   |
| |
Виктор БОЧЕНКОВ |
|
|
РУССКИЙ ЛИТЕРАТУРНЫЙ ЖУРНАЛ |
О проекте
XPOHOCРусское полеНОВОСТИ ДОМЕНАГОСТЕВАЯ КНИГАМОЛОКОБЕЛЬСКИЕ ПРОСТОРЫПОДЪЕМЖУРНАЛ СЛОВОВЕСТНИК МСПС"ПОЛДЕНЬ""ПОДВИГ"СИБИРСКИЕ ОГНИГАЗДАНОВПЛАТОНОВФЛОРЕНСКИЙНАУКАРОССИЯМГУСЛОВОГЕОСИНХРОНИЯ |
«Возвышенную цель поэт избрать обязан»К 220-летию со дня рождения Николая Гнедича
«Она красавица, а я урод» Жуковский считал, что прекрасное редко переходит из одного языка в другой, не утратив своего совершенства. Но главный труд Гнедича, перевод «Илиады», до сих пор считается лучшим. По словам того же Жуковского, переводчику предстояло «находить у себя в воображении такие красоты, которые могли служить заменою» тем, что в подлиннике. Это и значит быть творцом. С этой задачей Гнедич справился. Среди сильнейших впечатлений детства он отмечал пение слепых кобзарей. О них он будет вспоминать, переводя Гомера. Родился Гнедич в начале февраля 1784 года в Полтаве. Родители принадлежали к старинному казачьему роду. В Харьковском наместничестве, где располагалась их маленькая небогатая усадьба, там, где Гнедич рос, по степи тянулись лесистые овраги, а земля хранила остатки древних городищ. Мать Гнедича умерла при родах. «От колыбели я остался В печальном мире сиротой; На утре дней моих расстался, О мать бесценная, с тобой!» - этими грустными строками начал Гнедич трогательное стихотворение «На гроб матери» (1805 г.). В детстве мальчик перенес оспу и потерял глаз. На лице остались после болезни следы. Поэтому портреты Гнедича выполнены в профиль. В девять лет отец пристроил сына в полтавскую гимназию на казенный кошт, оттуда Гнедича перевели в харьковский коллегиум, устроенный по образцу польских иезуитских школ. Оттуда он уехал в Москву, в университет, затем в Петербург. Первые стихи написаны именно здесь. Античное искусство стало для Гнедича наивысшим идеалом. Жизнь он посвящает отныне борьбе за высокую героическую поэзию и театр. В Петербурге Гнедич разбирает рукописи и книги для Императорской публичной библиотеки. Там получает квартиру вместе с Крыловым (тот жил этажом выше). «Крылов был неряха, хомяк, – вспоминал П.А. Вяземский, сопоставляя двух поэтов (его воспоминания недавно переизданы. – В.Б.) – Он мало заботился о внешности... Гнедич, испаханный, изрытый оспою, не слепой, как поэт, которого избрал он подлинником себе, а кривой, был усердным данником моды: он всегда одевался по последней картинке. Волоса были завиты, шея повязана платком, которого стало бы на три шеи». Гнедич был «несколько чопорен, величав; речь его звучала декламаторски. Он как-то говорил гекзаметрами...» Что касается личной жизни, то испытать семейное счастье было Гнедичу не суждено. «Круг семейственный есть благо, которого я никогда не видал», - признавался он в своей «Записной книжке». Любовь к красавице-актрисе Екатерине Семеновой (Гнедич давал ей уроки декламации и специально разработал особую систему преподавания) была сильной, долгой, тайной и безнадежной. Но предоставим поэтам судить о поэтах. Юрий Домбровский попытался «вжиться» в образ Гнедича, оказавшегося лицом к лицу перед «равнодушной красотой» Семеновой. Их две фамилии стали заглавием его стихотворения, вошедшего в цикл о поэтах начала XIX века.
Любовь безответна. Гнедич, которого Домбровский представляет себе, выходит из дома. Петербург, Нева...
За «Илиадой» Домбровский завершил стихотворение первой строчкой перевода «Илиады». Взяться за него подтолкнуло убеждение, что примеры древних героев поспособствуют подготовке молодежи к полезной общественной жизни. Искусство для Гнедича – это служение обществу. Тем более, если оно воспевает героические образы. Тем более, если поэт ориентируется на нормы классицизма, отстаивающего принцип примата общественного над личным. Элегические воздыхания, романтический интерес к потустороннему, сентиментальность – все это не для Гнедича. В 1821 году поэт выступил с речью в Вольном обществе любителей российской словесности, выдвинув программу высокого гражданского служения литературы. Баратынский, полагавший, что стихами нельзя вылечить общественные пороки, отозвался на его речь сатирическим посланием, где верно отметил про Гнедича:
Работа над переводом совпадала с общественным подъемом, вызванным победой в войне с Наполеоном. В искусстве шло освобождение от всякой французской мишуры. Прозаик, переводчик, поэт Иван Матвеевич Муравьев-Апостол выступил с серией статей «Письма из Москвы в Нижний Новгород». Рассказал там анекдот, как в Малороссии хитрый шинкарь обманывает пьяного казака. Когда тот дремлет за столом, шинкарь подсылает сына. Мальчик повторяет, как попугай: «Полтина, полтина». Казак просыпается и спрашивает, сколько должен. Шинкарь: «Полтина». И «загипнотизированный» казак без тени сомнения платит полтину вместо четверти рубля. «Государи мои! – восклицал Муравьев-Апостол. - Не похожи ли вы на казака, и не кажется ли вам, что и вам также накричали в уши, только вместо «полтина» - «французы, французы». Это преклонение перед иностранным возмущало и Гнедича. «Я слышал, как убийц наших детей языком убийц их проклинали с прекрасным произношением; я слышал, как молили Бога о спасении Отечества – языком врагов Бога и Отечества, сохраняя выговор во всем совершенстве», - писал он в статье «Рассуждения о причинах, замедляющих успехи нашей словесности». Муравьев-Апостол призывал литераторов «черпать красоты свои в единственном и неиссякаемом источнике всего изящного – у греков и римлян». А французский язык не таков, чтобы оставаться классическим. Взявшись за перевод «Илиады», Гнедич понимает, что заимствованный из французской поэзии александрийский стих, которым доселе переводили героическую классику, не годится. (Александрийский стих – это шестистопный ямб с цезурой и парной рифмовкой. Среди классических примеров – «Послание цензору» Пушкина. «Угрюмый сторож муз, гонитель давний мой...»). Этот размер слишком короток. Разгорается полемика о гекзаметре (шестистопном дактиле). Критик Сергей Уваров: «Каждый народ, каждый язык, имеющий свою словесность, должен иметь свою собственную систему стопосложения, происходящую из самого состава языка и образа мыслей. Возможно ли узнать экзаметр Омера, когда, вжавши его в александрийский стих и оставляя одну мысль, вы отбрасываете размер, оборот, расположение слов, эпитеты, одним словом, все, что составляет красоту подлинника? Когда вместо плавного, величественного экзаметра я слышу скудный и сухой александрийский стих, рифмою приукрашенный, то мне кажется, что я вижу божественного Ахиллеса во французском платье... Если немцы, владея языком весьма непокорным, достигли до того, что имеют хорошие и верные метрические переводы, зачем нам, русским, не иметь наконец перевод Омера экзаметром?» Гнедич поддерживает мнение Уварова. Тут в полемику вступает поэт Василий Капнист, который скептически относится к гекзаметру. Ссылаясь на неудачный опыт Тредиаковского перевести гекзаметром «Илиаду», он предлагает переводить поэму русским былинным стихом. «Удалились светлы боги с поля страшных битв, / Но то там, то там шумела буря бранная. / Часто ратники стремили копья медные / Меж потоков Симоиса и у Ксанфских струй»... В следующей статье Уваров доказывает: «Омер в русском зипуне столь же мне противен, как и во французском кафтане. Переводить «Илиаду» русским народным размером еще хуже, чем переводить александрийскими стихами». Он вновь ставит вопрос о поиске формы, способной точно передать дух подлинника. В силу особой специфичности мы оставили в стороне споры по поводу спондеев, ямбов и трохеев, поднятые критиками. А Гнедич продолжает работать. Берется за гекзаметр, невзирая на печальный опыт Тредиаковского. Печален мой жребий... Осенью 1826 года перевод был закончен. Следующий год ушел на доработки, исправления. Удалось главное: идеи героической античности и стиль (в самом широком смысле) были усвоены русской поэзией, органично вошли в нее. «Слышу умолкнувший звук божественной эллинской речи», - приветствовал перевод Пушкин. Величие, торжественность поэмы не пропали. И дело не только в одном стихотворном размере. Гнедич подошел к нему, учитывая возможность декламирования (дала знать о себе любовь к театру). Были верно взяты ориентиры на архаизацию языка, на использование просторечий. А тогда на это надо было решиться. Литературные взгляды на сей предмет не были однозначными. Величественную торжественность античного подлинника можно было «переплавить» в русском тексте, показав, что это свойство поэмы Гомера присуще русскому языку изначально. Гнедич использует русскую фразеологию, церковно-славянскую лексику. Исследователи отмечают множество необычных слов. Вот, например, глагол «соступались» (о встрече сражающихся врагов). Откуда он? Он не придуман, а взят из «Повести временных лет», где использован в том же значении. А чтобы передать греческое слово «якорь», Гнедич намеренно использует древнее диалектное слово «котва». «Якорь» – слишком современно. А «котва» не только отсылает в древность. Представляешь себе такой примитивный якорь, несовершенный, который и вправду мог быть на кораблях Диомеда. Слово «водоросли», которое казалось несколько научным, переведено старославянским «порост». Нужно упомянуть о широком использовании красивых двусоставных эпитетов, свойственных древнерусскому языку (грозногремящий, медноногий, светоносный, многомощный и им подобных). Художественные средства поэмы – тема отдельного научного разговора. Но вместе со славой усилилась тяжелая болезнь. Петербург пришлось покинуть. Гнедич уехал на Кавказ, год прожил в Одессе. Писал мало. В личной жизни никаких перемен у него не произошло. В одном из последних стихотворений («Дума») он писал с острой грустью:
Зимой 1833 года Гнедича не стало. За его гробом шел Пушкин. |
|
РУССКИЙ ЛИТЕРАТУРНЫЙ ЖУРНАЛ |
| |
Гл. редактор журнала "МОЛОКО"Лидия Сычева
WEB-редактор Вячеслав Румянцев |
