|
|
ПРЕДНАЗНАЧЕНИЕ
Короткие рассказы
ЛЮБОВНАЯ ИСТОРИЯ
Жили напротив друг друга два зеркала. Одно было нормальным — прямым, удачным
от рождения. Другое получилось кривоватым — несовершенным с точки зрения
мастера, человека и первого зеркала.
Воспринимали и отражали эти зеркала мир по-разному. Первое — таким, каков он
есть; правда, всегда была путаница — где «правое», а где «левое». Второе,
немного деформированное от рождения, искажало вещи и существа; стало быть,
представление о так называемой объективной действительности у него было
превратное. Всем знакомая и понятная красота во втором зеркале принимала
непривычные формы, зачастую уродливые, изменчивые, ведь отражаемая в нем
картина сильно менялась, если во вне происходило даже самое ничтожное
движение.
Воспроизведение мира в прямом зеркале мало зависело от перемещения вещей,
предметов, людей и сфер, — менялся только масштаб изображения.
Но что интересно, люди вовсе не обходили вниманием второе зеркало, которое
вроде бы никак не улучшало их облик и образ. Все любили тайком поглядеться в
него и делали это с большей пристальностью и особым вниманием, чем в случае
с первым: отходили, приближались, вертелись, приседали, строили рожи —
вообще любили подурачиться перед кривым зеркалом. А то бывало: кривляются,
кривляются, потом внезапно помрачнеют, плюнут и бегом — прочь.
С первым мы не играли.
Перед ним мы только причесывались, напомаживались, выясняли взаимоотношения
одежды и тела, лица и возраста, цвета и стиля, а такие занятия редко
сопровождаются весельем.
Своеволие кривого зеркала служило для нас развлечением, не более. Правда,
иной раз развлечением тайным, без посторонних; бывало и похуже. Вероятно,
поэтому оно знало о людях много больше, чем первое, прямое зеркало. Перед
прямым мы не откровенничаем и не кривляемся никогда.
Как это бывает в любовных историях и замкнутых пространствах, эти два
зеркала постепенно начало тянуть друг к другу. Чувство росло, и вот страсть
достигла такого накала, что они тесно сблизились и тут же отобразили друг
друга, а не внешний мир, до которого им теперь не было никакого дела.
Ровное зеркало отразило в своей глубине кривое. А кривое, конечно, никак не
могло отразить в себе идеальную правильность первого. То есть объективное
воссоздание действительности для этих двух существ стало равно невозможным.
Так они и смотрелись друг в друга, зачарованные и удивленные.
И прямое с недоумением и растерянностью видело, что оно кривое. Кривое же —
с радостью и все растущей влюбленностью убеждалось, что наконец-то нашло
существо, полностью подобное себе.
ПОДАРОК
Любимой женщине любимый мужчина подарил букет из веток, покрытых инеем. Уж
как он их выслеживал, искал, срезал, нес — не рассказать. Она с неземным
восторгом приняла подарок. Но когда мужчина ушел, по женской привычке
принялась букет перебирать, желая его улучшить. Иней осыпался; все
превратилось в голик, пучок голых прутьев, каким метут дворы.
Потом несказанно повезло мужчине: работая в археологической экспедиции, он
откопал жену Лота.
Шикарная женщина, белизны несказанной!
Чтобы снять с находки многовековую пыль, он поставил статую под душ и ушел
хвалиться.
Соль, в которую была превращена жена праведника, растаяла. Все исчезло, и
хвалиться стало нечем.
Прочитавший эту незатейливую историю будет очень сокрушаться — как о букете
с инеем, так и о женщинах, мужчинах.
ЛЮБИТЕЛЬ КОШЕК
Я представляю себе жизнь этого человека только по книгам.
Если судить по книгам, его собственным и воспоминаниям о нем, он любил
работать, путешествовать, имел страсть к оружию и охоте на крупного зверя;
любил опасность и приключения; женщин, революционеров и морскую рыбалку. Не
дурак был выпить и хорошо поесть. Он преклонялся перед матадорами и
профессиональными боксерами. Он любил яростное, отважное участие в жизни.
Жизнь и женщины любят это; жизнь и женщины отвечали ему взаимностью.
Он верил, что каждый человек может стать героем.
Он был крупен, бородат, толст, энергичен, настойчив, брутален, подозрителен,
матершинник, ревнивый обидчик и обидчив до беспредела. Остро ощущал
одиночество, как состояние, и ненавидел старение. Болезненно переносил
похвалы в чужой адрес. Изводил своих женщин опасениями за шаткость своего
материального положения.
Он был в неладах с грамматикой и допускал в своих текстах грубые ошибки; но
написал несколько хороших книг. И хотя нет рассказа, повести или романа,
которые бы были больше, чем прекрасные периоды жизни, у него несколько раз
получалось наоборот, — он давал людям возможность прожить еще одну жизнь,
помимо собственной, благодаря своим текстам, — дар ни с чем не сравнимый.
Львы, носороги, любовь, пушки, бой быков, раны и кровь, предательство друзей
и наступление болезней, — он все испытал и пережил. Он поседел и замкнулся.
Он сам ушел из жизни, когда одиночества и боли стало больше, чем жизни.
А больше всего на свете он любил кошек; тридцать шесть штук их было в его
доме-башне в последний год его жизни.
Так что можно предположить, что и сам он был очень домашним существом,
существом простым и ласковым. А львы, носороги, бой быков и боксеры были
ему, в сущности, вовсе ни к чему.
ПРЕДНАЗНАЧЕНИЕ
Жила-была одна такая ворона: прожорливая, ленивая, но очень гордая. Ее
сородичи добывали себе скудную пищу неустанным трудом; приходилось копаться
на помойках, свалках, среди всяких человеческих отбросов.
Эта же ворона говорила, что у нее иное предназначение, она, мол, много выше
того, чтобы кормиться в кучах гнилья и всякой дряни. «Как хочешь, — отвечали
ей другие вороны, — но все же посмотри на себя: ножки тоненькие, облезлая
вся, худющая, перья сальные обвисли, скоро и летать не сможешь».
Особая ворона презрительно молчала, слушая этот вздор.
Однажды к берегу прилив океана прибил тушу мертвого кита. Ворона
усмехнулась, вспоминая своих подруг, копающихся в отбросках, и принялась не
спеша клевать вкусное китовое мясо. Наелась и заснула.
Между тем, начался отлив, и тушу отнесло в окаен.
Ворона же спала и ела, ела и спала, и с презрением вспоминала своих
бестолковых сородичей.
Проснувшись в очередной раз, ворона подумала, что долететь до берега не
сможет, очень уж далеко. А на берег почему-то тянуло. Но пищи было много, ее
могло хватить навечно.
«Вот она, сладкая жизнь, — всякий раз размышляла перед сном ворона об
исполнившемся своем предназначении. — Жалко, что мои глупые подружки не
видят меня, гладкую такую, беззаботную. Им никогда не проникнуться высотой
этого неба и безбрежностью океана, сказочным количеством жира и мяса.
Ковыряться в помойках — вот их предназначение. Тяжелое небо с ядовитыми
дымами, вонючий ручей, дохлая собака и алкаши на ящиках. Драки за кусок
падали. И это предназначение? Это — жизнь?»
Скоро она совершенно разжирела, стала тяжелой и не могла подняться в воздух
для прогулки. Да и зачем? Все, что нужно для безбедной жизни, — под рукой.
Между тем, китовая туша постепенно начала протухать, набухать и даже тонуть.
Да еще акулы, сволочи, рвали от нее громадные куски. Что делать? В какой
стороне берег, далеко ли до него? Можно ли долететь до родного вонючего
ручья — неизвестно.
Туша тонула.
«Ничего, — подумала ворона в предпоследний миг своего существования, — зато
я прожила спокойную и беззаботную жизнь; видела звездное небо, слышала говор
океана. Ничего, ничего, я прожила превосходную жизнь, я исполнила свое
предназначение».
И последние ее слова были:
— А теперь прощайте все. Мир, прощай. И, кто-нибудь, передайте привет им
всем там, которые…
АКВАРИУМ
В просторном аквариуме жили две рыбки — Одна и Другая. Хозяин аквариума не
очень занимался ими, не отсаживал рыбок, когда Другая приносила потомство.
А, как общеизвестно, живородящие аквариумные рыбки съедают своих деток, если
их вовремя не отделить от родителей в другой сосуд.
Одна и Другая жили вполне прилично. Еды хватало: бывало, и живых махоньких
малиновых червячков бросали в воду, очень вкусные; мотыль называется.
Бывало. Но обычная пища не отличалась разнообразием: дафнии, рачки да
циклопы, все сушеное, скучное. Зато очень хороша была среда обитания:
различные растения, многочисленные пестрые камушки, пять ракушек морских и
замок из цветной мозаичной керамики. Можно было долго плавать среди башенок
и в покоях, проникать через стрельчатые окна в залы и галереи, затаиваться в
тамошней тайной темноте, чтобы друг искал тебя и радовался находке. Вода
менялась регулярно — хозяин мути не любил.
Менялась только вода, а ведь даже совсем новая вода как две капли похожа на
бывшую, похожа на предыдущую до такой степени, что можно сказать — в
аквариуме не менялось ничего. И потому в конце концов наступал сенсорный
голод. Куда ни сунься, что ни сделай, кого ни съешь — все знакомо, все было,
было и было.
И вот как-то Одна рыбка говорит Другой: «Слушай, сколько же тут можно
мыкаться? Вечная трава, вечные камушки, столетние раковины, замок без тайн,
такой пустой... даже никаких привидений нету. Так все надоело. Мне хочется
иной жизни. Глянь-ка, — приникла она к стеклу, — как там все прекрасно:
масса интересных предметов неизвестного назначения, очень много разных
замков; появляются некие существа и так энергично машут плавниками, не то
что мы с тобой — вяло и стандартно. А какие там должны быть пространства!..
Масса нового. Ну, пошли?»
«Нет, — сказала Другая, — мне скоро рожать. И потом я не понимаю, что тебя
там привлекает? Неизвестность опасна».
«Как хочешь, — развела плавниками Одна, — а я все же попробую».
Разогнавшись, она выпрыгнула из аквариума, в восторженном предвкушении
пролетела метра два и шлепнулась в пыльный угол между этажеркой и пылесосом.
Никаких пространств и существ не обнаружилось. Подрыгав в изумлении
плавниками, она затихла.
На этот случай проходил мимо хозяин. Приметил помирающую рыбку, поднял ее и
бросил обратно в родной аквариум. Подумав, что ежели рыбки стали
выпрыгивать, значит — постарели, и пора их менять на новых. Впрочем, пусть
поплавают день-два, пока появятся новые.
Возвращенная в аквариум Одна рыбка поплавала в шоке вверх брюшком,
очухалась, отдышалась родной водой и пришла на дно — к ступеням знакомого до
кирпичика замка.
«Ну, как там? — спросила Другая, высовываясь из галереи. — Как там, во вне,
жизнь? Расскажи про существа и пространства, про предметы и события. Какое
это там все — цвета и запахи, формы и функции? И зачем там все, что — там?»
«Там? Там ничего нет, — сказала Одна, с аппетитом жуя вялого
червячка-трубочника. — Там, знаешь, пыль и духота, ни капли воды, никакой
жизни. Пыль и пустота. Все предметы и явления бессмысленны и даже враждебны
нам с тобой. Нелепость кругом. Хорошо, что я вовремя так ловко запрыгнула
обратно!»
«Неужели? — задумчиво отозвалась Другая, в тоске приникая к стеклу. — А ведь
посмотреть — такие там, снаружи, интересные вещи и движения, столько нового,
невиданного. Так интересно и хочется…»
«Нет! — воскликнула Одна. — И не думай ничего подобного. Поверь мне, я там
была.
«Хочу тоже… — тихо пролепетала Другая, — тем более что я уже родила».
«Вздор, вздор, вздор! — убеждала Одна. — Сплошной мираж, галлюцинации и
плоды воображения. Так ты родила уже?»
«Да, — сказала Другая, — штук восемь».
«Неплохо, — сказала Одна. — Ну, поплыли в наши родные заросли и замки, в
галереи и недра раковин, поищем беспомощных наших сынков и дочерей,
полакомимся. Они прозрачненькие?»
И они отправились в сумерки водорослей, в тьму галерей замка, к таким милым,
родным, изученным до камушка и песчинки предметам; к таким родным и милым,
прозрачным доченькам и сыночкам, малькам своим живорожденным — искать их,
ловить, заглатывать.
Мальки метались от родителей, пытаясь спастись, но где там! Половину своих
деток рыбки-родители съели.
Пришел Хозяин. Отдохнув, подошел к аквариуму с сачком, чтобы отловить рыбок
и спасти их детенышей от родителей.
Вылавливая, думал: «Жаль, что рыбки начали выпрыгивать, придется их
упразднить для кота. А я так привык к ним… Ну да ладно, мальки тоже вон
какие милые. Они выпрыгивать еще долго не будут…»
КОНКУРС БАЛКОНОВ
Наш молодой город пока сероват в архитектурном отношении. Хотя администрация
в пределах ограниченного бюджета пытается сделать его нарядным.
Удовлетворяя естественную потребность как-то скрасить серые однообразные
фасады, мы объявили конкурс балконов и лоджий. Премия была обещана тому
жителю, у которого на балконе будет наиболее неожиданная, оригинальная и
яркая композиция из наиболее своеобразных растений и цветов.
Не сказать, что всякий тут же затеял разводить настурции, вьюнки и хмель. Но
на улицах стало интереснее.
Жители, прогуливаясь или спеша со службы, разглядывали балконы. Теперь там
трепыхались не только простыни, наволочки и белье, но появились-таки цветы,
белые и розовые, и среди них копошились хозяева, подрезая стебли и отростки,
подвязывая гроздья, пересаживая растения туда-сюда. Мы с тротуаров
советовали им — куда и что пересадить, что подрезать или подвязать, а
главное — как составить композиции, чтобы они удовлетворяли нас всех.
До чего же это было приятно и нам, и тем балконным людям! И полезно: ведь
мы, асфальтовые, тоже не забывали свои балконы.
Теперь мы с удовольствием переговаривались с соседями, с которыми не
общались раньше, а заодно выуживали друг у друга садоводческие,
удобренческие секреты, композиционные и куртинные планы. И при этом каждый
из нас затаивал желание обскакать, превзойти соседа.
Постепенно город внешне буквально расцвел. В квартирах, правда, стало
сумрачнее; в иные свет и солнце пробивались с трудом сквозь гирлянды, стебли
и иные балконные заросли.
В сумраке жить скучновато, и люди стали значительную часть свободного
вечернего времени проводить на свежем воздухе — на улицах и тротуарах, иные
— на своих балконах, лоджиях, обсуждая цветоводческие достижения и выдумки
соседей, обмениваясь адресами фирм, предлагающих семена.
К осени стало ясно, какой балкон победил в конкурсе. Был он не самый пышный
и яркий, не самый экзотический. Глядя на этот балкон, населения не
улыбалось, но смотрело долго, в странной задумчивости, в долгом наслаждении,
не задавая вопросов друг другу.
Заросли балкона представляли из себя неброский, но гармоничный букет из
общеизвестных полевых трав и цветов: палевые и пастельные тона цветочков
спокойно переходили в зелень листвы, густой и глубокой, и вся растительность
как-то чарующе-диковато и непринужденно высилась естественными купами,
свисала свободными гирляндами. Люди спорили о композиции этого странного
цветника, но все отмечали, что ее так и тянет подолгу рассматривать.
На призывы и повестки жюри хозяева не отзывались.
В результате специального исследования выяснилось, что в этой квартире давно
никто не живет. Жильцы уехали на Север добывать нефть еще год назад, а их
верхние и боковые соседи, занимаясь собственными цветочными композициями,
бросали на этот бесхозный балкон отходы своих ботанических занятий, и на нем
из случайных семян и черенков растительность постепенно развилась сама, безо
всякого участия человека.
Открывшееся поставило под сомнение компетентность и авторитет жюри. Самые
старательные ботаники долго возмущались несправедливостью оценки их усилий и
таланта. Соседи претендовали на авторство и перессорились между собой. Один
из членов жюри заявил о своей отставке, поскольку якобы перестал понимать
человечество вообще и сослуживцев в частности.
Премию, состоявшую из набора уникальных, но адаптированных к местным
условиям семян, мы поровну разделили между скандальными участниками конкурса
балконов, что несколько притушило возникшую напряженность. Перетрясли и
жюри. Пересоставленное и укрепленное новыми специалистами, оно до сих пор
обсуждает вопрос о том, как же быть с победившим балконом, ведь следующая
осень не за горами.
ДИСКУССИЯ НА ПОЛИТИЧЕСКУЮ ТЕМУ
Однажды собрались все самые основные на симпозиум и завели политическую
дискуссию о счастье.
— Счастье в борьбе! — сказал увечный Воин и зыркнул единственным красным
глазом.
— Счастье в любви, — вздохнула юная Девушка в открытом платье.
— Счастье в благоденствии и сытости моего народа, — сказал Президент и выдал
награду Воину.
— Счастье в куске хлеба и кружке воды, — сказал Голодный, обернувшись к
Президенту.
— Счастье в смерти, — сказал Уставший и прикрыл глаза.
— Счастье в жизни, — прошептал Умирающий, приникнув к Девушке.
— Счастье в труде и творчестве, — произнесли хором Рабочий и Художник.
— Счастье в уничтожении всех вас, — сказал Фанатик, скрипнув зубами. И
замахнулся.
— Счастье в смирении и надежде, — сказал Священник и перекрестил всех.
Задумался Воин, глядя на Девушку. Уставший приник к Голодному. Рабочий
строго посмотрел на Президента, а Художник с интересом — на Фанатика.
Священник начал читать молитву о смирении, и все с надеждой смотрели на
него.
ПЛОХАЯ МУЗЫКА
Я сидел на лавочке и ждал автобус, который должен был отвезти меня домой — в
тишину, тепло и уют.
Был промозглый март. Холодный ветер леденил один бок, а солнышко чуть
пригревало другой. Разве это весна? В марте всегда приходит острая тоска по
теплу…
Какой-то человек, поставив колонки магнитофона на подоконник, загромождал
улицу очень громкой однообразной музыкой. По общепринятым среди зрелых
граждан понятиям музыка эта была никуда не годной, тем более для вечера:
мучились на высоких нотах гитары с квакерами, бухали басы; отчаянный голос
истерично страдал не поймешь о чем при помощи трех слов, промежуточных
междометий и воя. Теперь ведь некоторые песни состоят из трех слов. Но иной
раз думается: а может быть, авторы и певцы хотят докричаться до нас? Судя по
минору и словам, многим из них как-то неуютно на этом свете.
Ну, ладно. Улице не было никакого дела до такой музыки и ее хозяина, юноши в
багровой майке с белыми латинскими буквами на груди. А тот ревниво, как мне
показалось, поглядывал на прохожих. Должно быть, ему очень нравилась плохая
музыка и он хотел, чтобы она понравилась еще кому-нибудь.
День заканчивался. Мы порядком устали. Нам нужны были тихие и сладкие
мелодии, а не вопящее музыкальное страдание не поймешь о чем. Но он,
понятно, об этом не знал, не догадывался — молодой попсовый фанат.
Мимо меня быстрой мелкой походкой, припадая на левую, в домашних
растоптанных тапочках просеменила пожилая женщина. В руке у нее был
прозрачный полиэтиленовый мешочек, в котором лежала половинка серого хлеба,
два кефира и две свеклы. Ужин для двоих.
Когда женщина поравнялась с окном, из которого напористо рвалась дурная
музыка, юноша спрятался за занавеску, выглянул, опять скрылся. А женщина
остановилась. Она с долгой улыбкой смотрела вверх, на окно, из которого
падала, расшибаясь об асфальт, плохая музыка. Стих ветер, и солнышко
выглянуло. Пригрело мой бок…
Помедлив немного, женщина пошла своей дорогой, и тихая улыбка любви и
надежды тлела на ее серых губах.
Юноша выглянул, исчез; снова появился.
И тут музыка оборвалась на высокой красивой ноте, как это часто с ней
бывает.
Подошел переполненный автобус. Кое-как затесавшись в злую усталую толпу, я
поехал в свое тепло и уют. В голове еще долго звучала очень плохая музыка, а
перед внутренним взором стоял светлый облик улыбающейся пожилой женщины в
растоптанных домашних тапочках, с кефиром и свеколками в мешочке. Бедной
женщины, которая улыбнулась плохой музыке; музыке, которую так любил ее сын.
ПТИЦА И КЛЕТКА
Было такое: заспорили Птица и Клетка на тему: кто кому нужнее.
Клетка: «Я тебя охраняю от врагов, непогоды, всяческих соблазнов, дальних
изнурительных путешествий, от общения с кем попало; я обеспечиваю еду и
питье. Все рядом, в том числе и путешествия: можно же вообразить их,
дальние. Согласись, среди похожих на тебя подобных тебе мало. Жизнь других
птиц проходит в изнурительных полетах, в борьбе за еду и во всяческой суете.
А твоя жизнь — благодаря мне, клетке, какова? Покой… Твою пищу никто никогда
не съест. Твою воду никто никогда не тронет. И чужие лапы никогда не будут
топтать твою ветку, твой сучок. Вон кот: он мечтает о тебе, как о куске
мяса, — но его мечты благодаря моей заботе о тебе никогда не сбудутся, — ты
не станешь куском пищи, ты будешь живой.
Поняла, насколько я тебе необходима?
Ну а ты-то, ты зачем мне? Сама рассуди».
Птица: «Я прекрасно умею летать, высоко и быстро, и никакой кот меня там, в
вышине, не сможет достать. Из предоблачных высот я вижу все краски и
прелести мира. Пищи для птицы везде много; в любой стае можно найти себе
подобных, чтобы почирикать на общие темы. От непогоды легко схорониться в
дупле, под стрехой, на любом чердаке. Кругом простор — ведь веток на
деревьях так много, что хватит всем птицам. Я всегда мечтала о дальних
путешествиях, длительных полетах и жизни на острове, среди пальм и родников,
где повсеместно немыслимое количество вкусных насекомых.
А вот ты, Клетка, без меня никому не нужна. Ты создана для меня, у тебя нет
никаких иных желаний и способностей, кроме как стеснять меня. Ты создана для
меня, а не я — для тебя. Хотя ты и облегчаешь мне жизнь: благодаря тебе мне
не нужно напрягаться, скрываться от врагов и холода, да и пищу всегда мне
обеспечиваешь. И все же я могу обойтись без тебя. А ты без меня —
бессмыслица».
— А кот? — возразила Клетка. — Он же тебя моментально сцапает, стоит только
мне исчезнуть. Что ему стоит ночью забраться в твое дупло? Или на ветку
дерева? Так что я обеспечиваю самое главное для тебя, твою безопасность.
Согласна?
— Хорошо, — сказала Птица, — стало быть, ты мне нужна только ночью, как
защита. А я тебе и днем, чтобы ты могла наслаждаться тем, что облегчаешь мою
жизнь. Еще раз: смысл твоего существования — в моем присутствии внутри тебя.
— Это неплохо сказано, — согласилась Клетка. — Мы в самом деле друг другу
равно необходимы; я тебе ночью, а ты мне днем. Так что продолжим наше
гармоничное сосуществование. Тем более, что пока мы тут спорили, настал
вечер, ночь обволакивает все кругом; и вон громадный черный кот на
подоконнике напрягся весь и неотрывно смотрит на тебя желтыми глазами и
облизывается. Но — не волнуйся. Вот тебе семечки и вода. Засыпай спокойно.
ПЛАСТМАССОВЫЕ КОРАБЛИКИ ДЛЯ УКРАШЕНИЯ ОЧЕНЬ ГОЛЫХ СТЕН
В старинном, маленьком, грязненьком захолустном городке, будучи в
командировке, я купил на рынке три кораблика, которые были выполнены в форме
ажурных силуэтов из пластмассы неопределенного цвета.
Пышная продавщица с пунцовыми вот такими губами сказала мне, что кораблики
предназначены для украшения очень голых стен, это, мол, сугубо декоративного
характера вещи местного производства.
Я привез их домой и приспособил на самую пустую белую стену своей комнаты.
Очень уж красиво не получилось, но стена ожила.
Когда я покупал эти кораблики, бережно вез домой, старательно приклеивал к
штукатурке, я не мог даже предположить, что эти с виду такие невзрачные
кораблики с викингами, вооруженными копьями и мечами, щитами и в шлемах, так
странно украсят мой спокойный быт своей неподвижностью.
Пластмассовые воины неопределенного цвета уже много лет готовы к дальним
походам, но на стене все нет и нет волн, нет в комнате желанного ветерка для
заждавшихся парусов и нигде нет Полярной звезды.
Так и стоят кораблики, наводя грусть, а в последнее время эдакую
иррациональную тоску, словно я сам воин или матрос, истомившийся в ожидании.
А сегодня появилось чувство вины перед этими провинциальными безделушками.
Но причем тут я?
Мне же сказала пышная продавщица с вот такими пунцовыми губами в маленьком
старинном городе, что кораблики эти предназначены для украшения очень голых
стен. Только-то…
ХОРОШАЯ СЛЫШИМОСТЬ И ОСНОВНЫЕ ШУМЫ ЖИЗНИ
Соседка слева привела бурного брутального кавалера. Он топает, ржет; он
веселый, я бы с ним пообщался. Кавалер обладает басом и порывается петь.
Сосед справа включил магнитофон на полную катушку; тоже поют: «Вернись в
Соренто, вернись в Соренто». Соседки сверху неустанно шьют на швейных
машинках, добывают хлеб. Супруги на боком балконе выясняют отношения, обещая
сбросить друг друга вниз. Смешные люди: разве можно человека сбросить вверх?
У соседей по площадке с подвыванием лает собака; они ее непрерывно
дрессируют, чтобы заполучить очередную медаль. У других соседей сыночек
мучает фортепиано, а родители сыночка, а фортепиано — всех. Жалко мальчика,
инструмент, супругов и собачку. С трубами, надувными шарами и транспарантами
прошли по улице демонстранты: долой! долой! долой! Фон: непрерывный утробный
гул — то ли подземный, то ли из подвала.
Почему бы всем моим соседям не затихнуть на мгновение и не прислушаться к
моей квартире: вдруг и здесь у меня происходит что-то важное.
О ПРОИСХОЖДЕНИИ ВЫРАЖЕНИЯ «ПЕРСТ УКАЗУЮЩИЙ»
В одном первобытном племени начались раздоры, изнурительные интриги,
таинственные убийства, а потом, как результат всего этого, появилась
всеобщая усталость, апатия.
История говорит, что причиной всему была непрерывная борьба за владение
лесами и полянами, ручьями и животными, изнуряющая борьба с врагами и
стихиями. Много сил отнимали пришлые инородцы, которые воспринимались как
зло.
Такая жизнь привела племя к духовной и материальной убогости. Некогда
руководящее, оно стало презренным и опасным.
Взрослые члены племени, как-то собравшись в Главной Пещере, решили выбрать
сильного духом Предводителя. Чтобы он твердо и однозначно решал, с чем
бороться во всякий текущий момент, дабы попусту не распылять силы и видеть
перспективу.
Написали новые Скрижали.
Выбрали Предводителя.
И первое время дела пошли неплохо. Главарь доходчивыми речами и
зажигательными рыками направлял борьбу куда надо. Враги повергались, добыча
умножалась, ручьев и животных стало хватать на всех. Укрощались стихии.
Разбежались инородцы. Много меньше случалось землетрясений и извержений.
Исчезли лептонные заряды и цунами. Все видели перспективу.
Со временем, несколько утомившись и слегка постарев, вожак взял манеру молча
указывать своим перстом — куда в данный момент следует бросить воинов в иные
силы.
Но вот совсем постарел, сгорбился Предводитель. Его ослабевший перст стал
показывать искривленное направление, потому что болезни, усталость и
пресыщение уже не позволяли расправить указательный палец полностью в точном
соответствии с новыми ситуациями и прошлым опытом.
В связи с этим жизнь племени опять заметно ухудшилась. Там, где надо было
действовать по прямой, члены племени, в соответствии с указаниями
искривленного указующего перста, действовали по дуге, понапрасну теряя силы,
людей и зря тратя время. Враги и стихии в такие моменты одолевали.
Однако авторитет вожака традиционно оставался высоким. И потому заметных
протестов, тем более организованных, не наблюдалось. Сказители слагали новый
эпос и переписывали историю.
Однажды, совершенно одряхлев, Предводитель хотел указать своим подагрическим
пальцем, уже совершенно скрюченным, куда направить очередной удар. Но палец
почти не разогнулся и уперся ему в грудь. Не привыкшее размышлять послушное
племя, вместо того, чтобы разобраться что к чему, всеми силами набросилось
на вожака. И сделало из него слизь.
А минуту назад — был Идол.
На этом история племени прерывается, поскольку гневные стихии устроили
наводнения и засухи, начался мор, проснулся страшный вулкан, а до времени
затаившиеся враги все достижения племени превратили в черепки и щебень.
С тех пор и появилось выражение «перст указующий».
Поначалу оно имело директивно-генеральный смысл, но очень скоро приобрело
ироническую окраску, которую имеет и до сих пор.
Правда, пока не во всех племенах.
МУРАВЬИ И ОСТАЛЬНОЕ
У муравья не возникает аппетита при виде яблока или гриба. Огромный мясной
буйвол не вызывает у муравья никаких эмоций. Ничуть не беспокоят его стаи
бешеных собак или клубок змей.
В муравейниках никогда не обсуждают намерения и мысли диких животных, пути
миграций птиц и периоды нереста рыб.
Разве медведи?
Но и это редко: теперь медвежьи погромы остались только в муравьиных
преданиях и сказках, как трехголовые чудища в наших, человеческих.
Зато в муравейниках зачастую возникают дискуссии о людях.
Недавно мимо пирамидки Новомуравейска, как-то вдруг выросшего вблизи
рыбацкой тропы, проходил новый отпускной человек. Он, счастливый,
возвращался вечером с рыбалки. Удачная рыбалка (семь плотвиц и три окуня),
тихая погода октября, сипящий дождик, любимый кустарник слева от тропы и
вечно журчащий ручей справа настраивали дружелюбно, благостно.
И тут рядом с человеческой тропинкой обнаружился Новомуравейск.
Человек, блаженно улыбаясь, некоторое время наблюдал многосуетные дела
лакированных насекомых, сочувствуя им всем. Ах, какие вы крохотные! Вот вам
кусочек рафинада. Вот вам хлебца. Насочувствовавшись, человек совсем
расщедрился и положил на вершину муравейника нарядного свежего окунька,
чтобы муравьишки имели на зиму неожиданный кусок хорошего мяса. Положил
человек окунька, порадовался своему соучастию и побрел себе в деревню,
мечтая о бане, стопке водочки и блинах. На ушицу-то рыбки не хватало. Жаль.
В муравейнике же вокруг рыбы поднялась немыслимая суета. Что это? Откуда?
Нельзя ли оставить себе? И как сохранить на зиму такое количество пищи?
Среди руководящих муравьев возникла дискуссия о двуногих. В этот муравейник,
как и во все иные, составляющие данную цивилизацию, никогда ничего не
попадало без огромного каждодневного труда. На текущую жизнь все добывалось
упорной работой. И вдруг невесть откуда свалилась целая туша мяса! Старики
не помнили такого, патриархи Старомуравейска, столицы цивилизации, не
помнили; не содержали подобных историй предания, летописи и сказки. Как
быть? Назначили выборы и дату Вселенского Собора.
Когда седым ранним утром следующего дня давешний человек проходил той же
тропой, красноперого окунька на вершине муравьиной кучи не было, но
обозначился холмик из рыжих еловых иголок, отдаленно напоминающий очертания
рыбки. Можно было предположить, что окунь погребен под иголками, веточками и
другим лесным мелким мусором, законсервирован для зимы.
Муравьиной суеты тоже не было. А человек помнил, какая радостная она была
вчера! И еще он подумал: как приятно дарить неожиданное счастье, пусть хоть
и пищевое. И поэтому к концу отпуска натаскал в Новомуравейск чуть не пуд
рыбы — окуньков и плотвиц.
Теперь у жителей Новомуравейска будет время, чтобы помогать другим
муравьиным городам; ведь запасать пищу этим жителям на зиму уже не нужно.
Так думал человек, уезжая домой.
А в темной глуши соснового бора, в столице цивилизации Старомуравейске на
Вселенском Соборе дискуссии не утихали. На итоговом собрании муравьиные
патриархи пришли к выводу, что между людьми и медведями, которые еще жили в
преданиях и сказках, мифах и эпосе насекомых как погромщики, варвары и
непреодолимые враги, никакой разницы нет. И цивилизация занялась выработкой
долгосрочной программы борьбы с двуногими.
КОПАТЕЛЬ КОЛОДЦА
Был один такой человек, который считал, что делает всем другим много добра,
но люди не благодарят его должным образом. И, огорчившись этим знанием,
вознамерился совершить чрезвычайный поступок вроде подвига, чтобы все
соплеменники наконец-то оценили его благородную суть.
В том месте, где жило это племя, было очень мало хорошей воды. И человек
этот решил выкопать колодец, чтобы осчастливить всех ее жизненной силой. И
начал он копать его в самом пустынном месте. Втайне от всех.
Прошло много времени.
Человек исхудал и замучился: почва там только сначала была песчаной, а потом
пошла упрямая глина. И все же никого он не стал звать на помощь. Чтобы все
поняли наконец, какой он сильный, самоотверженный, благородный, как
беспредельно любит своих соплеменников.
Постепенно колодец стал очень глубоким, в нем всегда было темно и свежо.
Распрямляясь в отдыхе и поднимая голову, человек иной раз видел звезды —
ночью и даже днем. И это его вдохновляло, как любого, видящего дневные
звезды.
А время все шло. Человек стал одержим и почти забыл, что и зачем делает.
Копал и копал — по привычке. Огромная гора песка и глины образовалась на
поверхности пустыни.
И вот однажды появилась вода. Она стала быстро подниматься. И когда дошла
человеку до ноздрей, он внезапно понял, что выбраться из колодца не сможет.
Потому что теперь он умел только копать; да и подняться по ветхой веревке на
поверхность земли сил не было.
Зато вода была дивная — чистая, вкусная; ее можно было пить до
бесконечности.
«Теперь соплеменники поймут меня, — подумал человек, — полюбят и увековечат
мое имя в преданиях. Ведь в этой воде так много жизненной силы, а разве не
ее ищут люди во все времена? Я счастлив», — подумал он в последний миг своей
жизни и — утонул.
Спустя какое-то время люди обнаружили колодец и очень обрадовались. Но когда
попробовали из него воду, то открылось, что она порченая, с трупным духом.
Человеческий организм не принимал ее, а животные не желали даже прикасаться.
«Странно,— удивлялись люди, — такой глубокий колодец, а вода непригодная.
Это плохой знак».
Они воздвигли Плохой Знак на гигантском холме из песка и глины и навсегда
покинули эти места.
С ВНИМАНИЕМ И ИНТЕРЕСОМ
Наш нарядный молодой город окружен лесопосадками, старицами и озерами,
холмами и роскошными весной предгорьями, а вдалеке — горы в тумане. В округе
много ферм, теплиц и цветущих лугов. Ручьи, родники. Дачи, линии
высоковольтных передач.
Из лесопосадок старательное население постепенно переносило деревца в
скверы, во дворы, на бульвары и к административным зданиям, чтобы
посетителям было приятнее навещать их конторы. От этого лесопосадки
становились реже, но зато прозрачнее и светлей; солнечной плоти в их сени
помещалось все больше и больше.
Я помню, как несколько лет назад в конце весен мы гуляли вблизи города в
этих лесах и почти не видели друг друга, — кроны и кусты хранили нас и
охраняли, а на тропинках лежали солнечные пятна. Можно было произносить
нежные слова, бегать босиком по лужам и целоваться за каждым деревом. Я и
сам как-то обнимал теплую подружку на потаенной поляне, и метровые мальвы
красно-лиловыми цветами смотрели на нас с улыбкой. Хлоя, помнишь ли ты
своего Дафниса? Изредка среди березовых стволов проплывали прекрасные лики
влюбленных. Мы смотрели друг на друга с интересом и пониманием и улыбались.
Мы все понимали друг друга, поэтому и улыбались.
Наш город по-прежнему окружен лесопосадками, правда, теперь уже сильно
поредевшими. И по-прежнему иногда гуляем в этих самодельных лесах по
праздникам.
В связи с повышающейся любовью к природе и пикникам, к родникам и сирени нас
тут становится все больше, а лес — все прозрачней. Увеличилось количество
пластмассы: бутылок и стаканчиков, пакетов и подстилок.
Но теперь я уже почти не встречаю светлых и слегка смущенных лиц, редко
слышу милые слова о любви и верности, просьбы обнять крепче. По бокам
тропинок — следы автомобильных шин. Если потребуется, найдется несколько
стационарных мангалов.
В лесопосадках становится светло. Возможно, поэтому мы стали чинными и
молчаливыми. Ничто не мешает нам, сузив глаза, с вниманием и пристальным
интересом присматриваться друг к другу.
ОКНО НАПРОТИВ
Напротив — новый большой многоэтажный дом. Там недавно кое-где поселились
люди. Они еще не обзавелись мебелью и занавесками, и я волей-неволей
становлюсь свидетелем их новой жизни.
Кажется, все в этом доме живут так же, как и в других домах. Едят, спешат,
возвращаются, зажигают свет, ругаются и веселятся. А перед ночью их окна
дружно мигают огнем телевизоров, словно в каждом окне цветной калейдоскоп.
Только одно окно живет иначе.
В нем тоже нет занавесок, не видно сервантов, но сполохи телевизора не
мерцают в нем вечерами. Когда бы я ни посмотрел на это окно, темным утром
или глубокой ночью, — всегда оно освещено слабой голой лампочкой и видно
склоненную над столом седую голову человека. Несчастный графоман? Жалобщик,
сутяга? Одержимый изобретатель? Пенсионер-баснописец? Может быть, сходить,
проведать?
Меня немного огорчает, что он так же одинок, как пыльная лампочка в его
комнатке. Но мне необходимо видеть это окно и человека, занятого
таинственным трудом, и лампочку, которая помогает ему трудиться.
Сейчас еще только вечер, но лампочка в этом окне внезапно погасла.
Перегорела?
Я долго смотрю на потухшее окно напротив.
Но там нет никакого движения. Темно и тихо.
Оказывается, я так привык к этому окну. Может быть, сходить в этот дом,
выяснить — где квартира померкшего окна?
Во всех остальных дружно мигают, мерцают телевизоры.
Впрочем, пора включить свой.
Ну-ка, что там сегодня по какой-нибудь программе?
Написать
отзыв в гостевую книгу Не забудьте
указывать автора и название обсуждаемого материала! |
