   |
| |
Вадим ДЕМЕНТЬЕВ |
|
|
РУССКИЙ ЛИТЕРАТУРНЫЙ ЖУРНАЛ |
О проекте
XPOHOCРусское полеМОЛОКОБЕЛЬСКПОДЪЕМЖУРНАЛ СЛОВОВЕСТНИК МСПС"ПОЛДЕНЬ""ПОДВИГ"СИБИРСКИЕ ОГНИГАЗДАНОВПЛАТОНОВФЛОРЕНСКИЙНАУКАРОССИЯМГУСЛОВОГЕОСИНХРОНИЯ |
РАССКАЗЫ О МАЛОЙ ЖИВНОСТИ*ЧАЙКА АСЯ И ВОРОНА ИЗЯ – Смотри, Ася прилетела, вставать пора! – будит меня жена, которая уже сходила на нашу веранду-кухню и поставила на плиту греться чайник. Ася – это белая озерная чайка, по-кубенски – вьюша, и прилетает она на скат крыши сарая, что стоит перед нашим домом, всегда, когда мы садимся за стол. Так и чувствует, что и ей что-то перепадет от завтрака или обеда. Сидит она на крыше с независимым видом, будто и не попрошайничает, и в то же время внимательно наблюдает и терпеливо ждет, когда мы закинем на крышу что-нибудь ей поесть. Также, не спеша, спустится к еде и мгновенно, стукнув большим белым клювом, ее заглотнет. Среди чаек Ася оказалась самая догадливая, быстро сообразив, что мы ее тоже выделяем и хотим подкормить. Вернее, такая мысль, я думаю, посетила нас обоюдно, и Ася оказалась, как говорится, в нужном месте и в нужное время. Своеобразный момент дрессировки или закрепления рефлекса, как у животных, так и у птиц. Поначалу на лакомство бросались и другие чайки, но Ася их бесцеремонно прогоняла. Поступала она так, то ли по старшинству, то ли по каким-то другим птичьим законам. Ася резко на них кричала, махая крыльями, птицы шарахались в разные стороны, недовольно перелетая на другие крыши. Иногда она пыталась клюнуть особо непокорных, и в результате оставалась вне конкуренции. Тогда Ася быстро успокаивалась и невозмутимо ждала, уже без соперниц, причитающуюся ей долю. Почему мы ее назвали именем тургеневской героини? Мы и не думали ни о какой литературе, хватит ее для нас в Москве. А почему назвали… Так происходит всегда, когда кличка легко и естественно прилепляется. Просто однажды, когда мы уже заметили и выделили «нашу» чайку, жена, вынося остатки пищи, вдруг позвала: «Ася! Ася! Ася!». И чайка… отозвалась, откуда-то моментально спланировав на крышу. С того кормления мы уже говорили между собой: «Где-то сейчас наша Ася?» или: «Что-то Аси не видно». И еще мы заметили, что когда стоял хороший летний день, вёдро, то и у Аси было веселое настроение. В такие моменты чайка могла для нас даже станцевать. Да-да, вдруг сделать красивое «па»: расперив широко одно крыло, совершить вокруг себя на одной ноге плавный оборот. А может, она таким образом просила добавки или вообще благодарила нас? Вопросов по поводу поведения нашей Аси, чем больше мы с ней общались, у нас не убавлялось, уж слишком необычна была наша дружба. Колония чаек в это время уже вывела на другом берегу реки Ельмы птенцов. Пожни, заливные в весеннее половодье, и сейчас все еще топкие, с высокой травой, буквально были оккупированы сотнями чаек. Там стоял с утра до позднего вечера птичий грай, звучали те резкие и пронзительные выкрики, сливающиеся в один непрекращающийся птичий базар, которые характерны для крупных озерных чаек. Стоит только вплавь добраться до противоположного берега реки или подплыть к нему на лодке, как звук птичьего крика резко повышался. Чайки предупреждали друг друга об опасности, начинали низко планировать над головой, визгливо кричали, отгоняя тем самым нас, непрошенных гостей, – уходите, мол, убирайтесь прочь! Проплывая на рыбалку или с рыбалки мимо противоположного берега, мы не раз видели одну и ту же картину: по небольшому песчаному бережку бегают или стоят, с интересом нас разглядывая, подросшие детеныши чаек – серые, неуклюжие и писклявые. Один раз видели даже «воспитательную работу» чаек-матерей. Два чаёныша бегали за чайкой, мелко разевая клювы, и выпрашивая у нее корм, но мать от них ловко увертывалась: ищите, мол, пропитание сами, вам уже пора начинать кормиться самостоятельно. Бегать-то от птенцов взрослая чайка бегала, но не улетала, видно, все-таки по-матерински их жалела. Ася уже особо не заботилась о птенцах, и могла позволить себе проводить больше времени на стороне. А на стороне ей, как и всем птицам, постоянно хотелось есть. Ася могла хватать пищу долго, ненасытно, проглатывая ее, высоко закинув голову. Красавица-чайка у нас наедалась обычно до отвала. Об этом я знал, когда поутру возвращался с рыбалки. Для Аси начинался пир-горой. Я порол рыбу (так у нас называют ее чистку) прямо на улице на столике, а в это время чайка, уже спланировав на конек крыши, невозмутимо ждала, поглядывая на мою работу. Вся требуха, за вычетом небольшой калабашки для кошки, доставалась обычно ей. Я высоко подбрасывал чайкино угощенье, оно смачно шлепалось на середину шиферных листов, и Ася, радостно размахивая крыльями, прыгала к своей законной добыче. Досыта наевшись, чайка низким, отяжелевшим полетом улетала к речным гнездовьям. Но к обеду она, бодренькая и легкая, вновь водворялась на крыше. Говоря о чайкиных конкурентах, я забыл упомянуть об одном, наиболее наглом и настырном. Это была большая ворона, обычно громко плюхавшаяся с соседней ели на противоположный конец крыши, и сторожко наблюдавшая за процессом Асиного кормления. Стоило чайке зазеваться, ворона была тут как тут, выхватывала у нее из-под носа лакомый кусочек, и, не успев его даже заглотнуть, растрепанно взмывала вверх. Дожевывала она пищу где-то в укромном месте среди лап большой ели, растущей у нас на участке. Потом опять, как мессершмит, совершив плавный, контрольный облет, плюхалась на крышу. Мы также легко назвали ворону-воровку Изей. Может быть, по контрасту с легкой, белой и грациозной Асей. Деревенские соседки звали Изю «помойной вороной», давно уже в наше отсутствие заприметив, что ворона живет на высокой ели, растущей на нашем участке, откуда и совершает свои налеты-набеги на окрестные дворы. Не знаю, как может это черное диковатое существо жить на ели, если оно обычно гнездится на березах, но то, что ворона часто тяжело выпархивала из-под еловых лап, мы и сами видели. Я даже подходил к толстому стволу дерева, безуспешно пытаясь вглядеться вверх, в зеленый полумрак, но так там ничего, похожее на гнездо, и не видел. Ася ворону не любила, а Изя чайку побаивалась. Никогда она не приближалась к спокойно сидящей Асе, а действовала всегда из-за спины. Причем, со временем, когда наши кормления вошли почти что в постоянный график, ворона, освоившись с ситуацией, научилась нескольким приемам «ближнего боя»: воруя из-под носа у Аси пищу, она повертывала к чайке хвост, та, прыгая и возмущенно крича, увертывалась в сторону, чего Изе только и нужно было, чтобы успеть схватить корм. Лобовой бой для трусливой вороны был не нужен, хотя она и могла пустить в ход свой тяжелый черный клюв. Но зачем напрягаться? Зачем попусту биться за кусок хлеба, чтобы летели перья? Не легче ли обмануть соперницу? Изя так и поступала. Вторым отвлекающим финтом у нее была гульба по крыше. Еще до того, как мы забрасывали на крышу корм, Изя с независимым видом прыгала по шиферу, но все-таки на всякий случай в отдалении от Аси. Вся собой показывая, что к чайке у нее ноль внимания и фунт презрения. Но стоило нам совершить заброс, и пока Ася ковыляла к нашему подаянию, Изя по инерции уже, набрав скорость, подлетала к пище всегда первой. Бедная Ася опять оставалась ни с чем. Мы, естественно, пытались гонять ворону, шугать ее, но до крыши было высоко, и Изя чувствовала себя в относительной безопасности. Оставалось одно – ухитриться так забросить кусок, чтобы он упал чуть ли не под нос Аси, но это, увы, редко когда удавалось. Надо сказать, что прожорливая Изя, и когда чайка, насытившись, улетала по своим птичьим делам, чувствовала себя у нас хозяйкой. Правда, все такой же вороватой. Стоило нам уйти из дома, как Изя планировала с ели к крыльцу или к помойке и совала свой клюв везде, где можно, и где ей нельзя. Для кота Дуська или на ночь для ёжика мы оставляли рыбные потроха, либо наливали в блюдечко молока, но так и не были уверены, что наши припасы доходили до адресатов, а не воровались коварной Изей. Пробовали даже задвинуть блюдечко вглубь кустов с надеждой, что ворона туда не сунется, но один раз, внезапно открыв дверь, я увидел, как Изя пулей взлетела вверх из-под зарослей крапивы. Прознала, чертовка!.. Летние праздничные деньки быстро бегут к осени. Постепенно начали пустеть берега реки. Чайки с чаёнышами куда-то улетали. Птенцы уже научились подниматься на крыло, да и кормиться приучились сами. А молодой организм, как известно, особенно прожорлив. Река меж тем всё мелела и мелела, остававшаяся в ней рыба сбегала в озеро. Кормовая база для чаек ежедневно уменьшалась. Сначала Ася стала прилетать к нам с большими перерывами, а потом стала появляться вообще через день и, наконец, пропала совсем. Мы поняли, что она вместе со своими сородичами снялась с гнездовий и улетела. Куда? Как-то в погожий августовский день мы выезжали на моторке через устье реки в озеро. Когда петляли между вешек – воткнутых в воду тонких стволов берез с одной-двумя оставленными ветвями на вершинах, боясь потерять русло реки и напороться на песчаную мель, я вдруг увидел на подводных травах, которые верхушками стлались по тихой озерной глади, белый остров. Он был таким белым на голубом пространстве воды, что напоминал льдину, каким-то чудом оставшуюся от весеннего половодья. Это были сидящие на травах чайки. Они уже не кричали, как на берегу реки, а вели себя степенно и важно, мерно покачиваясь на длинной волне. Сюда на озеро они перелетели со всей округи в поисках лучших кормов, да и подальше от шумных двуногих обитателей, которые пугали их в деревне. Можно предположить, что чайки как раз нас, людей, считали, и не без основания иногда, самыми крикливыми и базарными существами, от которых надо бы держаться подальше, и лишь нужда в выведении потомства, генетически в течение многих веков приводившая чаек на берега реки, заставляла их временно смиряться с очевидными для них неудобствами. И вот теперь по озеру как бы плыл легкий белый остров. Шум нашего лодочного мотора, неотвратимо приближавшегося к стае, природная осторожность птиц, заставила их суматошно взмыть в воздух. Белым облаком они планировали над берегом озера, над водой, поросшей трестой, то, выходя из пике во всей красоте своего белого оперенья, то, ложась на бок, и как бы исчезая в голубизне неба и соединенной с ней одним цветом воде. Чайки искали новое, безопасное место, где могли бы приводниться. А там, где только что был белый остров, замешкались несколько птиц, суетливо плавая по поверхности озера. – Ася! Ася! – в один голос закричали мы, счастливо думая, что вдруг кто-нибудь нам и откликнется. Но наш крик окончательно вспугнул оставшихся чаек, и они поднялись вверх, догоняя своих летавших вдали сородичей. Правда, нам показалось, что одна из птиц все-таки немного отстала, хотела повернуть к нашей лодке, но это был только миг, и вот уже и она нагоняла своих белокрылых подруг. – Ася! Ася! – уже жалобно мы взмолились, понимая, что «нашей Аси» уже никогда не будет … …Рыба и дальше продолжала ловиться, и чем быстрее спадал летний жар и наступала августовская прохлада, когда после Ильина дня, судя по народной примете, «камень холодил воду», тем она попадалась в сети гуще. Когда поутру я порол ночной улов, то уже без раздражения смотрел краем глаза на ворону Изю, которая с недавних пор по-хозяйски заняла Асино место. Она смешно наклоняла черную голову и выставляла набок хищный клюв, чтобы за кустами, окружавшими меня, разглядеть, что я там такое интересное делаю. Я машинально уже чистил целыми тазами рыбу, отгонял особо назойливых мух и время от времени, набирая полную горсть рыбьей требухи, подходил к сараю и забрасывал ее на крышу: – Ешь, Изя, не жалко! КОШКА ФИГУРКА И КОТ БУСКО Как зовут котенка в романе Василия Белова «Кануны»? Уверен, что никто правильно не ответит. Подумаешь, котенок… А между тем имя маленького домашнего животного открывает какую-то важную «особинку» внутреннего мира персонажей книги. Котенка зовут удивительно ласково и нежно – Кустик. Деревенские кошки и коты в отличие от своих избалованных городских сородичей вполне самостоятельные натуры. Носятся днями и ночами по дворам и огородам, на воле, там же и кормятся, лишь под утро забираясь спать в свой дом. Знающие все лазы, обследовавшие все кусты, "пометившие" законные территории, деревенские кошки очень приметливы и активны, когда дело касается еды. Своего они здесь не упустят. Как только мы приезжаем летом в деревню, тут же у нашего крыльца возникают хвостатые гости, они первыми прибегают знакомиться. В последние годы появляется и главный «прикормщик» по имени Дусёк, кот непонятной, бело-серой, окраски. Он как бы узнает нас и на правах хозяина начинает гонять с участка конкурентов. Дусёк и Борис – два кота, живущих у нашей соседки Антонины Мироновой. Как и в любой семье, один из них кот любимый, а другой, мягко скажу, не очень. Дусёк именно из последней категории котов. Его коммунальный квартирант кот Борис, черный с белыми пятнами на мордочке и на лапах, редко забредает на нашу территорию. Ленив и не любопытен. Бориса сытно кормят и привечают хозяева. Появляясь в отсутствии Дуська от случая к случаю, он выжидающе смотрит на нас, всем своим видом как бы спрашивая: «А вы кто такие?» Изгой Дусёк ведет себя по-простецки, чуть ли не с первого дня растягивается на подстилке, лежащей на крыльце, и терпеливо ждет, когда откроются двери. Голоса мы его не разу не слышали, он не выпрашивает пищу, не скребется в дверь, не прыгает на окно. Видно, понимает, что он прикреплен к санаторной курсовке только на месяц. Но и нам бывает приятно, когда мы возвращаемся из своих странствий, открываем калитку, и вдалеке у дверей дома видим белое пятно терпеливо ждущего нас Дуська. Такая верность всегда женой вознаграждается. А почему, кстати, у него такое имя – Дусёк? Соседи Мироновы, когда он к ним в дом прибился, долгое время считали его кошкой и звали Дуськой, и только со временем разобрались, что он и не кошка вовсе, а кот. Так из Дуськи образовался Дусёк. Василий Белов в книге «Лад» пишет, что в северной деревне у домашних животных, кроме петуха, имелись разные клички, учитывающие характер, хорошие, с точки зрения человека, или дурные свойства. У наших деревенских кошек главное качество, ради которых, наверно, человек и приручил их после собак, – это чувство бескорыстной благодарности. Дусёк мог тихо сидеть на крыльце, когда хлестал дождь, и он безропотно промокал, когда по кустам мелькали другие хвостатые, покушающиеся на Дуськову территорию, когда мы вечером его прогоняли, чтобы блюдце с молоком досталось ежику, еще одному нашему постояльцу, только ночному. Дусёк все терпел, и мне иногда казалось, что многое своим маленьким умишком понимал. Служил он нам ради доброго к нему отношения, которое он редко в своем доме видел. Чтобы кто-то погладил его, приласкал… Служил, как мог, боясь вспугнуть момент своего кошачьего счастья. Кошки и коты, живущие с людьми возле большой воды, имеют свои привычки и особенности, отличающие их от сухопутных сородичей. У нас в деревне, стоящей на мысу у реки, выходящей в огромное озеро, и кошки ловят рыбу. Их рыбачьи подвиги стали темой завиральной бухтины (то есть истории) Вениамина Ивановича Шмакова, соседа из деревни Каргачево. – Знаете, как наши предки, которые здесь поселились, определили, что они у озера живут? – и, не дав мне даже удивиться этому странному вопросу, ибо озеро хорошо видно с завалинки, где мы сидели, ответил: – А кошки стали рыбу откуда-то таскать. Тут наши старики и догадались, что вода рядом. Серьезный тон Вениамина Ивановича сбил меня с толку: Какие кошки? Какая рыба? Озеро-то перед нами. На что Вениамин Иванович тут же продуманно возразил: – А тогда ж елки на берегу росли высокие, от деревни озеро было и не видать. Мне оставалось только развести руками. Не раз я видел в прежние годы, как на берегу нашей реки на камнях сидел кот и терпеливо посматривал на поплавок удочки, заброшенной бабушками Александрой Васильевной и Фаиной Васильевной. Знал, усатый, что для него ловится рыбка!.. Стоило поплавку «заиграть» на воде, как вся сонливость у кота вмиг испарялась, и он опрометью несся к дому, подавая мяуканьем знак хозяйкам – пора тащить. Те спешили к оставленной на берегу удочке, чтобы выдернуть для него окунька или сорожку. Такое «самообслуживание» у снятковского кота продолжалось весь летний день. Покоятся уже несколько лет на кладбище доброй души бабушки Александра Васильевна и Фаина Васильевна, почти перевелась рыба в реке, но местные коты и кошки любят свежий улов и выпрашивают его у тех, кто возвращается с озера. Скрытно отсиживаются в кустах, но стоит пристать к берегу рыбацкой лодке, как они тут как тут: здравствуйте, рыбачки-товарищи! Когда мы с соседом Виктором Алексеевичем рано утром разбираем в сарае сети после рыбалки, то первой появляется в открытых дверях кошка Фигурка. Ее хозяин Николай Голов, знатный рыбак и мой дальний родственник, невольно приучил Фигурку с младых кошачьих лет дежурить на берегу. Сам он любит ловить в одиночестве, знает рыбные места, как свои пять пальцев, и порой мы, выезжая в озеро, видим, как он неспешно выгребает на веслах в устье. Но сельские заботы не позволяют ему, как городским отпускникам, целыми днями болтаться на воде, и рыбачит он летом с большими перерывами. Поэтому Фигурка навострилась «проверять» другие лодки. Тихо появившись, она сидит у раскрытых ворот сарая и признательно мурлыкает, предвкушая сытный завтрак. Кошка эта и впрямь хороша, фигуриста. Таких в деревне Коробово еще поискать. Особенностью Фигурки является не только кошачья стать, но и великая прожорливость. Виктор Алексеевич, развешивая со мной на крючья перебранную сеть, между делом рассказывал, что Фигурка может одновременно съесть больше десятка рыб. Потом ее, ненасытную, вырвет, и она с той же прожорливостью принимается лопать по-новому. Деревянный ящик, куда мы бросаем выпутанную из сетей рыбу, с каждым шлепком полнится и весело серебрится чешуей. Фигурка приветствует хороший улов гимном-мурлыканьем, причем, при каждом нашем броске мелодия гимна становится все громче. Наконец, не выдержав, Виктор Алексеевич отбрасывает одну из рыб не в ящик, а под нос Фигурке: – На, ешь, а то заждалась! Кошка тут же обрывает исполнение гимна и, вцепившись зубами в рыбье брюхо, мигом исчезает. Через минуту-другую, облизываясь, она занимает насиженное место у дверей. Гимн звучит еще торжественней. Иногда в дверях сарая появляется конкурент Фигурки старый кот Буско. Живет он поблизости у Екатерины Александровны Красиковой. По дряхлости Буско плохо слышит и слабо видит. Бредет он на берег по привычке. Здесь, у красиковского спуска, прошли самые памятные для него годы, когда его хозяин Владимир Алексеевич возвращался с озера, и тогда для кота наступал праздник. После кончины Владимира Алексеевича Буско заметно сдал, постарел, его окрас изменился и сейчас уж не поймешь, каким он был раньше. К нам он бредет больше по привычке, понюхать сырой и свежий запах рыбы, запах его молодости. Буско обычно умещается в отдалении от Фигурки, всем своим видом подчеркивая, что он пришел сюда только из любопытства. Подслеповато глядит на нашу работу или счастливо закемарит, как дед на печке, пребывая в своих раздумьях о пережитом. – На и тебе, Буско! – Виктор Алексеевич бросает перед котом небольшого подлещика. Буско начинает обстоятельно и с интересом обнюхивать подарок, даже лизнет его, чтобы ощутить вкус. Для Фигурки такое поведение кажется сверхглупым, и ловким прыжком она выхватывает из-под носа кота рыбину. – Эх, ты, Буско-Буско! Состарился, парень! – жалеет его Виктор Алексеевич, но больше ему угощенья не предлагает. Почему же кота Красиковы назвали Буско? Вологодское слово «бусый» для меня знакомо с детства. У нас, например, говорят: "забусевший" хлеб, то есть заплесневевший, негодный к употреблению. "Бусый" по-вологодски означает «серый». Кличку Буско красиковский кот потому и получил, что был когда-то пушистым дымчатым котом. Это сейчас он по старости лет облез и лишился однотонного окраса. Если верить книге историка, искусствоведа и этнографа С.В.Жарниковой «Золотая нить» (Вологда, 2003), диалектное слово «бусый» совпадает по значению с санскритским словом «буса». В далекой Индии оно означает «пар», «угар», «дым». А сколько лет, вернее, тысячелетий, санскриту? То-то и оно. Так что кличка дряхлого Буска гораздо древнее любого нашего имени. В вологодском диалекте немало осталось слов из нашего общего пра-языка. Когда Фигурка и Буско сидели в сарае, к открытым нараспашку дверям подошла любопытная старушка и, поздоровавшись, начала корить на вологодско-санскритском наречии: «Пошто ты, Фигурка, над Буско-то так изгаляешься (от слова «гали» – оскорблять), пошто драпаешь (от слова «дра» – бежать) с украденным ляпком к высокой траве (от слова «трин» – трава, отсюда, кстати, выражение трын-трава), адина («адана» – поедание, в данном случае – ненасытная, прожорливая) ты усатая. Опеть, гляжу, вернулась, глаза твои бесстыжие. Дайте ей, робята, ишшо лакомую рыбку-то, не душина (от «душти» – порча, гниение, разложение) какая. Беги, вертихвостка, исти-то». Замечательный поэт Сергей Марков, хорошо знавший историю Русского Севера, сказал: «В истоках славянской реки сверкают алмазы санскрита». Один из таких алмазов – само Кубенское озеро, которое индоевропейцы назвали так потому, что на санскрите слово "kubha" означает "прекрасное". ГЛУПЫЙ УТЕНОК Двенадцатилетнему Вале и четырнадцатилетнему Толику, гостившему у нас, я отдал для рыбалки небольшую китайскую сеть, порванную в нескольких местах, пусть учатся в русле реки ее ставить. Сеть – это не удочка и даже не спиннинг, с ней нужен особый навык. Кое-каким приемам я их обучил, указал место, где можно забросить, и, как говорится, – в добрый путь. Мальчики, горя нетерпением, еле досидели до вечера. Вернулись с реки, возбужденные, допоздна, перебивая друг друга, рассказывали, с какими приключениями они ставили сеть. Прикидывали, не без этого, и завтрашний улов. С тем еле заснули. Утром вскочили ни свет, ни заря. Что-то пожевали и вперед, вприпрыжку, побежали к берегу реки на лодку. Через час еще быстрее принеслись, вне себя от радости, от калитки показывая улов: трех больших язей и одного окуня-горбача. Взвесили первую добычу: каждая рыбина потянула на полкилограмма. С тех пор, сколько они там не ловили, а всё что-то с собой приносили. Место в устье было хорошее, уловистое, да и навыки этой рыбалки ребята быстро освоили. В молодости учеба лучше получается. Большую финскую сеть мы ставили в озере, это была уже взрослая ловля. Но ребята, выплывая со мной помощниками в озеро, продолжали – «по дороге, ведь!» – ставить свою сеточку. На обратном пути мы ее быстро и споро вытаскивали. Так продолжалось до того дня, как… Здесь сделаю отступление. Кроме чаек, которые высиживают птенцов на заливных пожнях, там же гнездится немало и другой пернатой живности. Где-то в камышах, подальше от этой мелюзги, живут цапли. Они к себе близко никого не подпускают, но ранним утром, когда деревня еще спит, их можно увидеть сидящими на подводных камнях в устье маленькой речушки Карповки, впадающей в Ельму. Проплываешь мимо на лодке и любуешься их длинными вытянутыми шеями с тонкими клювами. На прибойном кряже, выходящем в озеро, и редко подтапливаемым половодьем, в непроходимых зарослях кустов вьют свои гнезда ястребы, летом подолгу парящие в небесной голубизне и высматривающие на земле добычу. Мы как-то нашли красивое ястребиное крыло с коричневыми подпалинами и укрепили его в щели бревна сруба рядом с перьями других птиц, легкими и пушистыми. Самыми тихоходными и спокойными обитателями устья реки считаются утки-нырки. К июлю они уже обзаводятся потомством и трогательными караванами плавают поперек реки от одного берега к другому. Впереди важно движется утка-мама, а за ней следует пугливый выводок в несколько утят. Пугливый потому что, видя и слыша моторную лодку, которая несется чуть ли не на них, утята в панике бросаются в рассыпную, а утка, как и приличествует почтенной мамаше, недовольно ныряет из-под самого носа лодки к берегу. Наблюдая такую картину чуть ли не ежедневно, я подумал, а не входит ли такая утиная прогулка в некий «план» обучения птенцов? Их нужно научить в короткие летние сроки нырять, поставить их на крыло, а как это сделать, если нет очевидной опасности? Вот и шарахаются от моторки утята, низко взлетая над поверхностью воды, неумело плюхаются снова, и вновь взлетают, а другие в это время пытаются нырнуть поглубже. Игра-тренировка продолжается целый день, и через две-три недели утята обретают относительную самостоятельность и начинают хорошо летать и нырять. В такой день, когда утиные выводки уже исчезли, стайки утят распались, я и возвращался с Валей и Толиком с озерной рыбалки. Оставалось захватить китайскую сетку, поставленную до этого вечером. Выскочив за излучину реки, мы увидели, что там, где по приметам должна была стоять под водой сеть, отчаянно бьется утенок. Чем ближе мы подплывали, тем суматошней становились его попытки удрать от нас, но утенок не мог вытащить из воды даже лапу. – Смотрите, он же запутался в нашей сетке! – первым оценил ситуацию Толик. – Ловите, его ловите! – скомандовал я, глуша мотор, и пересаживаясь на весла. Но легко сказать поймать очумевшего от страха утенка, который, еще несколько минут назад плавал и нырял спокойно у берега, пока не зацепился длинными ластами за невидимую преграду, начал биться в воде, обматываясь сеткой как коконом. Всей своей маленькой силой, которая удваивалась от страха попасть в наши руки, он тянул в разные стороны за собой и сеть. Стоило нам подплыть к нему с одного борта, как он нырком перемещался на корму. На корме стоит мотор и глупо вытягивать сеть, ее всю можно порвать на куски. Поэтому я опять разворачивал лодку и подгребал уже другим бортом к бьющемуся утенку. Он снова нырял. – Всю нашу сеть запутает! – кричал Толик, высунувшись из лодки почти на половину, и хватая руками воздух. – Пристукни его, Валя, шестом! – опять скомандовал я, понимая что Валентин этого не сделает. Сам я веслом тоже не хотел его бить. Наше беспомощное барахтанье вокруг да около глупого утенка стало вызывать в нас и понятное раздражение: сеть все больше запутывалась, утенок ничего уже не соображал, а со стороны вся эта возня выглядела вполне комично для опытных рыбаков, коими мы уже сами себя считали. Наконец, Толик половчее извернулся и выхватил из воды утенка, подтащив его вместе с сетью к себе на колени. Зрелище было жалким: трепыхающийся, уже довольно большой птенец был запутан капроновыми жилками, врезавшимися в его перья. Длинные лапы-ласты упорно продолжали толкать в живот Толика, а сам утенок отчаянно вырывался, несмотря на то, что крылья его были тоже спутаны. – Бедный, ты наш, бедный, – причитал Толик, пробуя выпутать хотя бы одну красную лапу. Рвать сеть нам не хотелось, что делать мы не знали, и поэтому с Валей заворожено смотрели на существо из другого, нам казалось, озерного и дикого мира. «Существо» же продолжало молотить Толика ластами, а черный глаз его помутнел от ужаса. – Сейчас, дорогой, сейчас, потерпи, – Толик никак не мог стащить капроновую удавку с лапы. У него ничего не выходило. Стоило ему растянуть ячейку сети, чтобы просунуть в нее утиную ласту, как стягивалась соседняя ячейка. Так Толик промучился минут пять. – Режь сеть! – не выдержал я и протянул ему перочинный нож. Понимая, что иного выхода не остается, Толик, уже молча, стал пыхтеть, осторожно подрезая жилку. Таким манером колдовать он мог снова долго. – Дай-ко мне, – я властно отобрал у него утенка, и стал безжалостно кромсать сеть. Наконец, пленник был выпутан, я освободил его от жилок, приподнял над бортом лодки и выбросил ближе к берегу: плыви, дуралей! Но утенок к нашему удивлению не поплыл, а сразу же глубоко нырнул и… пропал. Мы смотрели на поверхность воды, и чем дольше, тем с ужасом думая, что он со страху утопился. Как бы не так! Метрах в пяти в прибрежной траве мы услышали шевеление, будто змея поползла, хотя самого спасенного так и не увидели. Но нам уже было не до утенка. Стали молча выбирать рваную во многих местах сеть и прибавили к своим трофеям еще двух крупных, с половину локтя, язей. – Надо было ему, этому гадкому утенку, свернуть шею, – сказал как бы про себя Толик, когда я стал заводить мотор. – Зря только сеть испортили. Сварили бы лучше суп. Мы с Валей тоже находились в сомнении: правильно ли, ладно ли сделали? Все-таки утенок мог считаться нашим законным трофеем, попадаются же они в охотничьи силки. Одним больше, другим меньше – вон, сколько их на реке. А так только сеть всю изрезали, чем будем ловить?! Но где-то в душе, которая продолжала радоваться теплому и лучезарному утру, тихому плеску большой воды за кормой и хорошему улову, у нас жило оправдание своему поступку: не в съеденном утенке счастье. Представить себе, как кто-то из нас скрутил бы ему шею, как заплыл бы белой поволокой его черный, будто блестящая бусинка, глаз и, как он сейчас лежал бы брошенной тряпкой на дне лодки под ногами, – нет, этого представить мы не могли и не хотели. Лодка мягко ткнулась носом в берег, и нас обступили другие заботы начинающегося летнего дня. …Ради истины добавлю, что летать дикому утенку оставалось не так уж и долго. В конце августа обычно объявляется охота на водоплавающую дичь. В эти дни и ночи к реке и к озеру лучше не подходить – пальба стоит как на войне. Ради азарта охотнички лупят во все, что летает и плавает, кто крякает и квохтает. И когда они угомонятся через день-другой, странно выплывать на лодке в устье реки: стоит необычная тишина, нигде ни шороха, ни вскрика, ни всплеска. Не маячат на одной ноге в отдалении цапли, не летают чайки, не видно даже ворон. Нет и уток, ради которых и устраивается ежегодная пальба. Все заводи подметаются подчистую. И светом наполненный прежде мир природы кажется сиротливым и потемневшим.
БЕЗЫМЯННЫЙ ЕЖИК Много лет семейство ежей жило у нас под сараем. Мы к ним привыкли, и они довольно вольготно чувствовали себя с нами. Но природная осторожность и ночной режим дня не позволяли ежам бегать перед нашим носом, когда было светло. В это время они отсыпались под сараем, чтобы выйти за пропитанием в сумерки. Ежи на поле, где стоял наш дом, обитали, наверно, много веков. Всякого рода пищи им здесь вполне хватало, сырости особой не было, так как почва песчаная, да и деревня рядом, в случае чего можно было отправиться туда за прокормом. Что ежи любят подбирать и подъедать за человеком, в этом мы вскоре убедились. Но особенно им нравится молоко, когда его учуют, то бегут со всех ног к чашке-калабашке. Смачно лакают. Пока жили у нас ежики, почти не было на участке кротов. Видно, они друг с другом чего-то давно не поделили. Поэтому, если есть ежи, то нет кротов, и наоборот. Также нет и змей. Говорят, ежи их ловко душат. Сам я не видел таких схваток, потому как на нашем, северо-западном, берегу озера змеи не водятся. А на противоположном берегу их видимо-невидимо. Остров Токша, который тянется острой косой километров на двадцать, весь заселен змеями. В большие половодья он подтапливается, отчего на нем никто и не живет, там и до осени болотина. Змеям раздолье: и тепло, и сыро, и ежей нет. Как-то раз я наблюдал, как змеи путешествуют по воде. То ли их смывает с берега волна, то ли они сами мигрируют… Плывут не как пиявки в воде, изгибаясь телами, а свернувшись кольцами, выставив вверх голову. Получается нечто похожее на спасательный круг с торчащим из середины багром. Такому змеиному "поплавку" не страшны высокие волны, он с легкостью переваливает с гребня на гребень. Мир диких животных, кроме своей непредсказуемости в повадках, имеет и несоразмерные с человеком скорости движения, которые мы просто не предполагаем увидеть и ощутить. Стоит ли удивляться, что толстый, неповоротливый увалень-медведь вдруг может нестись по лесу быстрее курьерского поезда? Как раз такой быстроты и не предполагает человек, из-за обыкновенного любопытства подбираясь к мишке поближе. Получается бессмысленная игра со смертью. Бросок защищающейся змеи также не поддается временному измерению, если только нет каких-то особых микронных аппаратов. Он происходит даже не мгновенно, а еще быстрее. Поэтому лучше не тревожить покой или жизнь обитателей наших болот и лесов. Они редко нападают первыми, и делают это только для самообороны. Ежи обороняются самым простым способом – свиваются в клубок, выставляя вокруг себя иголки. Наши, «домашние», подпускали нас очень близко, но инстинкт и у них срабатывал незамедлительно: остроносые мордочки и лапки через секунду превращались в темно-коричневые иглы. Валя приспособился смотреть на ежей в бинокль. Зверьки не чувствуют и не видят опасности и спокойно занимаются своими делами, а в бинокле они как перед носом – настолько хорошо видны. Но такие наблюдения возможны, пока не стемнело. Осторожные ежи выбираются из своих укрытий в темноте. Мы уж и не думали увидеть прошлогодним летом ежа. Дело в том, что наше многолетнее семейство этих зверьков задрал соседний пес Мальчик. Скучно ему на цепи во дворе, а тут прибежали вечером какие-то странные существа. Мальчик, оправдывая свою кличку, и начал с ними играть – лапами катая туда сюда колючие комки. Докатался до того, что ежи испустили дух, может быть даже от страха. Как не стало у нас ежей, так тут же расплодились на участке кроты. Их земляные кочки покрыли всю территорию, особенно им доставляло удовольствие ночью вылезать на поверхность не через жесткий травяной дерн, а у вскопанных корней яблонь и ягодных кустов и на грядках огородов. Пахали подземные труженики честно целое лето. Мы с Валей придумали даже ловушку. В эпицентре кротовых ходов врыли в землю трехлитровую банку, предварительно ее хорошенько замаскировав. Бежит ночью крот по своему коридору и со всего разбега бух! – в горло банки. Замысел был хитрый, только и кроты оказались не дураками. Не один нам так и не попался. Так что, увидев в сумерках, бегущего ежа, мы несказанно обрадовались. Даже не тому, что он спасет нас от кротов, а как старому доброму знакомому. Жена тут же налила в миску молока и выставила его под кусты, куда и забежал зверек. Мы отошли на достаточное расстояние и стали наблюдать. Запах лакомства скоро выманил ежа из укрытия, и он неторопливо, уважая себя, подкатился к миске. Радостно гукая, стал тыкаться мордочкой по краям. Но жена не рассчитала, посудина оказалась для ежа-ежовича слишком высокой. Он никак не мог дотянуться мордочкой до молока, и тогда приналег передними лапами на край миски. Случилось то, что и должно было случиться: от тяжести миска с молоком перевернулась и окатила всем содержимым бедного ежа. Он побелел прямо на глазах. – Ежик поседел, ежик поседел! – закричал Валя, уже не боясь никого спугнуть, и побежал к опрокинутой миске. Белый же еж, недовольно пятясь, исчез в кустах. Конечно, миску жена заменила и отныне кормила его с большим усердием. Вскоре вечера стали темнее, пришел август. Мы уже не ходили смотреть ежа, а просто выставляли под кусты блюдечко с молоком. Поутру убирали его, начисто вылизанное. Я предлагал назвать его Недотепа или Пентюх, но клички как-то не привились. Теперь вот ждем следующего лета, надеясь, что наш еж перезимует, выспится в покое и тепле, не попадет в лапы Мальчику, и мы назовем его хорошим ежовьим именем. |
|
РУССКИЙ ЛИТЕРАТУРНЫЙ ЖУРНАЛ |
| |
Гл. редактор журнала "МОЛОКО"Лидия Сычева
WEB-редактор Вячеслав Румянцев |
