ДЕНЬ ОСЕТРА
пьеса в двух действиях
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
Андрей Силантьев – удачливый предприниматель сорока пяти лет, крепкий и
костистый, энергичный и порывистый.
Сергей Мишурин – военврач в отставке из Сибири, товарищ Силантьева по службе
в «горячей точке». Немолод, невысок, элегантно одет, с открытыми, но
сдержанными манерами.
Софья – жена Силантьева во втором браке. В ее облике, чертах лица, собранных
в узел волосах и манере держаться чувствуется тяготение к классическому,
эллинскому.
Татьяна – дочь Силантьева от первого брака, вот уже несколько лет прикована
к инвалидной коляске.
Сергей – студент, приятель Татьяны.
Виктор – телохранитель Силантьева, могучий стриженый субъект с боксерским
носом.
Повар из местного «Метрополя», мэр Мил Милыч, Ролан Палыч (Ритуалыч) «по
управлению имуществом», глава райздрава Погосян, Дама в красном, Поэт (муж
Дамы в красном), Прокурорша, Редькин и Вахрушев, Данилевский-Баланов,
другие, - гости Андрея Силантьева.
Место действия – особняк Силантьева на средней Волге, на окраине
провинциального городка. Дом стоит на высоком коренном берегу, с него видна
сама река и заволжские дали.
ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
Сцена I
(Силантьев и Мишурин входят в каминный зал с веранды. Слева у двери –
привратный рыцарь в доспехах. В глубине зала – старинный гобелен со сценами
охоты, под ним роскошный стол, большой кожаный диван и кресла. В центре –
камин, над ним охотничьи трофеи - оленья и кабанья морды. На стенах –
старинное холодное оружие. Много предметов старины. В правом углу – узкая
арочная дверь, ведущая на кухню. Выше – антресоли, а по правой стене -
лестница с роскошными перилами).
МИШУРИН. На улице жара и штиль, а у тебя в замке твоем - сквозняки
какие-то вороватые. Так и шарят по углам. (Оглядывает каминный зал, разводит
руками, поражаясь его размерам). Замок-то он хорош, спору нет, только как
его топить-то зимой, такую махину-то? А вот надвратный терем ты зря
соорудил. Не обижайся – но эклектика.
СИЛАНОВ (говорит по мобильному телефону). Ни черта не понимаю… Громче
говори. Так ты говоришь, он даже плакал? Так. Расплакался как ребенок?
Говорят, ему уже под семьдесят. (Мишурину, прикрывая трубку ладонью) Вот и
объяснение – в детство впадает. Просто сентиментальный старик, хотя оно и на
руку бы… (И снова в трубку) Когда здесь-то будете? Под вечер? Ну все – конец
связи.
МИШУРИН. А у тебя любой, кто старше пятидесяти, - непроходимый старик.
СИЛАНТЬЕВ. А разве не так? Я сам молодой – люблю динамизм, люблю жизнь…
когда она ключом, ха-ха. Люблю, когда все вокруг молоды. Знаю, ты меня
осудишь. Скажешь, что жизнь надо любить во всех ее проявлениях, что разумным
человек становится только в зрелые годы. Только я считаю: голова – не
единственная часть человеческого тела. Вот смотри – есть руки, ноги, еще
кой-какие органы, ха-ха, - и все это создано для движенья. Все это наполнено
мускулами, черт возьми! Это позволяет покорять пространство, перемещаться в
нем, совершать кучу немыслимых движений – ходить, бегать, махать руками,
бить в морду, уклоняться от ударов, любить женщин… И даже время от времени
визжать от восторга и подпрыгивать от полноты бытия. Вот он – бицепс,
трицепс, вот она трапеция (поочередно принимает позы культуриста). А что
голова твоя? Только лицевые мышцы – тонкие, как скрепы у двустворчатого
моллюска. И еще язык, который показывают только чтобы кого-то обидеть…
МИШУРИН. Язык – это не мышца, это пещеристое тело. Как, впрочем, и те
органы, которые ты назвал кой-какими. Да я ведь не о том. Уж больно много
дерьма между людьми завелось…
СИЛАНТЬЕВ. Да ну?
МИШУРИН. Не ну, а так и есть.
СИЛАНТЬЕВ. (трясет Мишурина за плечи). Да ладно тебе ныть-то. Дерьма
много завелось. Ну и что – ну и завелось... Дерьмо – естественное следствие
активных метаболических процессов. И вообще – если вместо «дерьмо» говорить
«органика», все куда веселее, док… Ах ты, старый, свое отживший зануда,
атавизм эпохи развитого социализма!
МИШУРИН (встает, подходит к окну). Если любишь жизнь… то жизнь надо
любить во всех ее проявлениях. Старость – это тоже часть жизни.
СИЛАНТЬЕВ. Да слышал, слышал я. Ты еще скажи, что это лучшая ее часть.
МИШУРИН. Почему же нет – возможно.
СИЛАНТЬЕВ (о чем-то своем – задумчиво и уже вполголоса). Так говорите, он
даже расплакался, этот господин Данилевский…
МИШУРИН. Ты о Данилевском?
СИЛАНТЬЕВ. Да, мне сказали, он даже слезу пустил, как только его привезли
из Шереметьева. Что это – чувство Родины, а? (Начинает возбужденно мерить
шагами пространство, снова подходит к Мишурину). Здесь важно просчитать –
просчитать это чувство-то. Что ж, может, оно и на руку… Ну – и как Москва?
Поверила его слезам? Думаю, вряд ли. Сейчас не перестройка на дворе. Она
теперь такая, как всегда, Москва-то. Сентиментальными американцами ее не
проймешь.
МИШУРИН. Это верно – Москва слезам не верит.
СИЛАНТЬЕВ. А вот наш городок поверит. Не Москва – поверит. Только бы там,
в белопрестольной и первокаменной, из него все слезы не выслезили. Только бы
нам досталось.
(Потирает руки, подходит к камину, берет щипцы, ворошит огонь в камине).
Мне печник – нет, выше бери, каминщик – сказал раз в месяц топи камин даже в
летнее время. Это как движок прогревать у машины, когда ее надолго поставил.
МИШУРИН (тяжело встает с дивана, перехватывает щипцы). Эх, и топкий у вас
диван, господин Силантьев. Сел - как утонул. Дом вон какой отгрохал, а
навыка-то барского нет - в камине огонь жечь.
СИЛАНТЬЕВ (обиженно). Научи.
МИШУРИН. Да и нерусское оно дело – камины. На Руси печи были изразцовые,
с грифонами. Ими и грелись – и радовались.
СИЛАНТЬЕВ. А где оно – русское дело? Давно уже на свалке истории. Только
нерусское и осталось. Глобализм так и прет, понимаешь (пристально
всматривается в зал). Только успевай поворачиваться. Но я его, ты знаешь, не
боюсь. Во всем этом есть динамика.
МИШУРИН. А если б и так, то что ж Данилевскому от его глобализма в Россию
возвращаться? Он ведь эмигрант во втором поколении.
СИЛАНТЬЕВ. Знаю. Поздний ребенок в семье эмигранта первой волны. Преуспел
в бизнесе, его фирма – подрядчик в ТЕКСАКО и МОБИЛ. Производил фонтанную
арматуру для буровых. Слушай, Сергей Ильич, может, ему деньги некуда
вкладывать? Вот и решил – в дым отечества…
МИШУРИН. А что – имение предков, господ Данилевских…
СИЛАНТЬЕВ. Не пойму. Чудно. Не по-глобалистски как-то ей-богу.
(Многозначительно) Понять не пойму, а в дело-то уже ввязался...
МИШУРИН (хохочет). Что ж, не ты один – Наполеон так тоже поступал. Надо,
говорит, ввязаться – а там посмотрим.
СИЛАНТЬЕВ. Угу – пока не получил по шапке от России, где тоже так
считали. (В задумчивости – рассуждая про себя) Ну, выкупит он у Фролова его
полколхоза – так что с этим полколхоза делать-то будет? Там же одна низина,
болота одни. Да кочки. Даже поля для гольфа не получится. Топи одни.
Говорят, у них там даже собака Баскервилей по ночам воет.
МИШУРИН. Тебе-то что? И с чего ты решил, что он эту землю выкупать
станет? Может, сначала реституции попросит.
СИЛАНТЬЕВ (заговорщицки оглядываясь на двери). Решил – не решил, а
полкохоза в Ивашнино теперь формально мои... Со вчерашнего дня – мои. Хоть и
недешево они мне достались… Одному тебе открылся, док. Так что пока – ни
гугу! Особенно Софье.
МИШУРИН (изумленно присвистывая и снова плюхаясь на диван). Вот это да –
огорошил… Что ж, дай хоть проедусь до Ивашнина, взгляну на эти земли. Туда
ведь километров пятнадцать от тебя? (Тяжело поднимается с колышущегося
большого дивана, недоверчиво оглядывается на него, идет к двери).
СИЛАНТЬЕВ (вдогонку). Дорогу спроси у охраны, эти знают. Не забудь, гости
съедутся к семи. Ты у меня – за свадебного генерала, смотри не опаздывай.
МИШУРИН. Не опоздаю – мне так хотелось на ваш День осетра попасть.
Столько было рассказов…
(Оставшись один, Силантьев порывисто ходит по каминному залу, снова
хватается за щипцы, ворошит в камине, садится на диван, но тут же встает и
подходит к привратному рыцарю).
Что забрало-то раззявил, истукан? Праздник у нас сегодня. Причем двойной -
День независимости и День осетра. Один федеральный, а другой наш – местный
праздничек такой. Да ты ведь и не слышал про День осетра-то. В общем два в
одном – в одном флаконе, так что пить будут много. Все ноги в руки, как
гр-р-рится… не, не так – все флаги в гости… Вся знать городская…
(рифмуя)
князья все замухрышкины, графья мордоворотские //
а в общем, постсоветские…(затрудняется с рифмой, наконец, находит ее) все
морды идиотские…
(вздыхает) в общем все уроды наши единоутробные, эх-хе-хе-хе-хе. А еще
гешефт у нас великий наклевывается. И главное ведь, вассал ты мой верный,
истуканище ты мое (целует его в забрало) – твой сюзерен Андрей Силантьев
успел взять в залог, а теперь и выкупил землю, пока этот сыч, этот бригадир
болотный, ничего не смекнул. Пока ему кто-нибудь не нашандыбил, что не мне,
а Данилевскому земля предков нужна, ха-ха. Так что ты не обижайся, тевтонец,
я тебе забрало-то твое прикрою от греха. Дело еще не сделано – завершающий
штрих остался.
(Захлопывает забрало).
Сцена II
(Дверь наверху открывается, и по лестнице спускается Софья, жена
Силантьева).
СОФЬЯ. У нас - Мишурин?
СИЛАНТЬЕВ. Собственной персоной гратой. Он, конечно, зануда, но мужик
святой.
СОФЬЯ. Не люблю святош. Они или просто мешают жить, или не те, за кого
себя выдают. Либо вообще оказывается, что они педофилы.
СИЛАНТЬЕВ (после паузы). Сонька, я тебя брошу когда-нибудь. Прям с
третьего этажа – возьму и брошу. Который уж раз тебя прошу: придави в себе
москвичку – только плохое в голове держишь!
СОФЬЯ (невозмутимо). А что – вчера по телевизору один ватиканский
кардинал…
СИЛАНТЬЕВ. Да ты сама инквизиция ходячая – только наоборот. Чем тебе
Мишурин-то не угодил?
СОФЬЯ. Бросишь? (Начинает картинное дефиле перед ним, раскрыв халат). Вот
все это возьмешь и бросишь – чтобы слушать таких, как этот моралист Мишурин?
СИЛАНТЬЕВ. Иногда ты так достаешь, ей-богу брошу! Вот уже два года мы
вместе, и за это время ты всех моих знакомых поделила на друзей и врагов.
Обязательно плюс или минус – как на батарейках. А они просто мои знакомые.
Я, может, и хотел бы врагов, но враг – это тот, кто равен тебе, а равных мне
в этом городе нет… (пауза - закуривает) А Мишурин – он жизнь мне спас в
горячей точке. И вообще – хирург от бога. Не надо всех делить на друзей и
врагов…
СОФЬЯ (задумчиво). На врагов. Я всех делю на врагов. Впрочем, ты прав,
Силантьев. С того дня как ты скупил акции их градообразующего предприятия,
они все твои друзья. У них просто нет выбора.
СИЛАНТЬЕВ. А надо ли – на врагов-то делить?
СОФЬЯ. Это мои враги, не бойся.
СИЛАНТЬЕВ. И самый большой враг – ты сама (подходит и берет ее руку).
Мечтаю понять тебя когда-нибудь. Ты же у меня редкой красоты женщина. Зачем
тебе еще умище этот мегерский – или мужицкий? В этом что-то против природы.
Иногда ты у меня просто в глазах двоишься. Так и хочется крикнуть: ты уж
выбирай – ты или красивая женщина, моя жена, или…
СОФЬЯ. Уеду я от тебя, Сила. Вернусь в Москву, если сам меня не бросишь.
СИЛАНТЬЕВ (отталкивает). Так… старая песня. Ведь ты же сама примчалась из
Москвы. Я же знал, что придет время, когда ты со скуки завоешь.
СОФЬЯ. Что делать – видно, не получилось из меня провинциалки…
СИЛАНТЬЕВ. Не пойму я тебя. Вот есть мужики такие по жизни непричаленные.
И все маются, все им чего-то надо, все ищут мировой гармонии. Но это я
понимаю. А бабы-то… бабы-то проще и разумней устроены. Когда у них кризис,
они просто устраивают истерику.
СОФЬЯ. Хочешь истерику?
СИЛАНТЬЕВ. Да не о том я…
СОФЬЯ. Хорошее слово – непричаленная. Есть «неприкаянная», а ты хорошо
сказал - «непричаленная»... Видишь, ты уже начинаешь обижать меня… Брось
меня, Сила. Тебе нужна здоровая женщина – чтоб детей рожала, чтоб
наследников. Ты же классический буржуй, хозяин, человек дела. Тебя наша
бездетность глубоко ранит.
СИЛАНТЬЕВ. Наша? (Погружается в молчание). У меня есть дочь, и я ее
люблю. Что еще мне нужно? Ладно, тысячу раз уже из пустого в порожнее… Тема
исчерпана. Толпа соберется к семи. Чуть позже привезут Данилевского. Будут
все наши тутти-фрутти, начиная с мэра.
СОФЬЯ. Хорошо, я буду неотразимой. Я даже не скажу никому, что ты хочешь
перекупить землю у Фролова и продать ее американцу…
СИЛАНТЬЕВ (с недоверием). Что? С чего ты взяла?
СОФЬЯ (смеется). Так – из головы. Ты же ничего не говоришь, вот и
приходится обо всем догадываться. Я и раньше догадывалась. А вообще
интересно – как это ностальгия одного становится предметом коммерческой
сметки другого. В этом даже мистика есть какая-то, некая тайна мира. Победа
неживого над живым (ироничный жест).
(Пауза)
СИЛАНТЬЕВ. (Уходит в дальний угол – под гобелен, садится на край стола). Мне
и самому бывает противно.
СОФЬЯ (продолжая). И эта тайна сродни тайне наших отношений. Меня всегда
влекла твоя витальность, жизнеспособность твоя природная. У индусов это
называется «прана» - жизненная сила.
СИЛАНТЬЕВ. Ну вот, опять не по-русски загнула. Ну что за баба…
СОФЬЯ (смеется). В тебе есть энергия первоначального накопления, и ты это
знаешь.
СИЛАНТЬЕВ. А чем я был привлечен?
СОФЬЯ. Моей неадекватностью, должно быть.
СИЛАНТЬЕВ. Интересно (пауза – размышляет)… Так вот, мне и самому иногда
противно, и я не говорил тебе ничего… но семь лет назад, когда Данилевский в
первый раз приехал взглянуть на Ивашнино, имение его деда, я решил, что из
этого может получиться что-то большее…
СОФЬЯ. Что же?
СИЛАНТЬЕВ. Я предположил, что ему очень нужна эта земля. Так он смотрел
на речку и эти ивашнинские болота…
СОФЬЯ. И что же дальше?
СИЛАНТЬЕВ. Скоро узнаешь… (слышен шум подъезжающего автомобиля). Что –
кто-то уже подкатил? Не рано ли? (Подходит к окну, отодвигает шторы).
СОФЬЯ. Это повара из местного «Метрополя». Привезли снедь к столу.
(Идет открывать дверь)
Сюда, пожалуйста. (Входят мужчина и женщина в поварских колпаках с сумками и
кастрюлями. Оба изумленно осматривают зал, потом хозяев). Сюда (ведет
направо к двери, ведущей на кухню).
Сцена III
ПОВАР-МУЖЧИНА (крупный, с красным носом и усами, из-под белой рубашки с
короткими рукавами и фартука видна тельняшка). С Днем независимости вас.
(Показывая на женщину). Это мой ассистент. Осетра привезут к пяти.
СИЛАНТЬЕВ. Осетра подадут холодным?
ПОВАР. Исключительно. Холоднее только покойник в морге. (Скрывается за
дверью, ведущей на кухню).
СИЛАНТЬЕВ. Говорят, повар в нашем «Метрополе» – бывший кок из морячков.
Как по-твоему, он подозревает, что нахамил нам?
СОФЬЯ. Возможно. Пусть он повторит свою шутку твоим гостям – и тогда
вместо настоящего осетра можно смело ставить муляж.
СИЛАНТЬЕВ. Как будто ты не знаешь моих гостей…
(Слышится пиликанье мобильного телефона. Силантьев в растерянности
ощупывает карманы).
СОФЬЯ. Ложная тревога. Это мобильник нашего повара. Свой ты оставил
наверху, в кабинете.
СИЛАНТЬЕВ. Странно, и музыка, вроде, та же…
СОФЬЯ. Ничего похожего. У него «марсельеза», а у тебя «подмосковные
вечера».
СИЛАНТЬЕВ. Правда? Прости, медведь на ухо наступил.
СОФЬЯ. Не спи в лесу.
(Слышен громкий голос повара) Да, в сметанном соусе. Не перепутайте, сто
чертят вам в глотку!
СОФЬЯ (идет на кухню). Кажется, этих работников общепита без присмотра
оставлять нельзя.
СИЛАНТЬЕВ. Да – и построже. Дай им понять, что День независимости и день
хама – не одно и то же… Хотя, с другой стороны, День осетра – он по сути и
есть…
(Подходит к рыцарю).
Ну что, тевтонец, ты чувствуешь себя независимым? А? (Открывает забрало). Не
слышу. Во-во, железа вон сколько, а независимости… Стоишь здесь в полный
рост - и слушаешь всю нашу дурь. Вот думаешь, ты независимый? Да черта
лысого! Независимый – тот, у кого деньги. А у кого их нет – для того есть
День дурака, понял?
(С улицы слышен голос дочери Татьяны)
Отец, привет, я внизу!
СИЛАНТЬЕВ (подходит к окну, машет рукой). Hello, darling! Вот молодец,
спускаюсь… Странно, опять с ней этот тип… (теперь в голосе – холодок
отцовской ревности). Что ж ему надо? От калеки-то что надо, хотел бы я
знать?
Сцена IY
Лужайка и клумба с цветами – с естественным уклоном влево, к ограде,
перед фасадом особняка Силантьева. На заднем плане сад, повыше крон деревьев
– деревянный терем в псевдорусском стиле. Справа – примыкающая к дому
галерея с бюстами древних. Дочь Силантьева Татьяна – в инвалидном
кресле-каталке. С ней юноша в футболке и черных нелетних брюках, на плече
перекинут пиджак. Сидит на корточках, тушит под башмаком сигарету.
ТАТЬЯНА. Привет. Это мой верный рыцарь (показывает на юношу). Железный –
как и твой в каминном зале. Сергей. Возит меня на лекции на коляске. У него
теперь даже кличка такая – Шофер.
СИЛАНТЬЕВ (протягивает руку). Привет, Шофер.
СЕРГЕЙ. Лучше по имени. (Нехотя поднимается с корточек).
СИЛАНТЬЕВ. Ого, независимый. (Целует дочь, секунду держит ее в объятиях и
присаживается на каменный бордюр, обрамляющий клумбу. Сергей также принимает
первоначальную позу). Молодец, что приехала. У нас сегодня большой ужин.
Весь хурал народный соберется.
ТАТЬЯНА. А – этот ваш День осетра, знаю. Мы ненадолго.
СИЛАНТЬЕВ. Никаких ненадолго. Должен же я показать, какая у меня дочь.
ТАТЬЯНА. А вот такая (разводит руками). Лучше не показывать. Мы не
останемся.
СИЛАНТЬЕВ (вставая). Ну вот, теперь она уже говорит «мы».
ТАТЬЯНА. А как надо?
СИЛАНТЬЕВ. Ну, скажем, - я и мой друг…
ТАТЬЯНА. Хорошо – я и мой друг.
СЕРГЕЙ. А почему она не может сказать за нас «мы»?
СИЛАНТЬЕВ (вспыхивает). Да потому что я и она – это «мы», а ты и она –
это еще неизвестно что! И еще потому что тебя давно пора учить манерам,
молокосос! В приличном обществе люди не усаживаются так, словно нужду
справляют…
СЕРГЕЙ (лениво встает, цинично сплевывает). Слушай, Танек, я же говорил,
не надо было меня сюда тащить. Пойдем отсюда.
СИЛАНТЬЕВ. Что! Да я тебя, щенка… Виктор, охрана! (Зовет охрану).
СЕРГЕЙ (выхватывает из пиджака пистолет, смеется). А че Виктор-то? У нас
тоже не оружие пролетариата. (С деланой неспешностью уходит).
ТАТЬЯНА. Сережа! (Пытается подняться из кресла).
Вбегает охранник.
Шеф, звали?
СИЛАНТЬЕВ (растерянно). Да вот – с птенцом проблема. (Усаживает дочь в
кресло).
ОХРАННИК. А… выпал из гнезда… Там один тип от нас выскочил. Я подумал…
Ладно, я на вахте. (Уходит, что-то сообразив).
СИЛАНТЬЕВ (пытается обнять дочь). Я не хочу упреков, но ты… теперь ты
сама смотри, с кем связалась…
ТАТЬЯНА (высвобождаясь из объятий). Связалась? Да что ты понимаешь! Он же
единственный, кто связался со мной! Других просто нет в природе. Я же
паралитичка – ты же до сих пор этого не понял. Ты же слепой – или делаешь
вид, что слепой…
СИЛАНТЬЕВ. Что ты говоришь, Таня, миленькая…
ТАТЬЯНА. В тебе столько уверенности в себе непробиваемой, что ты просто
не способен поверить, что твоя дочь убогая. Так и зовут ведь вслед – убогая…
СИЛАНТЬЕВ. Да какая ж ты убогая – ты лучше всех! Вот кто действительно
убогая, так это твоя мать. Та тоже вечно связывалась с ненормальными. Я был
единственным нормальным человеком в ее жизни…
ТАТЬЯНА. И угробил ее жизнь окончательно.
СИЛАНТЬЕВ. Ты что несешь, не смей! Это я - я терпел ее сколько мог!
ТАТЬЯНА. Да ты был рад избавиться от пьющей жены и калеки-ребенка… Ты
просто разлюбил нас обеих…
Силантьев на мгновение прикрывает уши руками..
Неправда! И слышать не хочу - я терпел ее сколько мог!
ТАТЬЯНА (со злорадным ликованием). Вот именно – терпел! Теперь ты сам это
сказал…
Сцена Y
К дому со стороны ограды поднимается Мишурин,
руки за спиной – в них пучок полевых цветов.
МИШУРИН. Что за шум, а драки нет?
СИЛАНТЬЕВ. Недалеко и до драки.
МИШУРИН. Ну что ж, день сегодня такой… Здравствуй, Таня, здравствуй,
родная моя. Дай посмотрю… да ты красавица какая. И не красотка какая-нибудь,
а красавица писаная.
ТАТЬЯНА. Только без ног, доктор Мишурин. Ладно, я поеду. (Пытается
сдвинуть коляску с места).
.МИШУРИН (удерживает ее). Стой-стой, дочка! Сила, смотри, какой
ребенок-то у тебя. А глаза какие светлые…
СИЛАНТЬЕВ (перебивая конфликтную тему). Ну что – как тебе Ивашнино?
МИШУРИН (подходит к рампе, смотрит в зрительный зал). А что – Ивашнино
как Ивашнино. Ничего особенного – русские такие себе места, дивные, конечно…
Но Сибирь лучше.
СИЛАНТЬЕВ (хохочет). Лучше?
МИШУРИН. Лучше. У тебя здесь крутояр – чуть не с крыльца, а это Ивашнино
– в полной низине… Знаешь, там один мужик показал надгробие кого-то из
предков Данилевского. Говорят, нашли совсем недавно. Раскопали. Мужик
сказал, и в газетах про это писали.
СИЛАНТЬЕВ (неуверенно кивает). Вот и хорошо – вот и пообщайтесь. Оставлю
вас ненадолго. (Уходит).
МИШУРИН. Странно, говорит, то его не было, этого надгробия, то, говорит,
раскопали. Да, вот держи – полевые. (Протягивает букетик).
ТАТЬЯНА. Не возьму. Ведь вы не мне их рвали?
МИШУРИН. А кому, по-твоему, я их рвал, полевые-то? Софье Станиславне?
ТАТЬЯНА. Хорошо, давайте. (Берет цветы). Вы ездили в Ивашнино, док?
Говорят, там самые зеленые лягушки.
МИШУРИН. Точно. И как квакают – не лягушки, а певчие в хоральной
синагоге.
ТАТЬЯНА. Ну, у вас и сравнения…
МИШУРИН. А болото-то оно везде болото… что русское болото, что еврейское…
Да я не болота ездил смотреть – другое…
ТАТЬЯНА. А что?
МИШУРИН. Да эти могильные плиты Данилевских, из земли вдруг выросшие. Вот
ведь феномен.
(Следует жест, в России нареченный загогулиной. Мишурин, флегма,
неожиданно оживляется и даже пытается лицедействовать. Присутствие Татьяны
его воодушевляет.
Вот ведь феномен-то. Целый феноменище! Ведь не грибы – откуда им взяться
из-под земли-то…
ТАТЬЯНА. Ну, так мхом поросли, землей завалило. Сколько такого бывает.
Вон с войны всего полвека прошло, а находят все под двухметровым слоем
земли…
МИШУРИН. И самое интересное, что эти плиты вдруг находят прямо под приезд
этого Данилевского. Вот ведь феномен…
ТАТЬЯНА. Бывает.
МИШУРИН (пожимает плечами). Вот я и ездил… посмотреть на того Шлимана,
который эту древнюю Трою раскопал. Зовут Федькой, пастух. У него коровы
разбрелись, а он лежит в канаве и лыка не вяжет. Удивительное дело…
ТАТЬЯНА. А что – в Сибири такого не бывает?
МИШУРИН. Да бывает, должно быть. Но Сибирь – это другое. Там и рабства
никогда не было. Так сложилось исторически.
ТАТЬЯНА. Сергей, Ильич, а вы постарели.
У Мишурина – жест замешательства.
ТАТЬЯНА. Весь уже седой. Старенький…
СИЛАНТЬЕВ (снова появляясь - теперь уже спускаясь галереи и протягивая
какую-то праздничную гирлянду с галереи к саду). Все врет она, док. Ты у нее
в кумирах был. Вот – это тебе. (Протягивает дочери какую-то коробочку). Это
тебе – называется колье. Дорогущая штука… Ну, мир – а?
Татьяна колеблется – взять или не взять. Силантьев кладет ей коробочку на
колени, но Татьяна даже не пытается ее открыть.
МИШУРИН. Увы, нет горше участи низверженного кумира.
Слышится «марсельеза» и голос повара из какого-то окна.
ПОВАР. Ну, что там – осетра остудили? Нет? Ну, так подуйте на него,
га-га, да и поплюйте. Слаще будет. Ладно, я сам поплюю, га-га.
МИШУРИН (после паузы всеобщего недоумения). Откуда этот повар? Надеюсь,
плевки у него не такие ядовитые, как манеры.
СИЛАНТЬЕВ. Из местного кабака. Полжизни по загранплаваниям ходил. Хам
редкий, но повар знаменитый. Он и владеет этим кабаком на паях с
азербайджаном.
МИШУРИН. А что – вкусно готовит?
СИЛАНТЬЕВ. Говорят, вкусно, но больше - затейливо.
ТАТЬЯНА. У него есть фирменный суп. Называется – «Все анархисты мира». И
салат «по-флибустьерски».
МИШУРИН. Ну что – отведаем? Я-то - в Москве в командировке был, а заодно
вот и к вам на Волгу…
ТАТЬЯНА. Нет, я не останусь.
МИШУРИН. Что ты, дочка… почему ж не остаться? Все местные чиновники и
буржуи, говорят, будут. Нигде так не бывает смешно, как в компании лицемеров
и жуликов.
ТАТЬЯНА (решительно). Нет, спасибо, смейтесь без меня.
МИШУРИН. Ну, смотри… Тогда я отвезу тебя.
СИЛАНТЬЕВ (не без обиды в голосе). Не надо, док, я дам ей шофера.
ТАТЬЯНА. Я и сама докачусь – в каталке.
СИЛАНТЬЕВ (пытается сдержаться, но взрывается). Да не нужен тебе этот
твой тип, черт его дери! Хочешь знать, он тебе вообще не пара!
ТАТЬЯНА (снова пытаясь подняться с коляски). Не смей, слышишь, не смей
так о нем! Я вообще больше не появлюсь у тебя после этого! (Катится в
коляске к ограде).
СИЛАНТЬЕВ. Да он типичнейший зэчонок из ардатовской колонии! Да и ты
тоже! Виктор, где ты, отвези ее домой!
По галерее вниз слетает Виктор и спешит вслед
за катящейся Татьяной.
Пауза.
Сцена YI
МИШУРИН (взволнованно). Ты не должен был так с ней. Не знаю, о чем вы, но
не должен…
СИЛАНТЬЕВ (в сердцах бросает на землю свитую в моток гирлянду, которую не
успел протянуть над лужайкой). Да знаю, черт возьми!
МИШУРИН. Ты, кажется, все еще не понял, что твоя дочь…
СИЛАНТЬЕВ. Да – это так. Я и не могу представить, что она калека. Но я же
люблю ее - я не хочу думать о ней как о калеке.
МИШУРИН. Напрасно. Она в стане слабых, хоть и твоя плоть. Нутром-то ты ее
ощущаешь, что это твоя плоть, что плоть от плоти, а того, что твоя плоть
может быть калекой, понять не можешь. Она – в стане слабых… но сильных
духом…
СИЛАНТЬЕВ. Слушай, кончай ты с этой своей диалектикой, док! Чего ты меня
дебилишь-то, чего жизни учишь! Кончай, ей-богу, а то и тебя под горячую
руку… (Поднимается на галерею, хочет уйти, но останавливается). Ты думаешь,
у меня все так гладко в делах-то? В бизнесе? Думаешь, я у них за короля тут,
раз контрольный пакет их шинного завода вшивого держу – их градообразующего
предприятия… и соседнего майонезного… деревнеобразующего? (Пауза). Все
довольно паршиво на самом деле-то. Не только в доме – все и в бизнесе
паршиво.
МИШУРИН (снижая пафос упреков). Да что случилось, Андрей? Кто тебя здесь
свалит, в провинции-то твоей? Ты здесь хозяин.
Силантьев взволнованно и размашисто ходит по галерее – между бюстами
древних.
СИЛАНТЬЕВ. Ладно уж – раз сегодня день откровений… Все довольно паршиво.
(Спускается с галереи – и уже вполголоса). Согнать меня хотят. С насиженного
места согнать. Мне предложение сделали…
МИШУРИН (хохочет). Предложение? Да ты не девка, вроде.
СИЛАНТЬЕВ (по-скоморошьи вертит пальцами). Да, вроде, не девка, а
предложение сделали. Челябинские бандюги сделали – но и без наших не
обошлось. Понимаешь, этим бультерьерам плевать на все. Да и не завод – им
место нужно. Тут готовый оптовый терминал с десятками подъездных путей.
МИШУРИН. Но ведь и тебе фроловская земля не нужна. Ты ее только
перекупаешь. Чтобы выгодно продать Данилевскому.
СИЛАНТЬЕВ. С Данилевским все честно, док. Я просто восстанавливаю
историческую справедливость, возвращаю собственность ее законному владельцу.
МИШУРИН. За деньги.
СИЛАНТЬЕВ. Да, черт возьми, за деньги. Потому что только так историческая
справедливость и восстанавливается. Отобрать у того, кто не мог разумно
распорядиться землей…
МИШУРИН. И отдать ее барину, который вернет барщину, оброк – чего там
еще…
СИЛАНТЬЕВ. Если хочешь знать, все это называется реституция.
СОФЬЯ (выходит на галерею). Какие-то слова нехорошие доносятся…
СИЛАНТЬЕВ. Если бы только в словах дело…
СОФЬЯ. А в чем?
СИЛАНТЬЕВ (раздраженно). Это мужской разговор, Софи.
МИШУРИН. Ну вот и хозяйка, слава богу. А то я уже три часа у вас, а не
лицезрел. А у меня что-то есть, сейчас-сейчас (оглядывается).
СИЛАНТЬЕВ. Твои вещи подняли в мансарду, в гостевую спальню.
МИШУРИН. Это на четвертый этаж? Куда ж тебе столько пространства? С сума
сойти – как ты все это зимой-то топишь?
СИЛАНТЬЕВ. А меня мой инстинкт собственника согревает.
МИШУРИН. Согревать-то согревает, да только такой домище одним инстинктом
не отопишь… Интересный вы народ, буржуи. А об этой, прости господи,
реституции я так скажу… Вот если реституировать все в глубину веков, до
логического конца, то наткнемся на первобытный коммунизм. А там вообще
собственности не было – все общее…
СИЛАНТЬЕВ. Нет, собственность была. Любая уважающая себя обезьяна свой
каменный топор держала крепко.
МИШУРИН. А Софью цени. Она у тебя, брат, философ.
СИЛАНТЬЕВ (взбешенно). А что остается бабе, когда…
Софья испытующе смотрит в лицо Силантьеву, быстро уходит в дом. Силантьев
достает сигарету, нервно закуривает).
Сцена YII
Софья в каминном зале, по лестнице к ней спускается Мишурин, в руке
держит какой-то сверток. Софья готовит коктейль и протягивает его Мишурину.
СОФЬЯ. Вот – держите коктейль. Я с вами тоже выпью.
МИШУРИН. Раньше я в нем такого не замечал. Это недавние перемены.
СОФЬЯ (обиженно молчит, наконец отвечает на реплику Мишурина). Похоже,
дела у него не очень.
МИШУРИН. Я боюсь, он и хочет поправить дела этой аферой с землей
Данилевских. Вот – скромный подарок от жены, она сама эту шаль вязала. А
книжку, прошу, передай Татьяне. Я не успел…
СОФЬЯ. Спасибо, док. Она у вас чудная женщина. А вы мне не понравились
тогда при первой встрече. Можно пролистать? (О книжке, предназначенной
Татьяне).
Мишурин кивает. Софья садится на диван, начинает листать книжку,
останавливается на какой-то странице, читает вслух.
Может, завтра все это кончится
Нынче жадно этого хочется
(Пауза, начинает читать снова)
Может, завтра все это кончится
Нынче жадно этого хочется
Бегу быстрого
Снегу чистого
Почты свежей
Почки нежной
Зорь лазоревых
Гроз озоновых
Белых лилий
Теплых ливней
Родников с ледников
Янтарей из морей
Только нынче, немедля, скорей!
(Кладет на стол. Оглядывается на Мишурина).
Нет, док, вы это сами ей передайте. Или передайте кому-нибудь – чтоб
передали… Простите, я ведь женщина – и мне трудно делить его с другими…
МИШУРИН (в задумчивости). А я часто вспоминаю Термез семнадцать лет
назад. Известие о рождении дочери пришло, когда он был уже на операционном
столе… Вот лежит здоровенный юный мужик, этакое произведение природы, весь в
кровавых тряпках, нога разорвана, башка перевязана… Лежит – и только глазами
туда-сюда повел: не надо, доктор, не режь ты мне ногу… А я думаю: кто тебе
месиво это кровавое спасет? Там же сосуды, костные обломки… Думаю, а сам
делаю…
Пауза, потом вновь слышатся звуки «марсельезы».
ГОЛОС ИЗ КУХНИ. Да, да – запечешь в фольге. Сколько раз тебе повторять в
ухи твои поросячьи! Смотри, Димка, когда ни то на холодец их пущу или
чеченский салат устрою, га-га-га. Хозяева? Чево хозяева? А… хозяева… да так
– куркулино лохонуто, ага, гы-гы-гы. Ни интеллекта, ни чувства юмора. Сарай
большой, а толку мало, гы-гы-гы…
СОФЬЯ. Кажется, это про нас, док.
ГОЛОС ИЗ КУХНИ. Да к ним щас и гости понаедут такие же – осетра жрать,
га-га-га. Праздник у них такой – День осетра, они его каждый год в новом
месте пьянствуют.
СОФЬЯ. А ведь он прав – такие и приедут… Сила тоже был когда-то хамом.
Сейчас глаже стал, хоть и психует. А хамом был очаровательным.
МИШУРИН. Жаль, я не из этого числа.
СОФЬЯ. А вам и не надо.
Силантьев берет гитару, поет куплет из «ИВАСИ»:
Лучше быть нужным, чем свободным
Лучше жить в мире, чем в злобе
Лучше быть сытым, чем голодным
Это я знаю по себе
СОФЬЯ (подходит к окну, задумчиво теребит портьеру). А странно все-таки –
что же мы отмечаем… День независимости или День осетра… А слышите –
кузнечики стрекочут? Вон на той поляне. А ведь до нее метров двести – а
слышно аж в ушах звенит.
ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ
Сцена I
(Каминный зал. Уставленный снедью длинный стол в ползала. Живописная
толпа гостей – человек до двадцати. Всеобщее оживление и звон посуды).
СИЛАНТЬЕВ (жестами требуя тишины). Друзья, прошу наполнить бокалы. За
День независимости мы уже выпили. Теперь приступим к священнодействию. Слово
нашему горячо любимому мэру.
(Из толпы вываливается маленький толстый человек, отирает платочком рот,
обходит стол и стоящих вокруг гостей – после чего, воздев руки к небу, во
все легкие кричит):
Сожрем!
(Толпа громко вторит ему хором):
Сожрем-сожрем!
МЭР (молитвенно протягивая руки к столу): Сожрем-сожрем!
(Толпа снова вопит):
Сожрем-сожрем!
МЭР. Сожрем осетра!
ТОЛПА. Сожрем-сожрем-сожрем осетра!
МЭР. Ги-гип, ура! Гип-гип, ура!
ТОЛПА. Гип-гип, сожрем-сожрем осетра! Уррра!
(С тарелками и вилками в руках все набрасываются на большую рыбину,
возлежащую на праздничном столе. Оживление, крики, звон бокалов, радость
пиршества, - все это наконец стихает по мановению маленькой ручки мэра).
МЭР. Господа, вот уже седьмой год подряд мы вновь возвращаем к жизни
традицию, которую завели наши далекие предки – праотцы наши, основатели
нашего городка. Мы празднуем День осетра! И то обстоятельство, что этот день
совпал с Днем независимости…
ГОЛОС ИЗ ТОЛПЫ. …да пили уже за нее…
МЭР (весело хохоча). …удваивает нашу радость. Урра!
(Все пьют).
МЭР. А тем, кто впервые на нашем празднике, о его истории напомнит Ролан
Палыч – наш церемониймейстер. Я его зову просто Ритуалыч… А в жизни –
председатель комитета по управлению имуществом (хлопает).
РИТУАЛЫЧ (худолицый брюнет с бородкой клинышком [на его сутулую фигуру
сказочно просится поеденный молью фрак, а на горбатый нос – пенсне], он уже
заметно хмельнее других). Господа, зовите меня по инициалам - просто Эрпэ. Я
сразу скажу – в истории не силен. Поэтому кто не знает – скажу кратко. День
осетра придумал в середине девятнадцатого века то ли предводитель уездных
дворян, то ли местный купец. Я сразу скажу – дело темное. Но достоверно –
происходит оно от культа осетра, унаследованного от древних…
ДАМА В КРАСНОМ (яркая, дышащая водкой и соблазном особа). А в чем
разница?
РИТУАЛЫЧ. Я сразу скажу: у древних этот культ имел мистический смысл…
ГОЛОС ИЗ ТОЛПЫ. …а теперь – цинический...
РИТУАЛЫЧ (подходя к рыцарю, который ему явно интересен). В общем местная
знать съезжалась на гулянку - и похамить друг другу в глаза. Давалось право
нагрубить друг другу за столом, наговорить прямо в лоб неприятностей…
ПОЭТ. … не допуская, впрочем, прямых оскорблений.
РИТУАЛЫЧ. В общем это был праздник злословия.
(Всеобщий хохот, звон посуды и крики «СОЖРЕМ!»)
ДАМА В КРАСНОМ (подходит с Ритуалычу, уже стоящему с бокалом у рыцаря и
поправляющему тому забрало. После каждого крика «СОЖРЕМ! забрало у рыцаря
падает). И неужели им это нравилось?
РИТУАЛЫЧ. Вряд ли.
СИЛАНТЬЕВ (аккуратно отстраняя Ритуалыча от рыцаря). Тем не менее это
стало традицией. Устроители щедро одаривали своих гостей, и каждый знал, что
в конце праздника будет вознагражден за унижение.
ДАМА В КРАСНОМ. Так в этом и есть смысл праздника? Мы тоже будем хамить
друг другу?
РИТУАЛЫЧ. А что - люди всегда это делают. У нас и за глаза, и в глаза
правду матку режут... Чего скрывать эмоции? Свобода информации - пусть все
про всех знают, какие они подлецы. В этом, я сразу скажу, большая польза для
человека – воспитательная. Товарищеская взаимокритика – это же полезное
дело. Мы критикуем друг дружку, выясняем отношения, избавляемся от иллюзий,
от лицемерия… я сразу скажу… И вообще… это как прививка… человек только
крепче становится… А что – надо учиться выживать, раз эпоха такая. Надо
скинуть вшивое тряпье гуманизма…
ГОЛОС ИЗ ТОЛПЫ. Ну, понесло Остапа…
ДАМА В КРАСНОМ. А какая вам польза от того, что я вам скажу, что я о вас
думаю? Что у вас, скажем, щетина из ноздрей торчит и запах изо рта…
РИТУАЛЫЧ (после непродолжительной паузы). Поскольку никто не суть
совершенство, мадам (воздевая палец)… я вам тоже что-нибудь скажу… Например,
что такое вот… стервозно-красное платье, как на вас, - отнюдь не сосуд
нравственности, хи-хи-хи… Поскольку все ваше либидо просто вываливается из
ваших подмышек. Куда ваш муж-то смотрит?
ДАМА В КРАСНОМ. Что-о! Дурак! Да вы просто дурак и хам! Васик, ты слышал,
что здесь про тебя сказали? (Ищет глазами мужа - Поэта).
МЭР. Стоп-стоп-стоп! Щас кому-то штрафные очки пойдут. Но в общем начало
положено…
ДАМА В КРАСНОМ. Но нас здесь только что оскорбили!
МЭР. Так это ж вы назвали уважаемого человека дураком и хамом. Он,
возможно, и сказал вам что-то обидное, но сказал изящно, по-моему… По-моему,
он хотел сказать, что вы очень привлекательны… Однако я уже не в свое дело
лезу. Следить за нравственностью у нас поручено Нравственному Человечищу.
ТОЛПА. Кому? Кому-кому? Какому сверхчеловечищу?
МЭР. Не все из вас знают… вижу, есть и эти… как их – некрофи… слово-то у
тебя, Палыч, такое…
РИТУАЛЫЧ (подсказывает). …неофиты…
МЭР. Ага, ну да… ну, так вот, по традиции в День осетра мы еще выбираем
Нравственного. Традиция такая, это еще полтораста лет назад придумано…
затейниками нашими. Мы так и зовем его – Нравственный Человечище.
РИТУАЛЫЧ (уже вновь подошедший к рыцарю и только что предложивший тому
брудершафт). Это должен быть образец порядочности – и он вне критики. А
во-вторых, он следит за тем, чтобы не доходило до прямых скандалов и драк.
(Обращается к мэру). Ведь так, Мил Милыч?
МЭР. И так повелось, Нравственный наш Человечище будет у нас сегодня тот,
у которого сегодня мы вот тут (путается в словах)…
ГОЛОС ИЗ ТОЛПЫ. …в гостях.
МЭР. Это Андрей наш свет Антонович Силантьев (жестом требует
аплодисментов). Выпьем за Нравственного стоя, господа. (Силантьев кланяется,
все пьют).
ДАМА В КРАСНОМ. И что же – он нравственный, а остальные как бы наоборот?
РИТУАЛЫЧ. Так точно, мадам. Остальные – полный «хосе аморалес»! Я сразу
скажу: по введенной предками традиции, Нравственный Человечище в конце
должен быть посрамлен безнравственностью. Закон жизни.
СИЛАНТЬЕВ (смеется). Согласен, согласен. Донкихотство наказуемо.
МИШУРИН. Как это – как посрамлен-то?
ДАМА В КРАСНОМ. Да уж, скажите – что вы имеете ввиду? (Муж, Поэт,хрупкий
очкарик в рыжем замшевом пиджаке, стыдливо ее одергивает – и она чуть не
валится с каблуков).
РИТУАЛЫЧ. А то, что по традиции, установленной еще в позапрошлом веке…
МЭР (куражисто машет пальцами, завершая жест «распальцовкой»). …бо-о-льшими
затейниками…
РИТУАЛЫЧ. Я сразу скажу…
ГОЛОС ИЗ ТОЛПЫ. Да уж сразу скажи – не канитель…
РИТУАЛЫЧ. А я и говорю: Нравственный Человечище должен пострадать за свою
нравственность от порочной толпы. По древнему уставу праздника, его ждет
«некий подвох», в общем нехороший сюрприз…
СИЛАНТЬЕВ. Хорошо-хорошо, друзья. Я принимаю условия. Гип-гип, сожрем!
Гип-гип, сожрем!
ТОЛПА. Гип-гип, сожрем-сожрем осетра!
(Звон посуды и всеобщее застольное веселье).
ПОГОСЯН, ГЛАВА РАЙЗДРАВА (очень крупный и психически здоровый человек,
говорит с акцентом). Друзья, я здесь глава райздрава, кто не знает. Невелика
птица, как говорится, лицо маленькое, зато морда большая и опыт имею. Я тоже
скажу… сразу, между прочим хочу сказать (криво смотрит на Ритуалыча)… о
пользе злословия. Согласно последним открытиям шотландских кардиологов,
злословие здорово продлевает жизнь…
МЭР. И горазд же врать, Погосян. Вот молодец же!
ПОГОСЯН. Да, вот именно. Вы все хорошо знаете, что толстый человек –
добрый человек. Но толстый имеет серьезные проблемы с сосудистой системой.
Поэтому предлагаю выпить за худых, как Сергей Палыч, и злых, как его
доберман-пинчер.
РИТУАЛЫЧ (изумленно). Но позвольте – чем я вам не угодил? Уж не тем ли,
господин Погосян, что возражал против передачи в частные руки установки УЗИ
из районной больницы?
ПОГОСЯН. Что ты, что ты, дорогой! Твои люди просто большую взятку хотели
– вот и все. (Невинно улыбается публике).
РИТУАЛЫЧ (в полном замешательстве). Это ложь – и вы за это ответите,
Погосян!
ПОГОСЯН (невозмутимо). Почему ложь – ты много денег хотел, а где взять,
скажи.
ГОЛОС ИЗ ТОЛПЫ. Правильно, поборы берет – налоговикам не уступит.
РИТУАЛЫЧ. Не, вы видели, вы видели, каков? Да я же согласовал в конечном
итоге дело-то…
МЭР. Господа, сора из избы не выносить – это тоже в правилах. Кто забудет
– тому глаз вон, ха-ха. А кто вынесет – тому два, ха-ха! Я не шучу.
ПОГОСЯН. Он мне согласовал… Он мне согласовал - когда уже установку на
запчасти растащили. Мил Милыч, он мне так кислородную установку перекрыл…
еще момент – и полное удушье…
МЭР. Ай, молодцы, ай, молодцы! Вот это начало!
Сцена II
(Мишурин озадачен и взволнован).
МИШУРИН. Андрей, да что ж это такое! Праздник психов какой-то. Да тут же
дело заводить… тут ведь и правосудие ваше присутствует…
СИЛАНТЬЕВ (отводит его в сторону). Это игра такая, док.
ПОГОСЯН (подходит к ним). Да, это игра. Сначала это ранит, потом ничего.
Хотя когда каждый другому публично клизму ставит, это немножко некорректно.
МИШУРИН. Но вы ведь тоже доктор – и тоже клятву Гиппократа давали…
ПОГОСЯН. Э… сегодня Гиппократа, завтра - бюрократа! Я тоже доктор был,
пока не стал глава райздрава. Не переживай, дорогой. Мы все на этом
празднике немножко стыд теряем, но когда стыда нет, надо чтобы совесть была,
я так думаю. (Хлопает себя по печени, как бы указывая местонахождение
совести).
СИЛАНТЬЕВ (снова уводя Мишурина под локоток). Это игра такая, док. Они
считают, что это даже сплачивает.
МИШУРИН. Что – это? Сплачивает?
СИЛАНТЬЕВ. Возможно. Говорят, укрепляет дух коллективизма.
МИШУРИН. Да уж куда крепче… дух-то здесь крепкий стоит…
МЭР. Ну что ж, начало положено. Продолжим, господа!
ПРОКУРОРША (крупная брюнетка средних лет и с черной повязкой на глазу).
Товарищи, вот тут было сказано – не выметать сор… Но я как представитель
Фемиды должна предупредить: то, что вы скажете, может стать предметом
прокурорского или судебного расследования. К тому же сама я считаю этот
праздник аморальным.
МИШУРИН. Зачем же вы пришли сюда?
ПРОКУРОРША (надвигаясь на нерослого Мишурина всем телом). Традиции, как и
родителей, не выбирают.
МИШУРИН. Но ведь кто-то выдумал этот странный обычай сто пятьдесят лет
назад. Тогда это не было традицией. А наш прежний президент придумал День
независимости – и через сто пятьдесят лет он тоже станет традицией. А
президента выбрали мы…
СИЛАНТЬЕВ (тянет его за рукав). Не позорь меня, док. Ну что ты к ним
прицепился…
ПРОКУРОРША (свысока косится на Мишурина). Это кто? Он кто? (Не дожидаясь
ответа, продолжает) Президентов, как и традиции, не выбирают.
МЭР (встревоженно). Браво-браво, Альбина Валентиновна, так вы и вон до
чего договоритесь, афоризм вы наш крылатый… А кого же тогда выбирают?
ПРОКУРОРША (почти презрительно). Мэров – не знаю. А президентов не
выбирают. Их креатурят… (Поясняет после всеобщего изумления). Создают, иначе
говоря. Если бы выбирали, давно бы уже выбрали Зюганова.
МЭР. Два типуна вам на язык, Альбина Валентиновна! По-вашему, и мэров не
выбирают?
РИТУАЛЫЧ (подхалимски копируя интонации мэра). Это кого ж тогда выбирают?
ПРОКУРОРША. Мэров тем более не выбирают. Спросите в центризбиркоме.
МЭР. Что-о? Да как вы… да откуда у вас право…
ПРОКУРОРША. А я вообще неплохо знаю право. По роду работы.
РИТУАЛЫЧ. А я бы посоветовал оставить эти знания при себе, дорогая
Альбина Валентиновна.
ПРОКУРОРША. Да их трудно при себе-то оставить. Так и торчат, как уши, так
и выпирают. (Переходит на гневный пафос). Да у меня в столе-то три папки
заявлений от наблюдателей – о нарушениях по выборам.
МЭР (отирая шею платочком). Ага, понятно. Вон она куда бочку катит.
РИТУАЛЫЧ. Ваша прокурорская хоть и московская власть, но я сразу скажу:
вы вообще врите-врите, да не завирайтесь, дорогая Альбина Валентиновна.
Скажите лучше, откуда у некоторых, которым поручено стоять на страже наших…
этого… тоже особняки-то берутся в Сосновке?
ДАМА В КРАСНОМ (захмелевшая до крайней румяности). Ага, вот-вот, все в
арках, в арочках, крыши-то сводчатые.
ПРОКУРОРША (с бюстом навыкате – словно лафет артиллерийского орудия перед
выстрелом). Построено на средства покойного моего мужа, полгода назад
приказавшего долго жить.
ДАМА В КРАСНОМ (не вполне понимая идиомы, оглядываясь в поисках ясности).
В смысле? Это кому… приказавшего? Он что – военный?
ПРОКУРОРША (приблизившись к той и производя выстрел). Он был больше чем
военный. Он был нашим прокурором, милочка. И вообще – кто вы такая? Чья вы,
милочка?
ДАМА В КРАСНОМ. Я – чья? Это я-то чья? (Ищет глазами, хватает за рукав и
оттаскивает от стола хрупкого мужчину в рыжем пиджаке). Я вот этого жена –
вот этого очкарика. Хотите знать, главного редактора нашей городской газеты,
поэта, между прочим.
ПОЭТ (почти испуганно). Раиса, умолял же, не говори, что я поэт. Это
давно не актуально.
ПРОКУРОРША. Вот. Ваш муж умнее вас, милочка. Сказать, что поэт – это все
равно что сказать про человека, что он бедный и глупый.
ДАМА В КРАСНОМ. Да от дуры слышим!
МЭР (подскакивает к ней, словно рефери на ринге). Стоп-стоп-стоп! На
личности уговору не было! Последнее китайское – в другой раз желтую карточку
покажем!
РИТУАЛЫЧ (заходит к мэру сбоку – шепчет на ухо). Прессу лучше не
нервировать – у них психика слабая.
МЭР. А куда смотрит наш Нравственный Человечище? Хозяин, контролируй
ситуацию! А в общем славно пошло - резко так, по-спортивному! Эх, люблю,
ей-богу! Ну, плесните беленькой! Ур-ра! Сожрем его, сожрем!
Сожрем-сожрем-сожрем осетра!
ТОЛПА. Сожрем-сожрем-сожрем осетра! Урр-ра! (Звон бокалов и всеобщая
пауза, связанная с приемом пищи).
ПРОКУРОРША. Да уж сожрали, кажется. Чего орать-то?
МЭР. И давайте за хозяина нашего выпьем, за Силантьева Андрей Антоныча.
Не зря его Силой кличут, вон какой могучий мужичище! А как он дело свое
держит! (Одновременно лукаво и восторженно). Один он у нас такой – один! А
мы рядом с ним – так, шпана, второй сорт…
(Пауза, общее замешательство).
ПОЭТ (стыдясь за мэра – что тот уронил свое достоинство - и одновременно
пытаясь скостить «штрафные баллы», набранные супругой). Андрей Антоныч у нас
– само воплощение предпринимательской независимости. Вот на таких, как он,
новая Россия и будет держаться!
МЭР (злорадно – на ухо Ритуалычу, ухватив его за другое). А пока – они на
ней.
ПОЭТ. Вот все говорят о независимости прессы, о четвертой власти…
МЭР. Чево-о? Чево-чево…
ПОЭТ. В смысле… шучу, конечно…
МЭР. Вот и шути дома – у жены под юбкой. (Оглядывая Даму в красном). Да у
нее и юбка-то коротка…
ПОГОСЯН (поэту – подыгрывая мэру и вместе с тем сочувственно). Запомни,
независимый не тот, кто ни от кого не зависит, а от кого зависят другие. И
чем больше этой зависимости, тем больше независимости.
ДАМА В КРАСНОМ (осознав масштабы унижение, хватает мужа за руку и тащит к
двери). Ну, знаете… ну, знаете…
РИТУАЛЫЧ. Смотрите – это ж нарушение устава.
МЭР. Ну-ка - цыц, ну-ка назад, писатель!
ПОЭТ (на жену: та все еще тянет его вон, он упирается). Да мы на балкон –
покурить.
МЭР (зло хохочет). Независимая пресса… да вот она у меня где – крепко на
кулаке намотана… Обиделись… На обиженных-то воду возят, ха-ха. Да если б не
было обиженных, все равны бы были. Давно бы коммунизм пришел - полная
гармония. Кто отучился обижаться, кого унижениями не прошибешь, кто гибкий…
тот и человек. Вот он, парадокс жизни…
Сцена III
МИШУРИН. Андрей, да что здесь происходит-то? Что это? Это ж просто срам
какой-то…
СИЛАНТЬЕВ. Да не бери в голову, док. Все путем, все абгемахт. Традиция
такая. Ты пойми… ну, как бы тебе объяснить… Вначале я тоже думал –
вакханалия. Да нет, не совсем. Неслучайно это дело господа аристократусы в
позапрошлом веке завели, не от скудости развлечений. В этом глубокий, между
прочим, философский заключен. (Распалясь говорит все громче – и тем больше
привлекает слушателей). Это тебе не просто мероприятие за Бахуса они
придумали. Ведь это ж самый канун реформ был – это попрание дворянства и
торжество демократических свобод! (И уже обращаясь к остальным). Вот они и
придумали этот праздничек, господа Данилевские, а? Вот только я в толк не
возьму – чтобы поддержать это дело или наоборот, посмеяться…
МИШУРИН. Поддержать – это вряд ли. А я вот невольно слова Бердяева
вспоминаю…«Хочу, чтобы было то, что захочу, - вот предельная формула
демократии… а народная воля может захотеть самого страшного зла…».
РИТУАЛЫЧ (сильно захмелев и уже повиснув на рыцаре в углу). Ага, верна-а!
Символ такой. Торжество, так сказать, нарождающейся демократии. Понял,
феодал? (Стучит по панцирю). Предлагаю выпить на брудершафт.
ПОГОСЯН. Зачем железного человека спаиваешь? Человек на посту стоит, а ты
его спаиваешь.
РИТУАЛЫЧ. Что, феодал, давай выпьем за сближение эпох...
Сожрем-сожрем-сожрем осетра! Ур-ра! (Чокается бокалом о забрало и валится на
пол вместе с рыцарем).
(Силантьев оттаскивает пьяного Ритуалыча и пытается собрать и поставить
на ноги рыцаря).
МЭР. Товарищи, а что это у нас представители бизнеса тихим сапом
шушукаются, а? Позвольте представить, кто не знает, господа Редькин и
Вахрушев. Вершители наших судеб – после Андрея Силантьева. Один – по оптовой
части, другой розничную сеть контролирует.
СИЛАНТЬЕВ (Мишурину) Еще двое… еще два лика одного и того же Януса…
РЕДЬКИН. Ты про анус ладно трепать, начальник. Мы тоже всякие слова
знаем. Сам всю фишку в городе держит, а остальных, выходит, в анусе…
ВАХРУШЕВ. И в самом деле, чего он нас позорит, председатель?
МЭР (хлопает в ладоши). Хорошо-хорошо, закрыли тему. (Смотрит на часы).
Мы все дорогого гостя ждем… что-то задерживается. А пока – предлагаю выпить!
ТОЛПА. Сожрем осетра, сожрем осетра! Сожрем-сожрем-сожрем осетра!
МИШУРИН (Силантьеву). А эти двое что – вне критики?
СИЛАНТЬЕВ. Мэр их боится. Эти и череп могут проломить, и башку снести. Не
сами, понятно… хотя могут и сами… Лет семь назад друг с дружкой враждовали,
да так – чуть не заказали один другого. Потом на дуэли давай стреляться. А
теперь у них замир вышел.
МИШУРИН. Кто вышел?
СИЛАНТЬЕВ. Ну, замирились они. Хотя лучше б и дальше вдвоем собачились.
Природа-то все равно волчья, теперь на других клыки точат.
МИШУРИН (решительно). Ну-ка, Андрюха, на выход. Пойдем проветримся. Этот
бомонд и без тебя здесь пока…
Сцена IY
(Мишурин и Силантьев на галерее. Над садом сгустились сумерки, дело к
закату. Софья сидит в деревьях слева на скамье).
СИЛАНТЬЕВ. Второй месяц жарища стоит! Опять сгорит все на полях-то…
МИШУРИН (взволнованно). Не могу понять – неужели тебя не смущает все
происходящее? Ведь бред же полнейший – этот ваш День осетра! Этот ваш мэр,
эта прокурорша с этой… ну – что в красной комбинации, этот Ритуалыч, - это ж
все щедринские персонажи! Да у них и фигуры-то карикатурные, присмотрись!
СИЛАНТЬЕВ, А что фигуры? Есть ничего…
МИШУРИН. Если ничего, так только твоя Софья и была ничего. И та ушла от
этих скоморохов.
СИЛАНТЬЕВ. Ушла – так вернем. (Неожиданно замечает Софью). А, вон и она.
Ты что же, дружок, пренебрегла обязанностями. Все же королева бала…
СОФЬЯ (встает, подходит к галерее). Что? Ты сказал – бала? Это сборище
клоунов ты называешь балом?
СИЛАНТЬЕВ (раздраженно). Ну хватит мне праздник-то портить! Словно
сговорились оба – скоморохи, клоуны… Люди есть люди. Им иногда и без
собственного достоинства побыть хочется, и человеческий облик потерять.
МИШУРИН. Это добровольно и в здравом уме-то?
СИЛАНТЬЕВ. Оно, конечно, цинично, но каждый из них знает, что за участие
в этом вечере, в этом Дне осетра, будет поощрен. Подарком или иначе – заказ
какой-нибудь получит от города или продвижение по службе, если чиновник.
МИШУРИН. Но это же свинство, Андрей!
СИЛАНТЬЕВ (обнимая подошедшую жену). Еще какое, Сергей Ильич. Еще какое.
Такая поросятина, что, бывает, и самому тошно…
МИШУРИН. Так зачем?
СИЛАНТЬЕВ. Ну так я же сам и оживил этот праздник когда-то… Как это у
вас, докторов-то… реанимировал. Ведь в этом есть какое-то немыслимое
сочетание плебейства с аристократизмом, док. Чтобы так вот – невзирая на
приличия… сказать ближнему в лицо что думаешь. Ведь человечество подохнет от
чего? Ты думаешь, оно подохнет от экологии, от того, что загадит окружающую
среду? Нет, док… оно сначала подохнет от так называемого двойного стандарта…
от того, что захлебнется в нечистотах вранья… Ведь посмотри – мир
разваливается от вранья… (Смотрит далеко – поверх сада).
МИШУРИН. Ну так хамством этого не предотвратить!
СИЛАНТЬЕВ. А, может, хамство – оно правдолюбие и есть? И упражняясь в
хамстве, мы упражняемся в правдолюбии? Вот косится на нас Европа – и варвары
мы, и биомасса нецивилизованная, и алкаши, и поработители. Но только не надо
ей понять замысел бога о нашей душе. Не дано ей понять безмерного
пространства нашей внутренней свободы! У них как ведь там – твоя свобода
кончается там, где начинается свобода другого. А у нас и там она не
кончается. Она там только начинается. У нас же сплошная полифония,
контрапункт, многоголосие. Нам же друг другу в душу лезть надо, влезть да и
увязнуть там. Мы же все пронизаны друг другом и время от времени надо
устраивать полный апофеоз этому чувству. (Пауза). Нет, ребята, что ни
говори, а он нам нужен, этот День осетра…
(Из каминного зала доносится хохот и чье-то бряцанье на гитаре, потом
чьи-то скандальные причитания. Внезапно дверь на галерею открывается,
появляется голова Ритуалыча).
РИТУАЛЫЧ. Ага, вот он где, Нравственный-то наш! Идите разнимать свару,
без вас уже не обойтись. Прокурорша сцепилась с Редькиным, а Погосян полез
под юбку к этой штучке в красном. Говорит, держит руку на пульсе здоровья
нации…
СИЛАНТЬЕВ (хохочет, громогласно вещает). Пусть каждому воздастся по
грехам его и каждый соберет урожай с нивы, им возделанной!
Сцена Y
(Уходит. Остаются Мишурин, Софья и все та же пьяно торчащая из двери
голова Ритуалыча).
МИШУРИН. А вы, я знаю, Соня, кандидатскую-то по Пришвину защитили?
СОФЬЯ. Да я и сейчас его читаю. Я ведь и к Силантьеву-то уехала, когда
увидела, какая у него библиотека.
МИШУРИН. А я его и взял в дорогу почитать – Пришвина. И смешно, и
грустно. В одном рассказе он крестьянские бунты описывает, что перед первой
русской революцией. Вот у него дети играют в «мужиков и помещиков». По
команде «мужики идут» помещики берут в руки вещи и уносят в другую комнату.
И смешно, и грустно.
СОФЬЯ. Простите, доктор, у меня какое-то к вам предубеждение было. Словно
ревность какая-то. Ведь душой я чувствую, что там, до меня, все у него проще
и яснее было. Вот я его к этому прошлому и ревную.
МИШУРИН. Бросьте, не надо. (Не замечая присутствия Ритуалыча). Странно, а
ведь первую-то выпили за День независимости…
РИТУАЛЫЧ. А мы День осетра раньше праздновали еще до того, как День
независимости стали отмечать.
МИШУРИН (оборачиваясь на голос Ритуалыча). Да его ведь после Дмитрия
Донского надо было учреждать - День независимости-то.
РИТУАЛЫЧ. Тогда, видать, не догадались…
МИШУРИН. А что Данилевский, которого все ждали? Что – не приехал?
РИТУАЛЫЧ (переваливаясь наконец через порог). А – вот и вам интересно…
Сразу скажу, с Данилевским, между прочим, все непросто. С Данилевским
большой казус вышел. У нас ведь какой ритуал на Дне осетра… У нас
Нравственного Человечища, того, кто как бы одерживает нравственную победу
над силами зла, ожидает некое разочарование…
МИШУРИН (не без иронии). Ага – как в сказке. Ну, так добро-то побеждает?
РИТУАЛЫЧ (прикладывая к губам палец). Тс-с! Скоро узнаете… (Голова
исчезает в каминном зале).
МИШУРИН. О чем это он?
СОФЬЯ. Ой, не знаю. Я ему говорю вчера: ты ведь, Сила, один против них. А
он отвечает: я тот один, который в поле воин. Так и сказал: у меня капитал
геройский, а у них бандитский. Я лев, а они все гиены.
МИШУРИН. Возможно. Только эти гиены на него накинутся, как только слабину
почувствуют. Как только он спиной к ним… (Берет ее руку в свою). Что ж,
может, одного его и не следует оставлять, а? Ладно, пошли в рыцарский зал.
Сцена YI
(В каминном зале).
МЭР (хмельно и весело). Подведем итоги, товарищи… Господа, думаю, сегодня
мы славно потрепали друг другу нервишки. Некоторые даже в душу друг дружке
успели наплевать. Ну и хорошо – выпустили парок. Это раз. И правильно: у нас
не должно быть тайн друг от друга. А если и должна – то одна большая на
всех. Это два. Мы указали друг другу на его недостатки. Три…нет – два… И
наконец три (в затруднении - морщит лоб, смотрит на Ритуалыча)…
РИТУАЛЫЧ. Сожрали осетра…
МЭР (тычет пальцем в Ритуалыча). Во!
ГОЛОС ИЗ ТОЛПЫ. А где Данилевский? Чего не едет-то?
МЭР. Ну, задержался человек… дорога-то неблизкая… Скоро будут. Не мешай,
речь говорю… И если жизнь, как Гамлет сказал, игра, и люди в ней – актеры,
то (снова морщинит лоб и смотрит на Ритуалыча)…
РИТУАЛЫЧ (выходит за плечо мэру и громко шепчет) …то выражу всеобщее
мнение, сказав что…
(Мэр снова ищет глазами Ритуалыча – не находит, чем и встревожен).
РИТУАЛЫЧ. …что День осетра удался…
МЭР. Вот именно. Хоть в осетрине мы себя не ограничиваем и в будни…
(Опрокидывает рюмку водки, подходит к Софье и Мишурину). Вот написал про нас
один в столичной прессенке (Рисует в воздухе загогулину и смотрит на
Ритуалыча)… как он написал?
РИТУАЛЫЧ. Что это праздник самоунижения и самоэксгибиционизма…
МЭР (вытянувшемуся в струнку Поэту). Да не про тебя речь – ты у меня
ручной… Вот написал - так ему самому потом стыдно стало… потом три статьи
опубликовал – в защиту наших традиций…
(Пауза – по лицу расплывается лукавая улыбка)
…А теперь о главном, господа. Мы ждали, господа, что на День осетра к нам
прибудет потомок Данилевских, которого все мы так ждали, господа. (Впадая в
притворство). Ох, уж так-то мы его ждали, подлеца-голубчика, так-то ждали…
Ждали мы его?
РИТУАЛЫЧ (лицом к толпе у стола и словно дирижируя ответом). Жда-ли,
жда-ли!
(Толпа невнятно вторит ему).
МЭР (подходит к Софье, берет ее за руку, выводит в центр зала). Вот и
наши гостеприимные хозяева, думаю, ждали. И когда в прошлом году Данилевский
еще раз приезжал сюда, Софья Сергеевна с ним на таком аглицком языке
шпрехала, что у него самого язык заплетаться стал. И все мы видели, как он
родные надгробия целовал – Данилевский-то… И слезу ронял… Ведь ронял же?
ПОГОСЯН. Так мы все его и ждали сегодня – ведь прямо на праздник должен
был прилететь. Разве не так, Мил Милыч уважаемый?
МЭР. Да – так. И прилетел…
ВСЕ. Кто? Как прилетел? Кто – Данилевский?
МЭР. Ритуал Палыч, командуй.
РИТУАЛЫЧ. Господа, прошу тишины и внимания! Сейчас только что прибыл и
предстанет перед нами их благородие аристократ потомственных корней… Кровей
Данилевский… простите, Корней Данилевский. Корни, по-ихнему… (С трудом
сдерживая смех). Входите, граф!
Сцена YII
(В каминный зал неровной походкой входит мужчина среднего роста и
возраста с хорошей осанкой, бородкой и усами. На нем светлый летний френч, в
руке трость. С ним секретарь – блондинка в белой блузке с короткими рукавами
и черной юбке до колен).
МЭР (подходит к вошедшему первым). Товарищи, а вот и тот, кого все мы
давно ждали. И по счастливому совпадению – именно сегодня, прямо к нам на
День осетра. Ура Корнею Данилевскому!
(Все аплодируют).
РИТУАЛЫЧ. Ура Данилевскому, род которого прославил наши края!
(Мэр несет поднос с большой рюмкой водки.. «Данилевский» выпивает и бьет
рюмку об пол).
РИТУАЛЫЧ. Ура Данилевскому! (Дирижирует толпой). Сожрем-сожрем-сожрем
осетра!
МЭР. Ур-ра! Качать, качать его!
(Все кидаются качать вошедшего, мэр подходит к Силантьеву).
МЭР. Узнаете? Узнаете, Андрей Антоныч?
(Силантьев недоверчиво разглядывает вошедшего).
МЭР. Не ждали такого-то – во френчике и с тростью?
РИТУАЛЫЧ. А между тем одно и то же лицо – что в прошлом году под видом
графа Данилевского посетило наши края…
МЭР (ликуя). У нас какой девиз по уставу… Ритуалыч?
РИТУАЛЫЧ. Несть тайны во языцех. Ничто не должно быть тайной – и все есть
тайна
МЭР. Во – именно! Знакомьтесь – артист театра музкомедии Баланов, он же
шурин директор нашего молзавода!
(В толпе – сначала замешательство, потом пассивное недоумение, наконец
полная тишина).
МЭР. Настало время открыться! Это и есть наш розыгрыш, который ждал тебя,
наш Нравственный Человечище, дорогой наш Андрей Антоныч!
ДАМА В КРАСНОМ. А где же Данилевский? (Данилевскому-Баланову). А вы кто?
РИТУАЛЫЧ. Друзья, не все так трагично. Я сразу скажу: настоящий
Данилевский действительно появлялся у нас семь лет назад. И даже был
разговор – старое имение свое хотел выкупить. Безо всякой реституции. Но как
был, так и забылся. Больше не напоминал о себе. Ну, а в прошлом году мы
увидели вот этого (показывает на Баланова, тот жеманно раскланивается). На
сцене областной музкомедии. И как на Данилевского похож – две капли! Потом и
решили – чтобы привлечь внимание к нашим историческим местам и двинуть
туристский бизнес… короче, чем не реклама? Розыгрыш, конечно, но ведь на
пользу.
(Все смотрят на Силантьева).
МЭР. Вот… вот тот самый розыгрыш, без которого не обходится ни один День
осетра. Выходит как бы, сегодня мы разыграли того… ну, кто сам это дело и
основал – возродил, вернее! Ну да не велик розыгрыш, так ведь? (Зло и лукаво
смотрит на Силантьева).
(Пауза).
МИШУРИН. Кажется, они переиграли тебя, Сила.
(Силантьев идет к мэру, тот пятится).
СИЛАНТЬЕВ. Так говорите, праздник злословия…
МЭР. Да все уж, Андрей Антоныч. Все – попраздничали.
СИЛАНТЬЕВ (оглядывая толпу). Значит, попраздничали – и все? Заодно и
Андрея Силантьева подставили? Что ж… тогда не будем комедию затягивать.
Ну-ка вон! Вон отсюда! Все вон! Ну-ка брысь, плебеи! (Гонит всех из дома). И
чтоб духу не было! Виктор, проводи гостей – и пусть не задерживаются
(хохочет)… Вот и все. Вот такой он, День осетра. (Мишурину). А ты все
спрашивал, что он за день такой, что это за событие из осетрины…
Cцена YIII
(По стенам каминного зала один за другим скользят спаренные лучи фар
отъезжающих машин. Силантьев, Мишурин и Софья).
СОФЬЯ (подходит к окну, смотрит – как заводят автомобили и разъезжаются
гости). И что теперь будет?
СИЛАНТЬЕВ. Ничего. Просто они решили, что замысел бога в том, что
выживает подлейший…
МИШУРИН (идет к дивану). У старика Дарвина шире – наиболее
приспособленный.
СОФЬЯ. К чему приспособленный-то?
МИШУРИН (смеется). К чему приспособленный, к тому и выживает. Брось,
Андрей, не думай. В век антибиотиков и лазерной хирургии выживают все – от
мутантов до мигрантов. Правда, бывает, гибнут от войн и машин – от
случайностей гибнут и от закономерностей… Так что не ищи замысла, брось.
СОФЬЯ. Что ж теперь будет, Силантьев?
СИЛАНТЬЕВ (в задумчивости). Не знаю. Землю-то в Ивашнино я дорого купил –
под залог кой-каких заводских активов. На это у них и расчет был. Странно,
ведь балаган же – сущий балаган, ни проблеска достоинства в них, ни
гуманизма… а провели меня, одолели… А я-то себя вон кем считал… Теперь они и
завод у меня отберут…
МИШУРИН. Да нет, брат, ты не сдашься. Ты сильный, а сила доказывает себя
в борьбе … Ленин еще сказал.
СИЛАНТЬЕВ (изумленно закатывая бровь). Ленин? Это про кого он сказал –
про меня?
МИГУРИН. Может, и про тебя… про таких, как ты…
СИЛАНТЬЕВ. Не знаю. Что-то не хочется… что-то и не хочется больше
доказывать, что ты лучший… Какое-то оно все ничтожное - вся эта грызня из-за
земли, из-за заводов… Я и в бизнес-то пошел, потому что верил в идею
сильного. Эти плебеи потом уже на сторону новой власти переползли – по
инстинкту самосохранения…
МИШУРИН. Что ж делать, так все устроено. Любая новая эпоха берет
риторикой витального, жизнеспособного. Она приходит и кричит – смотрите,
сколько во мне силы, страсти и энергии. Не пойдете со мной – останетесь со
слабыми… Так было и в семнадцатом. Вспомни кустодиевского «Большевика». Идет
по городу огромный мужичина с сердитыми глазами – такой огромный, что дома
ему по колено… Так, видно, будет и впредь – побеждает тот, кто убеждает, и
нет ничего нового под луной…
СОФЬЯ. Да как же ты в этого Данилевского-то поверил, Андрюша? В сказку-то
эту – про ностальгию во втором поколении…
СИЛАНТЬЕВ. Андрюша? (С грустной улыбкой). Андрюша… Вот так меня и зови.
Так мать звала… А в Данилевского - в Данилевского я, может, и сейчас верю…
(Молчат).
СОФЬЯ. Ладно, садитесь чай пить.
(Мишурин и Софья садятся на диван под гобелен пить чай, а Силантьев
стоит, сложив на груди руки, и рассеянно смотрит в окно. Неожиданно впадает
в изумление. Делает неопределенный жест рукой и зачарованно указывает на
что-то за окном).
СИЛАНТЬЕВ. Кажется, огонь… Горим, вроде.
(Слышится чей-то далекий крик: ПОЖАР! Вбегает Виктор).
ВИКТОР. Пожар! Терем горит, шеф… надвратный терем, шеф… слава богу, не
дом!
МИШУРИН (вскакивая с дивана). Как горит?
ВИКТОР. Да так и горит! Подожгли! Ясно, поджог! Вызывайте «ноль ???», а я
– к гидранту!
(Все бегут на улицу, в каменном зале остается один Силантьев. Слышны
крики Виктора):
Да его щас и подожгли! Вон как полыхнуло! Спускай собак, он к реке должен
был бежать – кто поджог-то!
(Пауза, наконец вбегает Мишурин).
МИШУРИН. Чего стоишь, Антоныч! Там твой терем полыхает!
СИЛАНТЬЕВ (выходя из оцепенения). Ну и что? Сам же говорил – эклектика,
смешение стилей…
МИШУРИН (кричит). Да я не для того ж тебе, дураку, говорил! А ну
давай-ка… люди тушат, а ему – эклектика! (Оба выбегают на пожар).
Сцена IX
(Пустой каминный зал, из-за окна слышны взволнованные голоса).
1-й ГОЛОС. Как полыхнуло-то сразу – без канистры бензина не обошлось!
2-й ГОЛОС. Точно подожгли! Виктор и кинулся к реке – говорит, ему некуда
деться – кто поджигал. Только к реке. А со стороны деревни ему не с руки -
его б заметили…
1-й ГОЛОС. Да хрен с ним, с теремом! Он и так здесь – не пришей кобыле.
Лишь бы дальше не кинулось!
(В каминный зал быстро входит Мишурин).
МИШУРИН (взволнованно). Аптечка – где у вас аптечка?
(Вбегает Софья).
СОФЬЯ. Там – на кухне. (Показывает на дверь, ведущую на кухню. Снова
выбегает из зала).
ГОЛОС ВИКТОРА. …К реке он, гад, и побежал – к обрыву! У него там и лодка
была. Думал, успеет удрать-то. А сушь-то вон какая – да бензин, как
полыхнуло сразу – он и отбежать толком не успел, я за ним…
(Входят Софья и Виктор. Виктор сбивчиво продолжает).
ВИКТОР. …а от меня не удерешь. А темно ж, твою мать! Он до тропки бежал,
что у обрыва вниз… да сорвался… Темно ж, твою мать! Да и сорвался – а
сорвался прям на валун тот здоровый… ну, знаете – что под обрывом…
СОФЬЯ. Доктор, аптечка слева - в левом шкафу!
МИШУРИН (выбегая с кухни – в руке аптечка). Не волнуйтесь, Соня, травмы –
это мое…
1-й ГОЛОС. Смотри – несет его. В крови-то весь…
2-й ГОЛОС. Да к он на тот валун и сверзился…
(В каминный зал входит Силантьев, неся на руках бесчувственного Сергея,
приятеля Татьяны).
СИЛАНТЬЕВ (сдерживая слезы). Док, ведь он башку себе разбил, дуралей!
(Прижимая Сергея к груди). Что ж ты наделал-то, а? Сергей – что ж ты, дурак?
(Смотрит то на Мишурина, то на Софью, кладет Сергея на пол, Мишурин его
отстраняет). Ведь она Шофером его звала, Татьяна моя…Ты чего, сынок,
обиделся? Ну, что ты? Нельзя обижаться. Не надо обижаться. Не надо обижаться
– прощать надо… Хватит уж нам обижаться-то… (Плачет)…
(Занавес).
Написать
отзыв
Не забудьте указывать
автора и название обсуждаемого материала! |
