшую.

Берт помнил время, когда Нижний Новгород назывался Горьким, а о поездке туда иностранцам нечего было и думать. Несколько лет тому назад город получил статус "открытого", и с тех пор Берт успел побывать там многократно. Во всякое другое время поездка в Нижний Новгород не вызвала бы никаких эмоций, но сейчас ему представлялся случай особого рода. Пусть простит его Ким, но ведь все эти годы он был верен ее памяти и тем заслужил прощения.

В нем пробудился интерес к женщине, который принято называть настоящим чувством. Он бы не поверил, скажи ему кто наперед, что сможет по-настоящему увлечься русской. Поведение русских баб из числа его знакомых вполне можно было описать двумя-тремя стереотипами. Все это социальные продукты Москвы, того самого города, что стал похож на размалеванную шлюху. Абсурд - искать в этих женщинах того, что было бы выше приземленного и низменного. Мысли у них были наполнены таким дерьмом, что его тошнило от общения с ними. МакМиллан с ним соглашался:

- Кто придумал миф о том, что русские женщины привлекательны и душевны от природы? Разве можно их сравнивать с шотландками? Да шотландки в десять раз душевнее! У них стабильный сдержанный тон душевности. А русские... это же чучела набитые. О черт, я, кажется, снова говорю, как националист. Это все оттого, что я уже второй день обхожусь без выпивки.

Он и в самом деле был националистом, Джон МакМиллан. Впрочем, самым безобидным из всех. Если б не он с его национализмом, Берт давно бы с тоски подох.

Иное дело Ольга. У Берта потеплело на душе - стоило ее увидеть однажды. Они познакомились в банке, куда Берт заглянул разменять стодолларовую бумажку. Было это пару месяцев тому назад, в конце февраля. Их было двое в очереди. Перед ним стояла брюнетка хорошего сложения и вполне респектабельного вида.

Все остальное было делом техники. Он случайно наступил ей на ногу и пустил в ход одну свою заготовку, подслушанную им нечаянно в метро:

- Простите, я вам все ноги отдавил.

Плюс его американский акцент - и в этой ситуации потерялись бы многие, а растерянная женщина - легкая добыча донжуана. Но брюнетка без труда отразила его подачу:

- Всего лишь одну.

- Ну, все равно. Как насчет дохромать до ближайшего ресторана?

- Но я не знакомлюсь с мужчинами на улице.

- Мы в помещении...

От растерянности до изумления всего лишь шаг. Женщина изумленная - сакральный феномен, который боготворят все донжуаны мира.

Они пообедали в каком-то ресторанчике в районе Кропоткинской, недалеко от того места, где русские когда-то взорвали свой храм, на его месте построили бассейн, потом срыли бассейн и снова построили свой храм.

- Я однажды купалась здесь летом. Лет десять тому назад, - сказала Ольга.

- Понравилось?

- Да. Бассейн был совсем круглый - и без крыши. Плаваешь, а над тобой солнце. А главное, неглубоко.

- Это так важно?

Берт не скрывал восторга и улыбался всеми своими американскими зубами. Во всем облике его собеседницы было нечто фотомодельное. Но за яркой внешностью и в некотором смысле вопреки ей чувствовались гибкий ум и довольно фундаментальные принципы. Сейчас что-то отвлекло ее внимание, и она искоса поглядывала на улицу. Потом удивительные ее глаза вновь устремились на него.

- Вы не ответили на мой вопрос. Для вас важно, чтобы было неглубоко? Вы боитесь глубины?

- Не знаю. Не думаю.

Она вновь отвела взгляд в сторону. Она была не из робких, и это не было кокетством. Возможно, в его собственном взгляде было слишком много напора. Убавь-ка обороты, Берти, - сказал он себе.

- Должно быть, это здорово - плавать там, где когда-то стоял храм, - предположил он.

Им принесли шампанское, и Берт сам его разливал.

- Ты становишься как святой. Как это по-русски?

- Крещение? - подсказала она.

- Да.

- В таком случае я могу считать себя крещеной... Это было очень давно. Как странно... - Она задумалась. - Когда я однажды рассказала об этом своему будущему мужу, он пошутил в том же смысле. Сказал, что я, должно быть, два дня светилась после этого.

Берт несколько скис:

- Я не знал, что у вас есть муж.

- Был. А разве это что-то меняет? Уж не хотите ли вы сказать, что если бы знали, что у меня есть муж, то не стали бы приставать ко мне? - Она ласково улыбнулась.

- Возможно. Это серьезный барьер.

- Но когда вы приставали ко мне, вас это мало интересовало.

- Вы правы, - учтиво согласился он. Очень важно почувствовать момент, который растерянная и изумленная женщина сочтет уместным для обретения уверенности в себе. Его готовность подчиниться пришлась ей по душе, и она сказала:

- Я больше не замужем.

- Извините, что я... - начал было оправдываться Берт.

- Я вдова.

Берт какое-то время вспоминал значение этого слова.

- Он погиб. Так что теперь я вдова.

Берт печально улыбнулся:

- Я тоже вдова. Моя жена погибла несколько лет тому назад. Выпьем за их память?

- Довольно грустное совпадение, - заметила она в тон его улыбке.

- Тогда не будем говорить об этом. Вам, кажется, здесь не нравится. Мне тоже. - Он предложил ей руку и увел ее из ресторанчика, на ходу заплатив официанту за шампанское. Время все еще было обеденное, и ни он, ни она никуда не спешили.

Побродили по февральской Москве. Был момент, когда прямо под ноги им откуда-то сверху рухнула огромная сосулька. Солнце уже вовсю грело крыши, и сосульки роняли капли в ожидании своего часа. Кое-где на крышах трудились мужики, скалывая лед. Опасные места на тротуарах были обнесены красными флажками.

И все же их разговор сам собой вернулся к теме, на которую они только что пытались наложить табу. Рана на сердце у Ольги была совсем еще свежая. Ее муж добровольно ушел из жизни чуть более года тому назад. Берт едва удержался от нелепого комплимента - вроде того, что вообще трудно представить себе, как вообще можно уйти от такой женщины, как она, а уж тем более уйти от нее навсегда.

По ее словам Берт догадался, что ее муж был моложе ее самой. Он был инженером, но реформы приохотили парня к деньгам. Начав с того, что открыл бюро деловой информации, он со временем стал промышлять брокерскими операциями. То был период брокерского бума, когда каждый второй бритоголовый дуралей мечтал перепродавать акции. Проще простого. Муж Ольги основал свою брокерскую контору и пропадал в ней сутками.

Его доходы росли, но вместе с ними росло и отчуждение в семье. Когда-то ради него она оставила карьеру пианистки и вернулась из столицы в Нижний, свой родной город. Вскоре после женитьбы он сильно переменился, это был уже не тот человек, которого она знала раньше и за которого она выходила замуж. А потом и вовсе стал неузнаваем. Приходил чернее тучи, молча курил на кухне и просил ее ни о чем его не расспрашивать. Он застрелился в своем офисе, оставшись там один после окончания рабочего дня. На залитой кровью предсмертной записке с трудом можно было различить несколько слов о том, что в его уходе из жизни виноват только он сам.

Потом друзья рассказали ей, что, по слухам, один крупный московский торговец ценными бумагами заказал ему покупку большого пакета акций какого-то крупного предприятия. Сделка сулила большие барыши, и муж Ольги поспешил взять под нее крупную ссуду. Однако заказчик отказался от этого пакета, тогда как сами эти акции стремительно упали в цене. Ее муж остался с подешевевшими бумагами и огромным долгом на руках, погасить который не было возможности.

Ольга рассказала эту историю Берту с откровенностью случайного попутчика по купе, не рассчитывая на то, что у них может быть еще встреча. В этом ее рассказе было что-то от варварского капитализма и от самой родовой трагичности и заброшенности судеб этой большой страны, оказавшейся как бы в стороне от всего в силу своего географического положения.

Эта брюнетка, думал Берт, просто рождена блистать и тревожить мужские сердца. Оно бы тем и исчерпывалось, если бы не след глубокой драмы, который шел дальше ее собственного горя. В ней был тайно ощутим сам трагизм мироздания, тщательно скрываемый душевный надлом - от обилия жизненного материала. Это была мощная творческая натура и одновременно пленительно женственная.

В тот же день Берт просил прощения у памяти Ким, а у своей новой знакомой - новой встречи.

Со времени той первой встречи прошло два месяца. Берт теперь все реже погружался в виски и воспоминания о Кимберли, и то, что сегодня с утра его мысли слегка поблуждали в прошлом, было уже случайностью. К тому же это было уже другое прошлое - прошлое, у которого есть будущее.

Берт знал, что Ольга часто уезжала в Нижний. Это случалось, когда ей не приходилось работать по выходным. Поездка вдвоем в город на Волге была бы отличным продолжением их отношений, пока ничем не омраченных. Их связывали несколько встреч и втрое больше телефонных разговоров. Берт уже не раз успел задать себе вопрос, не впадает ли он в старческую сентиментальность.

Он позвонил ей сразу же после звонка от босса, получив задание съездить в Нижний. Почему бы не совместить полезное с приятным? Но Ольга сказала, что в ближайшее время не получится. Она явно не хотела везти его в свой город, и этот отказ приобрел для него значимость тайны.

Расхожая мудрость гласит, что природа женщины загадочна и познание женщины есть познание тайны. А некий умник рассуждал, что нечего искать в этом деле тайну, что все достаточно явно и что мужчина есть лишь средство, а цель - ребенок. Но если все же говорить о загадках, то в Ольге их было немало. Она уклонялась от разговоров о своей работе, намекая, что тема эта скучная. Он шутливо возражал, говоря, что из тех крох информации о ней, которые ему перепадали, он не сможет выстроить для себя достоверного ее портрета.

Сначала она просто говорила, что работает "на фирме", и только со временем ему удалось узнать, что "фирма" есть не что иное, как брокерская контора. Его удивление не имело границ: вполне логично предполагать, что после того, что случилось с близким тебе человеком, ты сочтешь за благо держаться подальше от такого бизнеса.

Она нечасто говорила о себе, даром что блестящая собеседница. Берт тешил самолюбие догадкой, что это было способом пробудить к себе больше интереса. Почему бы и нет? Он все еще не находил в себе больших изъянов, оглядывая себя в зеркале. Морщины на лбу, это да. Пожалуй, он стал слишком краснокож, но все это - от общения с Джоном МакМилланом. Когда-то оно сыграло свою целительную роль, но теперь оборачивалось еще и мешками под глазами, большими уродливыми наплывами. Глаза вот приобрели водянистый оттенок и поблекли, совсем как у старика. Описывая его внешность, никто давно уже не говорил, что он голубоглаз. Это уже перестало быть характерным признаком Берта Маслоу.

Но в общем, ты еще стойкий оловянный солдатик, приятель. И у тебя еще все впереди, покуда тобой движет чувство к женщине. Этот день он просидел в мыслях и мелких заботах по хозяйству. Листал проспекты предприятий в Нижнем, которые собирался посетить, когда зазвонил телефон. Так поздно мог звонить только МакМиллан. Первые пять гудков Берт проигнорировал, но все же сломался и взял трубку.

- Как насчет выпивки, старина? Ты не против? - рыкнуло из нее.

- Это ты, пожилой алкоголик? Посмотри на часы.

- А что мне часы? Или твой лучший друг не может навестить тебя с бутылкой... чего-нибудь? Или ты на безалкогольной диете? Или у тебя на коленях твоя русская и вам не нужен третий? Или ее с тобой нет? Сидишь и пускаешь сопли? Да ты уже совсем обрусел со своей русской чувствительностью.

У МакМиллана была дурная привычка бить по самым интимным точкам. Глубоко в душу он не забирался, но и тактом не отличался. Он любил похохмить

> XPOHOC > РУССКОЕ ПОЛЕ > МОЛОКО >