Василий ДВОРЦОВ

РУССКИЙ ЛИТЕРАТУРНЫЙ ЖУРНАЛ 

О проекте
Проза
Поэзия
Очерк
Эссе
Беседы
Критика
Литературоведение
Naif
Редакция
Авторы
Галерея
Архив 2005 г.

XPOHOC

Русское поле

НОВОСТИ ДОМЕНА

ГОСТЕВАЯ КНИГА

МОЛОКО

РуЖи

БЕЛЬСК

ПОДЪЕМ

ЖУРНАЛ СЛОВО

ВЕСТНИК МСПС

"ПОЛДЕНЬ"

"ПОДВИГ"

СИБИРСКИЕ ОГНИ

РОМАН-ГАЗЕТА

ГАЗДАНОВ

ПЛАТОНОВ

ФЛОРЕНСКИЙ

НАУКА

РОССИЯ

МГУ

СЛОВО

ГЕОСИНХРОНИЯ

TERRA ОБДОРИЯ

ТЕТРАДЬ ПЕРВАЯ

1.

Родина рождалась из тумана. Из неплотного, игристо пересверкивающего невесомыми голубыми и розовыми чешуйками колкого ледяного марева, прикрывавшего неспешное отступление первой мартовской ночи. Далёкий жёлтый комочек низкого заречного солнца едва продавливал мириады зависших в воздухе стекляшек, медленно сверху вниз обрисовывая вершину огромного окатистого холма, по которому во все стороны просторно раскинулся райцентр. Отсюда, с берега, чётко виделась только фиолетово-синяя в боковых тенях, круто ведущая на подъём дорога с нависшим справа деревянным тротуаром, блестящая чернота молодых кедров из-за едва угадываемого больничного забора, да неусыпные узкие окна телеграфа, перестроенного из старинной каменной церкви. А над всем на подпоренных столбах редко и слепо желтели ничего не освещающие фонари.
Малая родина пронзительно скрипела под подшитыми резиной пимами высыпавшей за ночь порошей, известково припудрившей выскобленную бульдозерами кору проезжей части. Вымерзшее до сухоты небо прочертилось сотнями тонюсеньких серебристо-дымных струек, вертикально восходящих от догорающих утренних протопок. Из невидимых за белесостью улиц и переулков никого и ничего, кроме отдельных рваных звуков: то звякнет ледяное ведро, то завизжит затянутая куржаком дверь в парную стайку. И каково же в такое время покидать круг милого околопечного тепла, кисло пахнущего шипящей сосновой смолой и запекаемой на брызгающем сале яичницей, оставлять помаргивающий от перенапряжения блеклый свет кухни и, обжигая ноздри и губы встречным густым туманом, выскакивать за порог в синюшную стужу двора. Тут и в туалет-то терпишь до крайности, а ведь перед школой нужно ещё дважды скатать с санками на водокачку, чтобы, каждый раз чудом удерживая флягу на ледяной горке, накачать необходимые хозяйству восемьдесят четыре литра пахучей ржавой воды. И только потом, не дожидаясь, пока брат дочистят дорожки, а родители докормят скот, закинув ранец и нахлобучив старую лисью шапку на нос, отправиться в предстоящий долгий-долгий день за знаниями и ... прочим.

Противоположный Лавровской горе правый берег был заливным, пригодным лишь для покосов да охоты, так как весенние паводковые волны до конца мая гуляли там километров на сорок. Впрочем, и на их левом берегу пригодной к жизни и выпаши земли только и было, что прерывистая, пятидесятикилометровой ширины, полоса глинистых березняковых холмов, а дальше всё междуречье Иртыша и Оби населяли только полосато-рыжие мохноногие комары, лешие и таинственные старообрядцы. Эти бескрайние торфяные зыбуны и займища, масляной чернотой покрывающие вечную мерзлоту, накрепко затаили в себе изначальные и оконечные тайны Евразии, спрятав своей непроходимостью неразгаданные взрывоопасные находки, способные перевернуть все существующие представления об истории человечества.
Лаврово только год назад отметило двестисемидесятилетние, что для Сибири очень даже немалый срок. Для Русской Сибири конечно, ибо вдоль срединной Оби люди жили со времён отступления ледника. Напласты культур сменяли друг друга, так что на лысых вершинах утыкающихся в реку горок и в осыпях яров приезжие городские экспедиции и местные активисты школьных кружков каждый год выкапывали каменные ножи и костяные иглы, керамические черепки и бронзовые наконечники, и расчищали многометровые пепелища с обгорелыми останками лосей и зайцев. А, кроме этого, под обваливаемыми паводками берегами периодически вымываются зубы мамонтов и берцовые кости шерстистых носорогов. Почему всегда только зубы и берцовые кости? Ни одной головы буйвола.
А за южной гранью Васюганского болотного треугольника, за кромкой перекрываемой Великой Тайгой вечной мерзлоты, по которой когда-то проходила, вырубленная в лесоповальные годы, лента реликтового кедрача, всё разрастающимися пятнами еланей начинается Великая Степь. Та самая Великая Степь – Эранвеж, хорда Евразии, по которой тысячелетиями, следуя цикличному зову Зодиака, плескались от Дуная до Гоби и обратно бесчисленные волны рас, этносов, народностей и племён, оставляя в раздавленной копытами, волокушами и колёсами земле совершенно немыслимые сочетания культур и культов.
В неолитовых россыпях на берегах медлительно утекающих под полярное сияние рек лежат невзрачные отщепы и ножевидные пластины из чёрного кремня и жёлтой яшмы, которыми древние охотники шестнадцать тысяч лет назад заявляли превосходство человека разумного над творениями пятого дня. Но, спустившиеся ко второму тысячелетию до нашей эры с Алтая к лесным границам всё ещё продолжавшегося здесь каменного века длинноголовые земледельцы и скотоводы уже знали секреты плавления медных руд и бронзового литья, своими браслетами с витыми шишками и ножами удивительно перекликаясь с нижневолжскими и донскими находками. Тогда таёжные гривы, реки и ручьи Западной Сибири переименовывылись с самодийского на угорский, а в Европе только-только зарождались славянские, германские и балтские этнолингвистические общности. В это же время по всей Великой Степи низкие ковыли пылили под колёсами тяжёлых колесниц, запряжённых огромными быками, и вдоль кулундийских солоноватых просторов поднимались могилы героев, ступенчатыми пирамидами слагаемые из кирпичей плотного дёрна.
Раннее железо породило скифский мир с его обоюдоострыми мечами-акинаками и удилами для солнечных скакунов. Этот, пограничный с гипербореями, мир, растревожил эгоцентрическое сознание Греции, плотью прочувствовавшей, что островная рябь Архипелага не есть вся Вселенная. Ибо сама Скифия своей бескрайностью рассматривала соседство Эллады как лишь собственную неспособность к мореплаванью: лишь горы, снега, пустыни и море могли остановить её всадническую власть. Но где же был центр этого сказочно безмерного царства? Ведь «звериный стиль» золотого литья из мягких ступенчатых пирамид с берегов озера Чаны ничем не отличался от того, что хранили сокровищницы с границ Ольвии и Боспора Киммерийского.
Сытная Европа отрывала скифов от Азии, маня и вбирая всё новые их родовые токи, за которыми падальщиками двигались, пока слабые для открытого боя, алчные сарматы. За триста лет до нашей эры скифы стали скудеть численностью и пассионарным задором, и, окончательно покинув Эранвеж, свернулись в Причерноморье. Тогда-то сарматы и заключили победоносный военный союз с греческими колониями, оставив за обессилившими властителями Евразии только Таврию и низовья Борисфена.
Щедрое золото погубило даже их могилы. Если крупнейшее собрание ископаемого серебра Эрмитажа составляют, в общем-то, почти случайные находки таёжной полосы России, то поиски легендарных золотых богатств привели в семнадцатом веке к повальному разграблению скифских курганов. Сборные артели по двести-триста человек варварски раскапывали «бугры», переплавляли найденные на костях «цацки», и только когда Демидов поднёс свой подарок родившей наследника Екатерине, поражённый Пётр Первый немедленно затребовал собирать все «сии курьёзные вещи» в только что зачатый им Санкт-Петербург. Более двухсот пятидесяти древних золотых украшений из Сибири упокоились в Кунсткамере.
Вновь ропот и пыль от гонимых лавинами табунов и беспокойных стад. Это от границ Китая в Сибирь вернулись выходцы всё с того же алтайского Алтынколя хунну. Во втором, третьем, четвёртом веках северные хунны роднились с таёжными уграми, и, обретя имя гунны, волна за волной излились на Запад. От Урала до Альп греки, галлы, кельты, германцы, булгары и славяне были данниками возродившейся Великой Степи, и память Аттилы навсегда оттиснута осталась на руинах Рима. От того похода в окской Чувашии до сих пор хранится говор Байкала.
После великого переселения гуннов в конце первого тысячелетия, Степь на какое-то время опустела. Нетоптаный пырей, густо перевитый вязелем, ровно затянул следы кочевий, по заросшим тростниками озёрам поколения немыслимых числом уток, гусей и фламинго вырастали и умирали, не увидев ни одного охотника. Редкие роды скотоводов, слишком долго не встречаясь даже на водопоях, вырождались без обмена женщинами, и враждовали только с братьями-волками. Степь спала, туго набирая силу. Грозовые облака молниями касались оплавленных пижмой и посеребрённых полынью шишаков проседающих курганов, иногда зажигая летучие травяные пожары, а равномерно круглеющая и тающая луна уже не взывала вождей и шаманов видениями военной добычи и необъяснимых чудес.

Тайга всегда жила самостоятельно и самобытно. Тысячи лет в кедровых урманах и еловых сограх медленно, но непрестанно спускались и поднимались охотничьи летники и зимовья по глинистым берегам Иртыша, Оби, Кети и их ветвистых, чайного цвета, притоков и стариц, храня тонкое равновесие убийства и воспроизведения жизни. Две-три семьи вокруг одного кочующего очага карамо от поколения к поколению передавали законность взятия в данном урочище медведя или лося, срок загона косули или облавы на забредшего осенью из далёких тростников гигантского секача. Строгие ритуалы выпрашивали прощение у незримых хозяев леса за причинённый урон, праздниками и жертвами возвращая миру его полноту. Охотники били пушнину тупыми наконечниками стрел – томарами, ибо цельные шкурки соболя, куницы, колонка и белки очень хорошо шли на обмен с проникавшими в таёжную страну иноплеменниками, жившими осёдло по обоим склонам пологих голых камней Северного Урала. Насельники этих обнесённых валами и стенами городищ, кроме обычной бронзы, священного серебра и нежных тканей, выставляли на торг нетупеющие ножи и топоры, неведомо откуда владея тайнами цементирования и науглероживания железа, пакетными технологиями, наваркой стальных лезвий на мягкую железную основу. Но, кроме торговли, таёжникам временами приходилось и охранять от чужаков свои семьи, для чего мужчины надевали тяжеленные панцири из лосинных рогов, и выбирали себе князцей из отличавшихся физической силой или особой красотой единоплеменников. А ещё добыча пушнины требовала больших переходов, а так как в заснеженной тайге травы найти, то избранных жеребят охотники приучали к сырому и сушёному, мелко рубленому мясу. Кони от этого вырастали особо выносливыми и жили по пятьдесят лет.

С одиннадцатого века лесная Сибирь несколькими путями через Камень торговала с Русью. Южный, самый трудный, пролегал по вечно воющей Степи. Посему торговцы от Великой Перми проходили через Северо-Сосьвенскую возвышенность, и далее, обходя Кондинские мочажины по Сибирским валам, добирались даже к верховьям Енисея. И ещё от поморов шёл зимник по пустой самоедской тундре. Четвёртый, главный, путь был водой: через Студёное море.
С половины первого тысячелетия от Рождества Христова по Центральной Азии стремительно распространились тюрки. Первый каганат беспрепятственно развернулся от границ Китая до Кавказа. Но он был слишком слаб в своей неплотности, чтобы не вскоре распасться внутренними распрями. Второй, восточный, был разбит непримиримыми уйгурами.
В восьмом-девятом веках тюрки проникают в лесостепь, а затем, по речным протокам и замерзающим в зиму болотам, всё дальше и дальше входят в Тайгу. Но для этого жестокого климата и бескрайних просторов людей всегда оказывалось слишком мало, чтобы вести войны на выживание. Амбиции ханов и князьков не вершили судьбы Сибири. Шла вполне естественная дисперсия коренного и пришлого населения, определяемая ландшафтными нишами низин и возвышенностей, ягельной тундры и травных грив, рыбных завоин, боров кедрача и озёр-пурлиг. И в этих нишах народы, занимающиеся охотой, рыбалкой, скотоводством и земледелием, почти всегда находили возможности сосуществования. Хотя, конечно, не просто так возводились остяцкие и вогульские городища, валами и рвами демонстрирующие боевую и духовную мощь княэпов-богатырей, кроме всего прочего, украшавших свои пояса скальпами залетающих из тундры разбойников-самоедов.
Мир перевернулся, когда Великая Степь застонала под всё пожирающей лавиной монголов. Полутысячекилометровой колонной, вслед запылённым солнцу и луне, на закат в ужасающем гуле топочущих табунов, стад и скрипящих кибиток, двигались необъяснимым образом расплодившиеся в несколько жарких лет бесстрашные, ловкие и алчные воины. За ними тянулись, словно муравьиные матки, не прекращающие рожать и вскармливать будущих убийц тюрок, иранцев, булгар, угров, славян и германцев, завёрнутые в шкуры и увешанные серебром медноликие, почти безглазые женщины. Тринадцатый век. Такое оно неудобное число – тринадцать…
От тех времён на Руси остался феноменальное в своём совершенстве орудие смерти – селькупский лук. Сложносоставной, склеенный рыбьим клеем из четырёх пород дерева в форме буквы «М», с роговой накладкой под руку и обтянутый от размокания берестой. Он не сгибался при натягивании тетивы, а сжимался своими разнесёнными полукружиями и бил дальше и точнее кремнёвого ружья, далеко обходя его в скорострельности. Такие луки наравне с пушниной сотни лет шли ясаком, и были вытеснены из русских войск только затворным оружием. Впрочем, селькупскими луками вооружались формирования инородцев ещё и в наполеоновскую кампанию!

Термин «Сибирь» происходит от названия небольшой этнической группы «сипыр» или «сабир» – предков древних угров, живший по среднему Иртышу. Позднее слово «сибир» стало обозначать вытеснивший их тюркоязычный род, а с четырнадцатого века название передалось выстроенному здесь укрепленному городку. Русские летописи XV-го века «Сибирской землей» именуют лишь район по нижнему Тоболу и среднему Иртышу. Но именно русские, двинувшись далее на Восток, распространили это название на одну десятую суши.
Сибирские татары вели вполне независимую жизнь, хотя Тюменское ханство официально являлось восточной частью Золотой орды. Кстати, через его городки и стойбища провозили святого Александра Невского, когда желали подавить воображение храбрейшего русского князя бескрайностью монгольского мира. Александр внял уроку и потом жёстко передал его ропотливым новгородцам: нигде под солнцем в те дни не было силы, способной сопротивляться империи чингисидов. Эта сила копилась только в самой, слишком молодой, слишком авторитарной империи. Эта сила, страстно таясь до поры глубинным торфяным пожаром, то там, то сям междоусобицами вырывалась на поверхность, и, как только ослабевала центральная деспотия, зависть и ревность неузаконенного традицией престолонаследия рвали орду на неравные части. Так вот и подступило время, когда покорителя Москвы, потомка Джучи-хана, грозного Тохтамыша смог безнаказанно убить барабинский хан Шадибек.
А в шестнадцатом веке, во всё множащихся раздорах и интригах пало и само Тюменское ханство. На юге Западной Сибири в Барабинской и Кулундийских степях образовался Сибирский Юрт, который возглавила местная династия тайбугинов. К тому же, сибирские татары оказались практически отрезанными от волжской Орды ворвавшимися в Приуралье из полупустынного небытия, грабящими и убивающими всех и вся, дикими калмыками – «чёрными» ойротами и «белыми» телеутами. Связь с Европой, с всё набирающей силой Русью сохранялась теперь только северными путями через городки обских и уральских угров.
Но вскоре свергнутые с тюменского трона чингисиды-борджигйины, потомки родного брата бессмертного Батыя Шейбани-хана, при поддержке ногайских мурз и активном участии узбеков, захватили власть в Сибирском ханстве. Кучум, прямой наследник последнего тюменского хана Ибака и сын узбекского правителя Муртазы, убил тайбугинов братьев Едигера и Бекбулата вместе с их семьями и со всеми родственниками. Правление Кучума стало последней попыткой Сибирского сепаратизма, ибо вырезанные чингисидами тайбугины, после падения Казани открыто желали принять Московское подданство. Пришлец-узурпатор, обложивший своим ясаком не только покорённых мурз и князьков, но даже, чего никогда не было, простолюдинов, с неистовой жестокостью карал подданных за любые контакты с соседями. Распространяемый им ужас понудил даже самого северного его вассала, до того потомственно дружественного Руси, пелымского князька Аблагерима напасть на русские сёла Перми.

Имя хана Кучума собрало вокруг себя легенды татар, русских, хантов и кипчаков. Его жестокость, коварство и ненасыщаемая гордыня, кажется, прикоснулись ко всей географии Тобола, Иртыша, Оби, Барабы и Кулунды. На острове одного из величайших мировых озёр Чаны, а ещё в семнадцатом веке оно разливалось на двенадцать тысяч квадратных километров, он де закопал несметные сокровища. И озеро Карачи, возле которого истекают знаменитые, по вкусовым качествам не знающие себе равных, минеральные воды, названо в честь кучумовского вельможи Карачи, обманом заманившего соратника Ермака Ивана Кольцо в свою ставку. Сколько сёл гордо уверяют, что именно около их околицы произошла последняя битва, и столько же яров указывается местом написания суриковской картины. Противник Кучума, харизматический и для россиян и для сибиряков Ермак, тоже оставил достаточно преданий об утерянных бочонках и затопленных челнах с золотом. Даже там, где он никогда не был. Вагайские татары объявили могилу Ермака «святой», и, по щепотке подбирая с нее чудодейственную и целительную землю для амулетов, сравняли ее до того, что само место стерлось из памяти. А хошотский тайша, владетель Среднего Жуза Аблай даже затевал с Москвой и Тобольском тяжбу из-за панциря Ермака, которому приписывались магические свойства.

Первым письменно зафиксирован поход московских купцов и воев в Югру и Обдорию одна тысяча четыреста шестьдесят пятого года. Одновременно из Твери отправился в своё хождение за три моря Афанасий Никитин. Случайное ли то было совпадение? Чтобы Москва и Тверь да не соперничали в поисках новых земель? Или, действительно, просто сошлись сроки? Только в последнем году пятнадцатого века уже четырёхтысячное войско московитян под командой Семёна Курбского, стремительно пройдя мимо топей сосьвенским путём, покорило «Лянин-городок и ещё тридцать три тяцких и вогульских князьков». С тех пор Обдорск, ныне Салехард, стал первым русским островком в пронзительно меняющем коротким летом море лиственничной Тайги. Вообще, продвижение русских в Сибири, из-за противостояния с агонизирующей Ордой и не покоряющимися никому калмыками и черемисами, изначально шло с ненецкого севера. Казаки и ушкуйники греблей поднимались против медленного течения Оби и её притоков Ляпине-Сычве, Сысьве, Казыму, Кондре, Надыму, по ходу движения ставя на высоких мысах окружённые тыном городки для зимовки и защиты от беспокойства подкрадывающихся крепким февральским настом кучумовских отрядов.
Так что, хотя раньше всех в Закаменскую Обдорию проникли зыряне-пермяки, но уже к началу шестнадцатого века поморцы Ледовитым океаном освоили проход в устья Сибирских рек, закрепившись там окончательно после разгрома Иоанном Грозным вольницы Великого Новгорода. В тысяча пятьсот семьдесят первом году они заложили Индигирку, а с тысяча пятьсот восемьдесят четвёртого года русский городок Мангазея был известен даже в Западной Европе. Крепостца Надым отмечена на знаменитой государевой карте «Книга Большоё чертёж». Русские доверено и выгодно торговали с ненцами, манси и хантами, эвенками, селькупами и сибирскими татарами, а, главное, за ними чувствовалась нарастающая сила московского царя, которая могла противостоять разорительной власти чингисидов. Кучумовцы в ответ активно зорили и жгли первые русские укрепления, и с тысяча пятьсот восемьдесят шестого года был издан указ об обустройстве в Сибири государевых острогов. Сургут, Нарым, Томск… До закладки Санкт-Петербурга было ещё больше ста лет, когда местные правители склонились к руке Московии: так в тысяча пятьсот девяносто первом году Борис Годунов выдал Мамруку Васильеву грамоту на княжение.

А Великая Степь противлялась отчаянно. Здесь Русь двигалась навстреч солнцу не торгом, а оружием. Мимо Тюмени по Иртышу первыми вошли казаки: терские, сольские и донские. Но на их силу Степь выставляла свою, зачастую сама переходя Каменный пояс в поисках военного счастья. И только Ермак Тимофеевич, почти сказочный бунтарь и закоренелый разбойник, в одночасье покаявшись и приняв со товарищи на поход в бессмертие монашеские обеты, стал более мистическим, чем историческим ключом, отворившим вход в неведомые просторы хуннов и гуннов, скифов, тюрков и монголов. По следам его ратных и идейных наследников Великая степь вновь раскрыла свою веками таимую под спудом связь Крыма и Гоби. Теперь уже славяне, двинувшись от обратного, наперекор Зодиаку соединили, непрерывно пульсирующей сигналами и токами, живой хордой Евразию с запада на восток, от края и до края.

Хан Кучум необратимо терял союзников и ясачников, хотя, молниеносными переходами сохраняя боеспособный отряд и богатую казну, один за другим отбил три предпринятых русскими против него похода. Он отчаянно кружил по сужающейся спирали, пока в тысяча пятьсот девяносто восьмом году не был окончательно отогнан в барабинские степи, и тобольская, иртышская и обская Сибирь полностью перешли под покровительство Москвы.
Двадцатого августа в устье реки Ирмень, после пятисотверстовой изматывающей погони, когда гонимые и преследователи, меняя хрипящих пеной коней, скакали по двести километров в сутки, Кучум был настигнут и отрезан от дальнейшей возможности отступления. Битва началась с рассвета и закончилась в темноте. Ненависть Сибирского Юрта к своему былому ужасу была безмерна, и первыми по нему ударили «служивые татаровя». За ними подоспели казаки, окружившие кучумовцев плотным кольцом. Чудом прорвавшуюся сотню преследовали по берегу Оби и, настигнув, посекли и потопили. Сам Кучум, ещё в начале боя бросивши семью и преданных ему музр, на лодках бежал с несколькими слугами и казной. Через несколько месяцев его, полуслепого и больного потомка великого Чингиса, в заледенелых кулундийских солончаках убили и ограбили дикие, никому не ясачные кыпчаки.
К сожалению, муть бессмысленного обского водохранилища ныне покрывает место этого сражения. Но в историю навсегда вошли герои той битвы: воевода Воейков, боярские сыны Илья Беклемишев, Павел Аршинский, атаман Третьяк Жаренный, и «литвины» Никита Борзобогатый, Христофор Зеленьковский и Лукаш Индриков.
Пленённая Воейковым семья непокорного чингисида была с почестями отвезена к Русскому Царю, и там достойно принята и обласкана, согласно сановности своего происхождения. Так что, потомок Кучума царевич Арслан с отрядом сибирских татар уже участвовал в походе князя Пожарского и Минина за освобождение Москвы от поляков.

Насколько Степь-Эранвеж резко сменяла свой лик под царствующими над ней народами, настолько Тайга-Обдория хранила самобытность. Сменялся ли давящий капкан на пружинный, волосяная петля на стальную, но сам принцип, сама основа отношений между заболоченным, промытым гигантскими реками, лесом и тропящим его ягелевые и снытные пространства человеком оставались незыблемыми со времён всё тех же отщепов и ножевидных пластин из чёрного кремня и жёлтой яшмы. Тайга и охотник продолжали сожительствовать на равных, не покоряя и не покоряясь, чутко и почтительно относясь друг к другу. Кочующие семьи ритуальным опытом поколений наперёд просчитывали сколько можно взять в данном месте нельмы, рябков, рыси или ореха, чтобы стрелка весов не отклонилась от мистически общей для леса и человека риски, обозначающей бесконечность их жизни.
Всё сломилось лесоповалом. Миллионные вбросы спецпереселенцев из России, Украины и Белоруссии, Прибалтики и Туркестана, тысячами заживо погребаемые снегом, досуха высасываемые гнусом или поглощаемые растревоженными топями, по конвойным путям партиями вжимались, вдавливались и втискивались неведомо откуда налетевшей сатанинской силой в Восток и Север эСэСэСэРа. Тогда мшаники Тайги вдосталь напитались человечьей кровью. Заполняя и переполняя все редкие и бесценные пятачки не заливаемой весенними паводками, перемешанной с песком и торфом глины, где можно было без лопат и топоров хоть как-то вырыть, выскрести землянки и спасти детей, эти раздетые, разутые и истерзанные нечеловечьим террором кулаки, казаки, пособники белобандитов, панов и басмачей не понимали, не могли понимать законы таёжной жизни. Они просто выживали. Сегодня. Сейчас. Сию минуту. Это потом их выживание обернулось золотом и алмазами, углём, нефтью, газом, никелем и ураном. Отмечая свои пути берёзовыми крестами или номерными братскими могилами, апокалиптичной ценой они выкупили пробуждение сокровищ Гипербореи, и, просекая тальники и мостя гати, вырубая реликтовые боры и выжигая непроходимые тальники и неохватные осокори под запашку, жизнями и смертями пресекли временную черту, ровным полусном тянувшуюся от ледниковых нашествий.

Поднявшись главной улицей имени болгарского антифашиста Димитрова над всё ниже оседающим туманом, райцентр салютовал новому, ослепительно белому дню развитого социализма пронзительно алым флагом, с ноября закостеневшим над портиком свежевыбеленного здания райкома и райисполкома. До десятилетки-то ещё топать и топать, а к начальной школе сворачивать как раз напротив, сразу за высоченным, под крышу метров десять, украшенным с фасада белыми деревянными колоннами массивно-зелёным кубом Дома культуры. На углу снег, ежеутренне отбрасываемый за штакетник дворником Михеичем, к концу зимы возносился метра на три с лишним и был изрисован-исписан самым разнообразным образом. Собаками, кстати, тоже. За рукотворным сугробом глухая стена, за которой находился кинозал, идеально подходящая для метания снежков. Кто точнее и выше, чтоб под самую стреху. Но, какие, в натуре, снежки, когда мороз за тридцать?

2.

Олег, слегка пригибаясь, шагал широко, как лыжник. Ага, конечно, когда тебе каждый день от рассвета до заката талдычат о том, что ты «старший, а это …», то перечень всего, что это значит, не имеет никакого смысла. Родичи, конечно, люди занятые, но в их классе домашними делами больше никого так не донимают. И куда им такое хозяйство? На четверых-то? Корова, прошлогодняя нетель, новорождённый бычок, восемь ярок и баран, две свиньи, кролики, куры. То ли дело быть младшим: Лёшка даже встаёт позже, когда печь уже растопится, и пускай пол всё одно ледяной, но хотя бы умываться не так зубостукательно. И с утра на младшем только расчистка дорожек, а ему, после четырёх фляг воды, нужно и пойло разнести, и сено раскидать. Отец-то который день с радикулитом загибается. Мать, конечно, жалеет, старается сама навоз пораньше, до дойки, выкинуть, да всё равно, едва успеваешь позавтракать, как пора бежать в школу.
- Олег, здорово! – Вовка Бембель всех на голову выше, дылда как восьмиклассник, а только совершенно безобидный, совсем драться не умеет. И простой, как пим.
- Здорово.
Вовка шагал вразвалку, но у него ноги как у верблюда, по два метра почти отмахивают. Приходилось поддавать.
- Ты химию сделал?
Чего спрашивать, когда и так знает, что сделал. Попробуй у их химички не сделать. Высушит и выскоблит.
- Дашь сдуть?
- Дашь на дашь!
Вовка погрустнел. На дне его портфеля в газете всегда лежала пара огромных бутербродов с салом. И всегда он их отдавал за списанные уроки. Разве что только иногда сторгуется, чтобы откусить разок. Два бутерброда хватает на математику и химию, но, ведь, ещё русский и физика.
Десятилетка новая, двухэтажная, кирпичная, гладко оштукатурена и выкрашена белым. От выскобленного почти до досок уличного тротуара квадратный дворик перед крыльцом отделён высоким штакетником. Посреди дворовой клумбы осенью торжественно поставили цементный постамент, объявив, что под памятник Ленину. Сам двор тоже вычищен, но неровно, так как за каждым классом свой участок. У крыльца уже толчётся много своих «бэшников»: Петька Редель, Сашка Маллер, Колька Карташов, Валька Ермолаев, Васька Ветров, Стас Потаковский. И из «ашников» Лёшка Иванов, Костя Абдурашитов и Ванька Бауер. У всех по последней моде шапки впереди приспущены ниже бровей, а уши туго завязаны сзади. Хоть и мороз, но не заходят, галдят, руками машут. Ну, да, вчера «крылышки» продули ленинградскому «СКА» два-пять, теперь кто-то, кто смотрел, весь из себя делается, по капле выдавая подробности, а кто-то только подсирает. Ермолай больше всех надулся. Наплевать, Олег всё равно за «Динамо» болеет.
Руки всё равно жать всем приходится, и Ермолаю тоже. Наплевать. После того, как наши отделали канадских профессионалов, всё теперь мелочи.
В раздевалке толчея, уборщица тётя Нюра даже не орёт, а шипит. Это у неё крайняя степень, дальше уже и тряпкой по шее смазать может. По выкрашенному в полстены тёмной зеленью длинному коридору тоже приходится проталкиваться. Или уворачиваться – в зависимости от встречных пяти или восьмиклассников. Девятые-десятые на двенадцатилеток внимания уже не обращают. И это неплохо.
Первой сегодня история. Её ведёт Пузырёк – Владимир Николаевич, директор. Кличка сама за себя говорит: что вдоль, что поперёк, из-за спины щёчки видно. Розовые щёчки, блестящие, точно так же, как и у его жены, их классной – Мамаши. Огромная, басистая Мария Петровна для шестого «бэ» круговая защита. Если какое чэпэ, так сама внутри всё всем всыпет, а наружу не выдаст – никаких учительских, пионерских линеек или, тем более, педсоветов. Даже Пузырёк у неё по струнке ходит, даром, что ветеран с колодкой в три ряда. Из них шесть планок орденских и только четыре от медалей. Между прочим.

«Олавом Белым звали одного конунга. Он был сыном конунга Ингьяльда, сына Хельги, сына Олава, сына Гудрёда, сына Хальвдана Белая Нога, конунга упландцев.
Олав отправился в поход на запад и завоевал Дублин в Ирландии и всю округу и стал там конунгом. Он женился на Ауд Мудрой, дочери Кетиля Плосконосого, сына Бьёрна Бычья Кость, знатного человека из Норвегии. Их сына звали Торстейном Рыжим».
Олег, на своей предпоследней парте правого ряда, около глухой коридорной стены, читал без оглядки, лишь для приличия прикрывая книгу тетрадью. Директор во время своего урока любил прохаживаться ближе к окнам и сюда почти никогда не заглядывал.
«Торстейн стал конунгом викингов. Он заключил союз с ярлом Сигурдом Могучим, сыном Эйстейна Грома. Они завоевали Катанес, Судрланд, Росс и Мерэви и больше половины Шотландии. Торстейн стал там конунгом, но шотландцы предали его, и он погиб в битве».
Ну, не слушать же про то, как древние ниловчане рыли оросительные каналы. Копали и копали. Пусть себе.
«Ауд была в Катанесе, когда до нее дошла весть о гибели Торстейна. Она велела построить тайно в лесу корабль и, когда он был готов, отправилась на Оркнейские острова. Там она выдала замуж Гро, дочь Торстейна Рыжего. Гро была матерью Грелёд, на которой женился ярл Торфинн Кроитель Черепов»…
Пузырёк смачно пришлёпнул книгу растопыренной пятернёй толстеньких коротких пальчиков, не давая утянуть её под парту.
- И чего мы тут читаем? – Мягко потянул, но Олег от неожиданности не отпускал. – Давай, давай, посмотрим. Может быть, действительно, это интересней, чем мы то, что мы про каких-то египтян слушаем. Так-так, «Исландские саги». Значит, Торопов, ты у нас викингами увлёкся? Неплохо, очень даже неплохо, а то я уж было Дюма заподозревал. Но, всё равно, напрасно ты от коллектива отрываешься, наперёд всех забегаешь, мы средние века только на будущий год изучать начнём. А сейчас у нас совсем иная тема. Ты, Олег, хоть помнишь, какая? Вставай, вставай.
Олег кособоко приподнялся, изо всех сил раскаянно глядя в пол.
- Ты не молчи, признайся, что, мол, мне скучно. Программа, мол, для средних умов, для тех, кто за другими партами сидит. Не для таких, как Олег Торопов.
Смешки от задних парт к передним. Началась потеха. Ну, началась, так началась:
- Я про Древний мир ещё летом прочитал. Весь учебник. Так что вы напрасно про скуку. Спросить меня по любому царству: может, только циферки перепутаю. Давно это было, в … июле.
А эти смешки уже олеговы – от передних к задним. Но Пузырёк только внешне простоват, он с учениками держаться умеет, не дрейфит, не прячется за своё директорство.
- А я учебники вообще не читаю, и никогда, признаюсь, не читал. Хотя тебя, Торопов, нисколько не осуждаю. Говоришь, что про Ксеркса спросить? Или про Птолемея? Спрошу. Но, прежде хочу тебе признаться, что я сам гораздо более Новейшую историю люблю, так как в ней, вроде как, даже и участвую. А где ты сейчас был? Ага, «Сага об Эйрике Рыжем», «Сага о Гуннаре Убийце Тидранди», «Сага о Гуннлауге Змеином Языке». Да, какие названия! Прямо дрожь берёт. Вот только «Сага о Курином Торире» немного впечатление портит. Это что-то про птичник? А где же «Сага об Олаве Святом»?.. Нету... Ах, да, это же только исландские саги, без норвежских. И что, ты про другого Торира, Торира Собаку ничего не слышал? Про его поход в Биармию за сокровищами? Нет? И даже про Биармию не знаешь? Торопов, да ты темнота! Ну, да, да, прости, в учебниках этого ничего не писано.
- Владимир Николаевич, а вы расскажите!
- Расскажите, Владимир Николаевич! Правда! Это кто был?
- Владимир Николаевич!
Попался, Пузырёк! Как бы и не сговариваясь, со всех сторон к нему, как к магниту, потянулись заискивающие взгляды, и три с половиной десятка совершенно искренних лиц залучились предвкушением чего-то чрезвычайно необыкновенного. Ну, попробуй, откажи! Пузырёк понял, что влип, и теперь урок поедет мимо колеи, но … на то он и герой-артиллерист. Владимир Николаевич сощурился, откинув голову так, что светлые глазки совершенно перекрылись его знаменитыми щёчками, и стал прорываться.
- Хорошо, давайте договоримся: я отменяю прогон по домашнему заданию, а вы мне отвечаете на один вопрос. Только на один, но, если не ответите до среды, то в среду дополнительный урок. На котором я всех опрошу по последней теме и выставлю отметки. Рискнёте?
Лёгкое замешательство подавил Ермолаев:
- Договорились!
Может, впереди кто-то ещё и сомневался, но с задних парт уже убирали учебники.
- Ну-ну, ладно. Что такое «саги» знаете? Очень хорошо. Садись, Торопов, так тебе и мне будет удобнее. Слушайте. В девятом-двенадцатом веках в лесах, покрывающих берега Северной Двины, Вычегды и верховья Камы, располагалось обширное и могущественное царство. На Руси его звали Пермью Великой, а в этих самых скандинавских сагах оно записано Биармией или Биармалэндией. Про государство это достоверных знаний осталось мало, но известно, что населявшие его народы поклонялись огромному Золотому идолу, святилище которого, находившееся где-то неподалеку от устья Северной Двины, строго охраняя и днем и ночью. По слухам, много сокровищ было накоплено служителями идола, носившего имя Юмала, но первые письменные упоминания о Золотом идоле в «Саге об Олаве Святом» сообщают буквально: «Наружность храма была обложена золотом и алмазами, которые лучами своими освещали всю окрестность. На скульптуре внутри храма было ожерелье в несколько фунтов золота, венец на голове осыпан был драгоценными каменьями, а на коленях стояла серебряный котёл такой величины, что четверо самых больших воинов могли утолить из него жажду. А одежда на истукане была такая, что цена ее превышала богатейший груз трех кораблей, плавающих по морю Греческому». В начале девятого века, прослышав о таком чуде, Карли, человек богатый и знатный, один из придворных короля Норвегии Олафа, и его брат Гуннстейн, наняли для похода за сокровищами опытного морского разбойника Торира, по кличке Собака. Торир обещал братьям большую добычу, хотя сразу предупредил, что затея очень опасна. По его словам, у бьярмов в обычае, если умирает богатый человек, то треть наследных богатств уносят в священный лес, зарывая в курган и перемешивая с землей. Все знают, где эти сокровища, но горе тому, кто на них посягнёт – смерть его будет лютой. Подойдя к устью Двины, Карли, Гуннстейн и Торир весь день для отвода глаз проторговали возле своих кораблей, назначив вылазку в храм Юмалы на поздний вечер. Ещё на берегу они договорились, что, что бы ни случилось, никто не будет убегать, бросая товарищей. После этого оставили на ладьях охрану, и тайно сошли на берег. Сначала они шли по прибрежной равнине, пока не начался лес. Лес становился гуще и гуще. Карли с братом замыкали отряд, а Торир впереди сдирал с деревьев кору, так, чтобы от одного зарубки было видно дерево с другой. Наконец они подошли к кургану. На поляне стояла ограда из заточенных брёвен, с запертыми воротами. Шесть сторожей охраняли храм, сменяясь по двое в каждую треть ночи. Викинги решили напасть на храм в то время, когда один наряд часовых только бы ушел, а другой ещё не успел заступить на смену. Торир-Собака быстро всадил топор в воротище, с его помощью перелез через ворота. Это же сделал Карли, и они впустили внутрь сообщников. На кургане викинги нарыли денег сколько смогли, и с уже полными мешками добрались до статуи Юмалы. Собака схватил с колен бьярмского идола серебряный котёл, полный монет, а Карли прельстился золотой цепью и, пытаясь сорвать ее, рубанул топором по шее Юмалы так, что голова статуи отлетела с громом. На шум появились сторожа и затрубили в рога, призывая помощь. Разбойники побежали через лес, а множество бьярмов гналось за ними с криком и воем. Викинги, отстреливаясь из луков, прорвались к лодкам и отчалили. Приплыв на безопасный морской остров, Торир приказал разбить шатер на корабле, а сам с большей частью команды отправился к кораблю Карли и Гуннстейна, требуя, чтобы братья сошли на берег. Братья вышли, но с ними было несколько человек. Торир стал настаивать на том, чтобы сейчас же вынести всю добычу на берег и разделить ее, поскольку не полагается на честность людей, у которых она хранится. Братья не соглашались. Торир считал, что он вообще должен получить все сокровища, так как Карли своей жадностью подверг их большой опасности, а он, отступавший последним, всех спас. На это Карли ответил, что при любом разделе драгоценное ожерелье он отдаст только своему королю Олаву, поскольку по закону половина всего добытого разбоем всегда принадлежит конунгу. Торир позвал Карли, сказав, что хочет говорить с ним один на один. Когда тот подошел, Торир набросился на него и так вонзил в Карли копье, что оно вышло сзади. Гуннстейн видел, как был убит брат. Его люди подхватили тело, бегом внесли на корабль, и, поставив парус, как можно скорее отплыли. И все же, через несколько дней Торир почти догнал корабль Гуннстейна, так что тому пришлось пристать к берегу и бежать с корабля. Торир причалил вслед за ним и...
До чего же пронзительный звонок! Впервые призыв на перемену прозвучал с такой нежеланностью. Даже девчонки недовольно гудели.
- Дальше, что было дальше? Владимир Николаевич, что дальше?
- А дальше – прочитаете сами. Возьмёте в районной библиотеке книгу «Скандинавские сказания о богах и героях» и прочитаете. Но только, чур, не на моём уроке, лучше на химии или физкультуре. И ещё, так как ты, Торопов, нам сорвал занятия, то, чтобы тебя ночью совесть не мучила, останешься и поможешь дежурным в кабинете прибраться.
- А вопрос? Вы обещали вопрос. – Бедняга Амирханова. Ну отчего ей больше всех надо? Ох, и тупая она, ох, и пробь. Вот-вот, оглянувшись, сообразила, да только поздно.
- Вопрос? Да, пожалуйста, для всех: в чём связь между матрёшкой и Бабой-Ягой? Не ответите в среду, будет дополнительный урок. Как договаривались. Всё, отдыхайте.

Возле заднего школьного крыльца во внутреннем дворике пара десятков разномастных и разновеликих собак сидело по раз и навсегда определённым местам, терпеливо ожидая звонка на вторую перемену, когда раздетые мальчишки и девчонки наперегонки помчатся во вкусно дымящую открытой форточкой кухню-столовую. Отпущенные с цепей по пустоте октябрьских огородов на волю, немного оторванными ушами и перегрызенными лапами выяснив отношения, псы с двух-трёх улиц и переулков сбивались в ватаги, внутри общей территории вольно шныряя через жёлто отмеченные лазы со двора во двор. Внешние же границы стайных государств пересекались только в крайней нужде. Но истоптанные, посыпанные крупной сажей школьные задворки являлись чем-то вроде табуированного водопоя: возвращавшиеся после полдника школьники кидались в истекающие струйками слюны собачьи морды припасёнными кусочками. Бросали ребята на собственный выбор, по симпатиям, кому-то из любования, а кому-то из жалости. Здоровенные рыжеватые кобели, чьи предки были вывезены из Туруханска или Надыма, нагловато оттирая более мелких чёрно-пёстрых местных лаек, гордо демонстрировали свои львиные гривы и выкрученные в два оборота пышные хвосты. Таким перепадали половинки котлет. Разновидность псов, из-за видимого ещё присутствия сеттеровых и пойнтеровых кровей, на круг называвшаяся «охотничьей», отмахивая назад длинные уши, лихо хапала брылястыми пастями подлетающие кусочки калачей и коржиков. А вот мелким бедолагам из совсем уж «дворян» приходилось крупно трястись, сиротливо поджимая как бы отмороженные коротенькие лапки, и им перепала сердобольная корочка. Впрочем, когда после третьей перемены столовая закрывалась, они деловито семенили по домам уже без всяких признаков цинги или воспаления лёгких.

В классе все разговоры теперь крутились о Бабе-Яге. Кто чего только не наплёл. Действительно, какая может быть связь между ней и матрёшкой? У Олега же просто из рук всё валилось: раз Пузырёк приказал остаться с дежурными, значит, в библиотеку первым Ермолай прибежит. И сцапает книгу. И специально подольше держать будет. Характер такой – всё назло делает. Ну, и, конечно, наследственность: его мать в начальной школе пионервожатая. Вспомнишь – вздрогнешь. Как же она обожала публично воспитывать их за малейший промах! Выведет какого-нибудь несчастного перед линейкой и начинает, начинает позорить. Не хватает реальных проступков, так по ходу нафантазирует: «А, предположим, если бы ты...». Чего только не наплетёт, пока до неизбежного будущего предательства Родины не дотянет, сказочница. А вот её сыночек сам ни до чего никогда додуматься не мог, только у других передирал. Например, когда Олег предложил Стасу Потаковскому, Ваське Ветрову, Мишке Карташову и Сашке Малеру играть в викингов, Ермолай тут же подмазался к четырём серёгам, чтобы они стали мушкетёрами. Серёга Власин – Атос, Серёга Сурков – Портос, Серёга Литос – Арамис и Серёга Майборода – Д,Артаньян. Себя же назначил капитаном Тревилем. А почему не королём? Чего скромничать-то?
Естественно, мушкетёры стали делать тоже, что и они. Вот, например, Олег придумал воскресными утрами на лыжах переходить Обь, и на сложенных из спрессованных брикетов сена скирдах устраивать штурмы крепостей. Часть верхних брикетов сбрасывалось, из других выкладывались зубцы. Два-три человека занимали оборону, а пятеро или семеро штурмовали. Бои длились до темноты или до первой крови. А ещё иногда на зимнике появлялся возок сторожа, и тогда враждующие рати в едином порыве бежали прятаться в ближайший тальник. Мушкетёры попробовали играть вместе с викингами, пару раз поштурмовав вознесённые над скалами стены замка Бикки, но их лёгкие шпажонки, сделанные из штукатурной дранки с треском ломались о мечи, выстроганные из палисадного штакетника:
«Хёгни сразил мечом семерых,
восьмого спихнул в огонь пылавший.
Так должен смелый
сражаться с врагом,
как Хёгни бился,
себя защищая».
После полного разгрома мушкетёры предпочли оборонять свой бастион Сен-Жерве в опилках полуразобраного рыбохранильного ледника от соплюнов-третьеклассников.

Пять уроков растянулись на пятьсот лет. Ещё и химия последняя. Тут даже бембелевский бутерброд был уже не в жилу: книгу-то как сорвать? Главное, Олег её видел: такая, ну, малотрёпанная. И чего он её сразу не взял? А теперь фига с два получишь. Ещё сговорятся, и будут друг другу передавать. Мушкетёры.
Кабинет истории закреплён за пятым «а». Может, попробовать надавить на мальков, пусть без него приберутся? Посмотреть только – кто, и рвануть в библиотеку? Тогда нужно сразу взять пальто. Тётя Нюра, видимо, кого-то уже отшлёпала и, успокоившись, мирно горбилась на своём низеньком табурете, пришивая оторванные вешалки. Олег сдёрнул свою «шкуру» и через две ступеньки помчался на второй этаж. Плечом вбил дверь и загремел стоявшим около доски ведром с водой.
Худенькая девчонка с длинной светло-серой косой, стоявшая у доски к Олегу спиной, от неожиданности, не поворачиваясь, подняла ладони к ушам и вжала голову в плечи. От её испуга Олег больше двух «блинов» не выдал. Она медленно обернулась.
- Ты чё под ноги-то ставишь?
- Я не нарочно.
- Ещё бы. Ты дежурная? А кто ещё?
Девчонка подняла оброненную меловую тряпку, тыльной стороной ладони откинула со лба невидимую прядку.
- Так получилось. Напарник сбежал.
Всё. Плакала библиотека. Был бы кто из пацанов, можно б договориться, а её-то Пузырёк обязательно назавтра спросит. «Был Торопов или не был? Помогал или не помогал»? Всё, ловить нечего.
- Ладно, не реви, меня к тебе послали. В качестве шефской помощи.
- Я и не реву.
- Давай, ты доску, стол и парты протираешь, а я пол подмахну? Где у вас швабра?
- Я не знаю. Я – новенькая, третий день, и дежурю впервые.
Где швабра в историческом – не секрет, это Олег так, от горя лишние вопросы задавал. В шкафу под плакатом, на котором обезьяна превращается в человека. Там же и тряпка. Значит, новенькая. А откуда? Но, ладно-ладно, не проявлять же внимание к девчонке из младшего класса. Подняв рукава, он, как следует, отжал бывший мешок и в два счёта пробежал по рядам.
- Так вот. «Только тех, кто любит труд, пионерами зовут»!
- А под партами?
У него аж дыхание спёрло:
- А ты, вообще-то, кто такая?
- Лазарева. Виктория.
И опять она вжала голову.
- Значит так, Лазарева Виктория, вникай: зимой грязи не бывает. Может, у вас где-то там, в Могочино или Кривошеино, она и есть, а у нас чисто. Снег каждый день новый. Поэтому под партами просто стерильно.
Она что-то хотела сказать ещё, но Олег уже застёгивал пуговицы пальто.
- Привет семье, а мне в библиотеку нужно. Позарез. И, кстати, что общего между Бабой-Ягой и матрёшкой?
Олег пустил вопрос почти из-за дверей, как каракатица чернильное облако, чтобы успеть смыться по-английски. И ответ догнал его уже на разгоне по коридору.
- Я знаю, откуда это. Я читала.
Что?! Подшитые резиной валенки по полу не скользили, и он аж пополам согнулся, чтобы не упасть. Что? Поднял шапку, вернулся в класс.
- Где читала?
- В «Науке и жизни». У нас дома есть.
- А не в книге, ну, «Скандинавские сказания о богах и героях»? Что нам Пузырёк называл?
- Этого не скажу. Но статью о происхождении Бабы-Яги из финно-угорского эпоса мы всей семьёй читали. Очень интересно.
Может, зря он под партами не протёр? Всего-то минут десять повозиться.
- Слушай, а мне дашь? Ты же прочитала? А то получилось, что я весь класс сегодня подставил. И если послезавтра не ответим – нам Пузырёк контрольный урок вкатит. Он зануда, обещал, значит запендрячит. Так дашь?
- Пожалуйста.
- А когда? Меня, кстати, Олегом звать. Из шестого «бэ».
Он даже ведро пошёл выливать. Когда вернулся, Вика стояла в дверях с портфелем. Чего? Неужели вместе из школы идти? Так-так-так, сам сгоряча напросился. Мог бы и завтра взять. А теперь, если кто увидит, задразнят.
Он с деланным равнодушием топтался на крыльце, пока она надевала новенькое синее пальто и почти белую песцовую шапку. Сегодня второе марта, к обеду мороз отступил, и маленькое солнышко, хоть и с трудом, но приподнялось над ссыпавшими утренний куржак берёзами. Оно не слепило, и только наполняло тени, узорами под закостеневшими стволами покрывавшие волнистые сугробы, густой сиреневой резкостью. Рядом пронзительно пропела синица. Так вот незаметно и весна подойдёт. Надо же, насколько берёзы зимой не выглядят белыми. На фоне голубоватого снега они жёлтые, в серо-чёрных коростах. А ветви коричневатые.
- Ты где живёшь-то?
Олег обречёно шагал метрах в трёх справа, ушами и затылком ощущая ехидное внимание из всех окон. Завтра пацаны поизмываются.
- Мы недавно приехали, у нас нет пока своей квартиры. На Романова, у Владимира Николаевича.
- У Пузырька?!
- Да, он папин брат. Старший.
Олегу стало удивительно жарко. Откинув со враз вспотевшего лба шапку, он взмолился:
- Вик, будь добра: я не хочу, чтобы меня у дома директора увидели. Я лучше тут, на углу постою, а ты вынесешь? Ладно?

Как Олег точно догадался! Возвращаясь домой по деревянному тротуару, круто зависающему над уходящим вниз выгибом дороги, в конце лестничного пролёта у «союзпечати» он столкнулся с, наверное, давно поджидавшим Валькой Ермолаевым. Тот ещё с издали заулыбался всеми своими лишними зубами:
- Слышь, я через две недели книгу назад сдам. Если успеешь – бери. А то на неё уже очередь.
И как Олег утерпел? Язык чесался, ох, чесался, чтобы срезать козлёныша. Нет, пусть читает, хоть на десять раз, хоть в ту и в другую сторону: всё равно ничего не найдёт. Ответ-то на пузырьковский вопрос вот здесь, в портфеле. Так что, пусть пока порадуется. Как сказал ярл Греттир: «только раб мстит сразу, а трус – никогда».

Ну, сегодня и денёк выпал. Ещё и батя пришёл от дяди Коли поддатый, топил на кухне печь до дурной духоты, курил «Север» над нетронутой жареной картошкой, и доставал всех своим гундежом до одиннадцати часов. Батяня всегда, когда недоперепьёт, таким словоохотливым становился. Мать в ответ незло ругалась, а они с братом сделали вид, что легли пораньше. Чтоб не приставал со своими дурацкими шуточками, которым только сам и смеётся. Вообще, о чём с пьяным болтать? Вот сидит в своих доколенных трусах, прикуривает одну папироску от другой и бормочет всякую всячину, как глухарь. А мать из дальней комнаты негромко его стыдит, ждёт, пока не задремлет. Потом уведёт, уложит, а уж утром выдаст по полной. Мало не покажется.
Лампочку они у себя погасили сразу, так, что даже перечитать статью на второй раз не удалось. Глядя на криво прочерченную по потолку полоску пробивающегося из-за двери света, Олег едва дотерпел, когда родичи угомонятся. Ага, залегли, затихли. Можно встать. Но младший брат уже честно посапывал. Пришлось даже стащить одеяло, чтобы вернуть Лёху на этот свет.
- Ты чего, дурак совсем? – Лёшка опять зло скрючился под затянутым назад толстым верблюжьим теплом в гороховом пододеяльнике.
- «Выйду на остров без страха, Острый клинок наготове. Боги, даруйте победу Скальду в раздоре стали»! – Олег, видя, что его грозно воздетый деревянный меч не производит на брата никакого впечатления, сел ему в ноги, покачался на продавленной сетке и ткнул брата в бок кончиком.
- Ты чего?!
- «Пусть мой меч пополам Расколет скалу шелома, Мужу коварному Хельги Отделит от тела он череп». Не спи! Давай, лучше, вспоминай, чего нам дед этим летом ночью на покосе рассказывал. Ну, тогда-то, когда гребли и копнили, помнишь? Про то, как остяки что-то на болоте спрятали.
И опять ткнул. Лёшка тихо заскулил, ибо понял, что старший не отвяжется.
- Не помню я ничего. Чего-то там трепался про остров на Карасьем озере.
- Да, про остров! А что там остяки прятали?
- Поспать не дают. Отвали на свою кровать. Не помню, не знаю.
Но тут же Лёшка вынырнул по пояс:
- Клад?!
Теперь Олег вытягивал время.
- Ну, есть одна догадка. Такая, очень предварительная.
- Так что там? Клад? А какой?
- Такой, что весь мир перевернёт. Похлеще, чем у Али-Бабы.
- Что, кучумовский? Нет, правда? Подожди, подожди, дед же говорил, что на остров только остяки ходили. А русские боялись. Там, мол, шаманское проклятье сделано.
Олег и сам всё это хорошо помнил, тогда же дед именно ему в балагане про остров рассказывал. Шёпотом, с нарочитой оглядкой, с понтом – секрет, мол. Ага, как будто их кроме комаров кто-то мог подслушать. Ну, дед, он и есть дед, любил внукам подыграть, словно они дедсадники, особенно после баночки с бражкой. Про остров на болотном озере он Лёшку завёл так, просто, чтобы с кем-то разделить распиравшее его изнутри. Но теперь, глядя на всё больше возбуждавшегося брата, уже немного и жалел.
- Так какой клад? Точно кучумовский?
- Лучше.
- Ну?
- Загну! Там должен быть спрятана Золотая Баба. Слышал про неё? Нет? Это такая золотая статуя из Перми Великой и Белогорья. А ещё раньше – из Биармии.
- Из … откуда? И что, она, правда, золотая?
- Вся из золота, вся! И с алмазами.
- Ох, ты…
- Тысячи лет ей приносили жертвы, а потом сотни прятали. И теперь мы её найдём. Представляешь, несчастный, какая слава нас ожидает? На весь Советский Союз. Будем как Сенкевичи.
Олег вернулся на свою кровать. И стал словно читать по невидимой книге:
- Идол стоял на холме в густом лесу и его окружал частокол, на который насаживали черепа жертв. А охраняли его шесть шаманов в красных одеждах. Когда жертв долго не было, Золотая Баба громко выла детскими голосами. Всё как в сказке про Марью Моревну. Поэтому есть предположение, что наша волшебная баба-Яга и есть та самая Золотая Баба. Там много, много что сходится. Например, «яга» – это же по-местному «ягун» или «югам», что у хантов означает «река». То есть, она хозяйка реки – «ягун-ике». А раньше, когда она стояла за Уралом, её мордва называла «Еги-бобо»! И ещё «русским духом», которым пах Иван-царевич, у остяков, оказывается, назывался запах дёгтя, которым русские смазывали обувь. Сами-то они пользовались рыбьим жиром.
- Ещё неизвестно, что хуже воняет!
- Не тарахти. Далее – избушка на курьих ножках. Это же чисто лабаз, ну, «чамья». Остяки его так и ставят: на двух ошкуренных стволах, чтобы мыши не залезли, и всегда к тропинке задом. Но в лабазе они не только продукты прятали, но и своих идолов. Вот мы и поищем на острове такой лабаз.
- А как охрана?
- Кумекай! Дед-то пацаном был, как мы сейчас, а уже тогда там только одинокий старик жил. Поди, давно помер.
- Да, наверное.
- А самое главное: я знаю, как эта Баба выглядит. Она, как матрёшка, из нескольких слоёв скована. Один немецкий путешественник, этот, Герберштейн, кажется, триста лет назад про неё чей-то рассказ записал, что, мол, в Золотой Бабе как бы второй идол виднеется, а в нём третий. Он-то не понял, как это так, потому что никогда матрёшки в своей Германии не видел. Усёк, засоня? Это значит, что в ней золота три слоя точно есть. Вроде этого египетского … ну, сакро…саркофага.
- Ух, ты! Я знаю, я видел по телику: как футляр. Олег, подожди, а ты как догадался? Или прочитал? Где? Ага, в том журнале?!
Лёшка одним прыжком подскочил к выключателю, едва удалось перехватить.
- Куда! Не тронь чужое. Или Серый Клинок отсечёт воровскую руку. Рано, тебе, малявка, у тебя ещё «Мурзилка» непрочитанный. И, вообще, запомни: с сегодняшнего дня я тебя буду проверять и перепроверять, и если хоть одно словечко, хоть кому, хоть во сне или под пыткой брякнешь… особенно маме. Короче, если проболтаешься, – пеняй на себя. Похороню. Утоплю. Изрублю в капусту. Сожгу и развею пепел. И не забудь: завтра воскресенье, с ранья идём силки проверять. Так что, спать!
- Ладно, ладно. Сам разбудил сначала, а теперь… Олег, а нам за клад, ведь, что-то заплатят? Полагается?
- Полагается.
- А сколько?
- Не унесёшь. Спи, я сказал!
Естественно, ещё около часа пришлось выслушивать всякий бред. Про то, что их обязательно по телику покажут. И про то, что можно будет новый «москвич» купить. Зелёный, как у Ветровых. Или к морю съездить. Как Бондаренки. Или… Но Олежек, закрыв глаза, слушал-неслушал, не вникая в пустые слова, которые ничем не отличались от вздохов и покряхтываний остывающей печи, шорохов землероек, вместо ленящегося кота гонявшихся в подполе за мышами, и частого чавканья нового будильника. Наконец Лёшка отстал, пару раз зевнул и снова засопел. И Олег, тоже проваливаясь в поток неразличимых картин и мыслей, пробормотал:
- Мы маски наденем. Они от проклятий защищают.

За крутобокой, с лысой макушкой, Остяцкой рёлкой, на которой в позапрошлом году томские монтажники возвели приёмную телевизионную вышку, распласталась Верхняя Анга. Анга – это заливаемое паводками старое обское русло, заболоченное, заросшее непролазным тальником, ивами, осинками и редкими, гнилыми берёзками, увешенными тяжёлыми шапками сорочьих гнёзд. В высоких, до пояса, косматых кочках гнездилось и размножалось, каждую весну спасаясь от полоя, неимоверное количество «кротов» – водяных полёвок или крыс. Половодье массами вымывало их на более высокие берега, где ребята их били «пиками» – лёгкими острогами. Шкурки «кротов»-полёвок принимали на заготпункте по сортам. За третий, маломерный, давали семь копеек, за второй, больше десяти сантиметров, девять копеек, а первый, когда от носа до хвоста было сантиметров пятнадцать, оценивался в одиннадцать. Так Петька Редель, живший на самом краю села, прямо под телевышкой, в одну неделю зарабатывал рублей тридцать! Обилие грызунов, лягушек и гнездовий всевозможной пернатой мелочи привлекали на займище рыщущих и летающих хищников, а зимой, за торчащей из-под снега осокой и корой мелкого осинника с того берега заходили осторожные лоси, и из подгорных березовых колков прибегали целые компании беляков, устраивавшие здесь в феврале свои весёлые свадьбы.
Зимой же Верхняя Анга разделялась на мальчишеские охотничьи участки. Олегова доля была далековато, не меньше двух часов спорого хода, у основания песчаной стрелки, которая километра через два выходила на берег и дальше врезалась косым хвостом в реку. Обычно у него стояло пять-семь капканов на колонков и несколько десятков стальных петель на зайцев. С этого года Олег брал за собой и Лёшку. Рюкзак таскать.
Лыжи у них старые, «Томь», с ременным креплением, но так даже лучше – и широкие, не проваливаются, и на валенки налезают. Не для соревнования же. Ради тепла натягивалось трое штанов, пара свитеров, меховые верхонки, у шапок отпускались уши, а телогрейки плотно опоясывались. Лёшке мать ещё и шарф подвязала, своей лялечке. В рюкзаке топор, спички, приманка: либо пойманные в подполье мыши, либо синички. Синичек, конечно жалко, мышеловка убивает их сразу не всегда, но колонок на них идёт смелее.
Как только утро разбеливало от заречья синеву промороженного беззвёздного неба, на восток, навстречу невидимому пока солнцу тянули одинокие точки высоко-высоко летящих сорок. Десять, тридцать. Сто… Куда? А вечером, так же равноудалёно друг от друга, они возвращались. Откуда?.. Каждое воскресение, наскоро позавтракав, костистой полумглой братья покидали огород через открытую с осени заднюю калитку, и, если на неделе особо не мело, по накатанной лыжне почти бегом обойдя обросшую березняком рёоку, углублялись в Верхнюю Ангу. Припорошенная лыжня чуть виляла, опуская бровки и мочажины, а остекленевшие кроны тальников, ив и верб заплетали вокруг пространство единой серо-чёрной паутиной. Только ярые взрывы лаковых веток краснотала подцвечивали трудно просыпающийся мир между слепящей крупными искрами белью сугробов и рябой пепельностью низкой облачности.
Тут всё знакомо, с каждым поворотом, поляной или бугристой ключевой наледью связанны какие-нибудь истории. Вот, например, здесь они летом поймали слепого на один глаз галчонка, здесь впервые смолили ленинградские сигареты с фильтром «Нева», а тут Вша по пояс провалился в жижу ржавца. Он, Вша, вообще неудачливый, с ним что-то да всегда происходит. Впрочем, на болоте с каждым может случиться, и той же прошлой зимой неожиданно посыпал обильный снег, следы завалило, и Олег вдоволь нарезал кругов, пока не вышел на просеку: всё мутно, ни юга, ни севера, и никакой горы не видать. А на дерево не влезешь – чахотные берёзки и черёмушки ломаются, не выдерживая веса. Ох, и наматерился он тогда. Думал, всё, кранты, замёрзнет. Обидно было, что возле самой деревни.
Лыжня то и дело разветвлялась, слабела, сопровождаемая и пересекаемая множеством следов местных обитателей. Хорошо после лёгкой вчерашней пороши на свежак вычитывать крупные и мелкие, групповые или индивидуальные автографы. Вот полёвки навыныривали из-под торчащих высоченными снежными шапками кочек, мелко настрочили и сныряли под корку наста. Это, шелуша ольховые шишечки, прыгали, чиркая хвостами, снегири, а здесь прокосолапила, озабоченно тыча носом во все щели, ворона. Ага, стоп: с кочки на кочку метрово скаканул колонок. И тоже, в погоне за мышью, надолго ушёл под наст. А вокруг, конечно же, всё истропили зайцы. У косых тут целые магистрали набиты, обильно усыпанные на развилках «орешками». Эх, ружьё бы!
Никто никогда чужие ловушки не смотрел. Западло. Узнали бы про кого такое – всё, лучше на улицу не выходить. Путик дело святое. Точно так же, как и тычки на реке. Пусть хоть всю зиму непроверенные простоят, можно их вообще бросить, но никто и рядом не подойдёт.
Самый ближний участок, естественно Ределя. Он наследный, от старшего брата, который второй год служил на границе. Дальше шли гусевские места, потом Васьки Иванова. У разросшейся в несколько корявых стволов черёмухи Олег, а за ним и немного отставший Лёшка, резко завернули налево, к невидимой реке. Всё, это доля своя и здесь нужно быть внимательным.
Про петли ладно, они просто выставлялись в узких местах заячьих троп, там, где не только нельзя было обойти, но и высоко не прыгнуть. Ну, чтобы ветви или заваленный ствол нависал. Там заяц вынужден проныривать, и больше вероятность его попадания. Петля из тонкой стальной проволоки – ловушка простейшая, но действенная, и, при правильной расстановке, три-четыре косых в месяц давились. Причём зайцы совершенно не обращали внимания на человеческие следы и запахи. Чуть замёл за собой, и ладно. Одна беда – зачастую первыми попавшихся обнаруживали колонки и вороны, и объедали, сильно портя шкурку.
Совсем другим делом были ловушки на самих колонков. Осторожный, безжалостно-ловкий, неутомимый рыжий хищник пугался любого признака присутствия человека. Поэтому ещё в ноябре, когда болото только замерзало, Олег в старом, специально для этого хранимом чугунке кипятил смолу и макал в неё капканы. Резкий сосновый дух чёрной вязкой лаковостью заполнял все шершавчины и раковины лопаток, зубьев и пружин, надолго забивая запах ржавчины. После этого капканы щепочками выносились на мороз, где их дополнительно окапывали куриной кровью. А в оставшуюся смолу окунались старые варежки. С полной осторожностью завёрнутый в вымороженную ткань, капкан доставлялся на место. Из пары стёсанных поблизости широких щепок-горбылей к стволу какого-нибудь дерева пристраивался глубокий шалашик – заездок, чтобы к положенной в глубине приманке невозможно было добраться, минуя заряженный под присыпным снежком капкан. Заодно, чтоб и воронам не очень заметно. Приманкой служили окровавленные мыши или синички. А, главное, шалашик ставился так, чтобы его можно было осмотреть за несколько метров с обычной лыжни. Без лишнего топтания. Ибо, даже когда капкан срабатывал впустую, заездок разваливался.
Шкурка колонка стоила от двадцати до тридцати рублей, пойманные за зиму пять-десять хищников давали ощутимый привес семейному бюджету и моральное право на неполное соглашательство с предками по любому поводу.

После мирового научного открытия прошло две недели. Точнее, после рождения научно-исторической гипотезы. Братишка, хоть и маменькин сынок, но ничего никому не сболтнул. Честно. Как и сам Олег. Из-за этого олегова молчания ответ на вопрос о связи Бабы-Яги и матрёшки для всего класса завис до следующего года, до того, когда они, изучая средние века, дойдут до викингов, финов и новгородцев. И, конечно, Пузырёк вставил им таки контрольный урок. Валька тогда на навоз извёлся: гадёныш верно учуял, что Олег не просто так отступился от перехваченной книги. В которой, действительно, никакой подсказки не оказалось.

Сегодня в силках было глухо. Одна петля сбита, и всё. На обратном пути усталость боролась с голодом, от набирающего злобу послеполуденного ветерка начёс на штанах схватился негнущейся коростой, а голые запястья между верхонками и рукавами уже и не щипало. Лыжи тяжелели с каждым шагом, и братья буквально скреблись, мелко шаркая раздолбанными фанерками. Вдобавок, на Лёшку, напало нытьё.
- Олег, ну и как точно-то можно узнать? Вдруг там ничего нет?
- Ссышь?
- Я не трус, но я боюсь.
- Нет, так нет. Порыбачим.
- А вдруг остяки эту Золотую Бабу всё-таки на Таймыр оттащили? Как написано.
Ну, восемь раз уже ему объясняли, что вогулы и остяки враждовали с самоедами, то бишь, ненцами. И когда за их главным идолом с северо-запада стали охотиться русские, с юга татары, а с северо-востока эти самые самоеды, то, окружённые со всех сторон, остяки могли спрятать Золотую Бабу только где-то здесь. И самое надёжное место – болото. А, тем более, остров на озере посреди зыбунов. Не трудно же сообразить: Баба стояла в Белогорье, это где Иртыш в Обь впадает. Там-то Ермак её чуть и не захватил. А потом её видели выше, возле Назино. Это уже посредине между Александровским и Каргаском. Значит, её по реке сюда поднимали.
- Ну, а заклятье? – Лёшка даже наехал брату на пятки. – Сам же рассказывал, что все, кто пирамиду раскапывал, в один год перемёрли.
Олег сердито выдернул лыжу и, обернувшись, наглядно постучал обледенелой варежкой себя по лбу.
- Ты совсем дятел! Тоже мне, пионер, блин! Клятву товарищам давал? Ну, «торжественное обещание». А в колдовство веришь. Смотри, узнают и как вот лишат галстука на две недели. За бабушкины предрассудки и дедушкины суеверия. Сопли утри. Я же тебе говорил: мы, как куклуксклановцы от негритянских колдунов, спрячем свои лица под колпаками или масками. И проклятье нас не найдёт. Может, просто накомарников достаточно будет.

Весна стремительно приближала сроки экспедиции. Братишка-то, молоток, молчал, но сам Олег – ох, был такой момент, когда он себе чуть язык не откусил. Это случилось в самом конце апреля, уже после ледохода. Обь вздувшись тяжёлой свинцовой рябью, разлилась так мощно, что противоположный берег, насколько было видно, лишь у самого горизонта кое-где отмечался верхушечками тополей. А в райцентре затопило не только пристань, но и нижнюю улицу. Взбаламученная вода, обильно несущая вымытые стрежем комли и утащенные с лесоскладов кругляки, здесь, за поворотным локтём, словно пугаясь собственной вседозволенности, крадучись, ночью, без плеска вошла в дома и сараи, редкой цепочкой тянувшиеся вдоль невидимого сейчас берега, и качалась под самыми подоконниками. Центральная лавровская дорога, плавным разворотом гравийной насыпи спускающаяся с заселённого холма, с ходу погрузившись в буро-серую рябь, пару раз судорожно выныривала, прежде, чем окончательно затонуть. А нависающий над ней справа деревянный мосток-тротуар, по всей длине вознесённый трёхметровыми опорами над непросыхающей даже и в июле низминкой, одиноко уходил в ежегодную весеннюю безбрежность. Взад и вперёд по мостку-тротуару бегали стайки ребятни, зависая на качающихся перилах над плюхающей под самыми сапогами холодной бездной. Если захотеть, то вполне верилось, что там, на последней площадке обрывается мир. И можно было даже посидеть на самом краю Земли. Однако, уже к шестому мая, когда начиналась официальная навигация, портовики выставляли вдоль фарватера бакены, а к концу мостка подгоняли с зимовки в кривошеинском затоне свеже-зелёный дебаркадер.
Понятно, что по берегу жили лишь одинокие старики да бесхозная пьянь, то есть те, кто своих огородов не держал. Однако, кроме двух-трёх хибар с совсем откровенными бичами, за тунеядство высланых из города, почти все береговые были рыбаками, которые и зимой и, тем более, летом в своих развалюхах только спали, да и то далеко не каждую ночь. А чего? Удобно же, если это для тебя главное, когда вышел за порог – и сразу в лодку. Летом они так и печи не топили, разводили костерки у крылец, к которым Река сама подносила пищу, дрова, подвозила друзей и покупателей. Осетры, стерляди, окуни, нельмы, язи, сырки, налимы, ельцы и прочие употреблялась во всех видах и всеми способами, а картошка, овощи, хлеб и водка выменивались на всё ту же живую, мороженную, солёную, копчёную и вяленую рыбу. В своих заиленных, заросших мать-и-мачехой пустошах огородов они сушили сети и копали червяков. Конечно, кто умел, дополнительно промышлял изготовлением и ремонтов обласков, плетением кукол, морд, резкой разнообразных утиных чучел. А кто не умел ничего, тот просто хранил доверяемые лодочные моторы, вёсла и бензин. Но, главное, все здесь живущие наслаждались свободой, как только кто её понимал. Поэтому, не смотря на ежегодное нашествие весенних хлябей, неухоженные осенние хвори и одинокие зимние смерти, переезжать отсюда не собирались.
В обед батя со своим двоюродным братом подъехали на бортовом «газоне», и, позвав соседа, затолкали в кузов лодку. Но, до этого торжества спуска, несколькими тёплыми вечерами отец при помощи паяльной лампы внимательно осмолил днище, а они с Лёшкой выкрасили снаружи и изнутри борта, вёсла и сиденья тёмно-синей масляной краской. Когда лодку вновь перевернули, и в срединный с закрывающийся створками, отсек вставили восемнадцатисильный движок, Олег тонкой кисточкой повыше номеров вывел на носу белилами двух чаек. Их длинная, из шестиметровых досок, глубоко и широко прогнувшаяся посерёдке, лодка очень походила на разжиревшего в тёплой тине старого карася. Вообще, все лодки, выставленные в эти дни вдоль домов по их улице, кого-то да напоминали. Например, у соседа, дяди Вани Селивандера, она ровная, с длинным острым, чуть вздёрнутым носом и узко сходящейся кормой, – вылитый кострюк, даже окраска тоже серая. А напротив, у Устюжаниных, лодка маленькая и лёгкая, как окунёк. Там дальше, у проулка, с плоским днищем – точь-вточь щука. И у каждой свой характер. Подстать хозяевам.
С прошлого года в Лаврово уже появилось около десятка дюралек. Оснащённые подвесными моторами, они просто перевернули сознание у всех мальчишек: тридцать-тридцатьпять километров! Это ж до Могочино можно за два часа дойти! Мнения о преимуществах вместимых «прогрессов» перед манёвринными «казанками», а сильных «вихрей» над экономичными «нептунами» оспаривалось с той же горячностью, что и точность Мальцева против ловкости Рагулина. Дело доходило до перехлёстов «один-на-один» после уроков за школой или у клуба. Счастливчики, чьи родичи уже купили, и даже те, кто просто прокатился на этих почти глиссерах, никак не могли опустить носы. Остальные терпеливо вздыхали: ладно, кто-то раньше, кто-то позже. Им батя торжественно пообещал, что, как только в октябре сдадут бычка, и деды добавят с книжки, – тогда и они тоже купят. «Казанку-М», с булями. Главное, чтоб «Вихрь-30» взял. Он, хоть и жрёт много, но зато очень мощный, под нагрузкой скорость не теряет.
Отец у них не рыбак и не охотник, ничего тут не поделаешь. В принципе, им лодка вообще нужна лишь для покосов на лугах того берега, да ещё для сбора смородины и груздей на Лосином острове. Поэтому она у них тихоходная, километров десять даёт, да и то по течению, вся выгода, что длинная, копну за раз вывезти можно. А на рыбалку братьев брал сосед Селивандер: у дяди Вани своих сыновей неполучилось, все три дочки, и старшей, Машке, всего семь. Поэтому он часто забирал с собой соседских парнишек – и с ночевой, и даже на дальние озёра, что за девять песков. Опять же, опять же, в рыбалке, если она не с плавёжкой, сама лодка нужна только для перехода. А на месте, при поставке сетей, фитилей или самоловов лучше использовать обласок или резинку.
Да, батя не рыбак, и поэтому они вывезли лодку далеко не первыми. Штук пятьдесят уже сонно покачивалось на стыке чайно-серой, в золото-жёлтых бликах, воды и истоптано расквашенной, в хрустких прошлогодних хвощах, мусорной тёмнобурой глины. Здесь, на берегу, лодки отродясь никто охранял, их просто якорили, запирая навесными замками моторные отделения и носовые багажники. Да и то, если в багажниках было что спрятать.

Зенитное солнце мелко дробилось в слепящих зайчиках вздутого переизбытком сил простора, от бескрайности которого даже влажный ветерок очумел, и несколько суток только тупо толкал, гнал по стрежу водяные валы к далёкому северу, взбивая на непокорных скорые пенные барашки. Сила. Всё без меры. Волнующая красотой силища. А тут, на затонувшей пристани, лишь мелко хлюпающие шлепки под бортом, запах смолы, бензина, настоящие мужицкие комментарии о пересосавшем карбюраторе. И перекликающиеся в далёком синем-синем небе первые чайки. От всего нестерпимо распирало грудь, и Олег, мнения которого отец и дядя Коля так и не выслушали, осторожно перевалился через борт и побрёл на сушу. Из бродней за зиму он, оказывается, вырос, и теперь вода опасно холодила ноги у самого края резиновых голенищ обычных сапог. Выбравшись на сухое, Олег палочкой счистил с пяток глину и медленно побрёл, переступая цепи и тросики приколотых лодок, рассматривая вынесенные прибоем разноцветные щепки и уголь. Народа почти никого – среда, рабочий день. Метров через тридцать, на новенькой серебристо-серой, с пластиглазовым козырьком «казанке» здоровенный белобрысый мужичина крепил подвесной мотор. А напротив, у далеко вдавленного в ил якорного тройника стояла … Вика Лазарева. Это что же, её отец? Все уже знали фамилию нового директора ДОСААФ, присланного из Томска. И звание – подполковник.
Как не замедляй ход, но отворачивать уже поздно.
- Привет.
- Здравствуй, Олег. Ты здесь тоже с папой?
- Ага.
О чём поговорить? «Ке-кей, ке-кей, ке-кей», – над головами зависла малая чайка. Чуть покачиваясь на одном месте, она склонила чёрную на темени голову, и вдруг, дико закосив глаз, кувыркнулась в воздухе.
- Смотри, как смешная.
- Играет. Или жука поймала.
Так о чём же говорить? Кивнул на лодку:
- У вас какой мотор?
- «Нептун».
- Хорошо. Надёжный. А мы «Вихрь» покупать будем.
Олег совсем решил возвращаться, когда она задала вопрос, который нужно было задать в марте:
- Олег, я всё думала: почему ты не ответил Владимиру Николаевичу про Бабу-Ягу? Когда он рассказал о том, что ваш класс так и не смог ничего толком придумать, то я чуть было вслух не возмутилась. Ведь ты знал ответ! Но вовремя сообразила, что, наверное, ты неспроста промолчал. Так? И я всё хотела спросить почему, а никак не получалось. В школе-то всё время кто-то слышит. А сейчас ты ответишь?
Как она быстро всё выговаривала. В синем, с крупными ромашками, слишком лёгком для нала мая платьице, Вика постоянно отмахивалась от, невесть откуда так рано взявшихся серых щекотливых мушек, и, морщась от речных бликов, смотрела ему прямо в глаза.
- Ну, отвечу. Только… это тайна. Для некоторых.
- Я понимаю, понимаю. Я даже как-то сразу решила, что это с поиском Золотой Бабой связано. Правда? И стала сама потихоньку интересоваться. Ведь у Владимира Николаевича много интересного, он тоже когда-то про эту Бабу всё, что можно, собирал. И, знаешь, её теперь не найти. Никогда уже не найти.
- Почему?
- Она же была на острове.
- И?..
- А остров тот затопило. Об этом у Льва Теплова написано. Он беседовал с одним охотником, Сургучёвым, бывшим шаманом, десять лет назад. Так что, это точно.
Вот тут-то Олег чуть и не сболтнул:
- Ну, и где был тот остров?!
- На Енисее. Около Норильска есть Усть-Хантайская плотина…
- Ха-ха! Да идола в тридцатых годах здесь, на Оби, южнее Александровского видели! Её сюда, сюда привезли! И сейчас она…
Именно в этот момент отец Ани дёрнул пусковой шнур, и мотор, не закреплённый на защёлку, бешено взревев, закинулся в лодку. Фу! Пока подполковник Лазарев загасил зажигание и вновь окунул лыжину в воду, Олег опомнился.
- Ладно, мне пора.
- А … хочешь, я тебе дам книжку?
- Этого твоего Теплова?
- Нет, другую. У Теплова же только одна статья в «Вокруг света». А в книге у Алексеева очень много свидетельств собрано.
- Ладно, давай.
- Зайди к нам. Мы квартиру получили, в новом доме. Этот, двухэтажный, напротив автовокзала.
- Да знаю я. Зайду. Завтра можно?
«Ке-кей, ке-кей, ке-кей», – малая чайка чуть покачивалась на одном месте. Надо же, а ведь её отец не сматерился! Вот если бы такое случилось с батей. А ещё хлеще, если б с дядей Колей...

Школа всё-таки кончилась и почти опустела. По ней тредкими тихими стайками бродили только восьми и десятиклассники, нервничающие перед экзаменами. Они скинули форму, и приходили на консультации в цветных рубашках и ярких платьях. И ещё парни почти открыто курили около туалета. А кто им теперь указ? Остальные, получив свои закончившиеся дневники и попрощавшись на общешкольной линейке с учителями до сентября, дружно помыли в классах окна и парты и рассеялись, встречаясь только в кино, на стадионе или на пристани. Конечно, была ещё обязательная «отработка» в школьном саду или в виде ремонта мебели, а самые везучие пристраивались в «Голубые патрули», помогать рыбакам отчёрпывать замкнутых в пересыхающих протоках и лужах мальков и выпускать их в реку. Весна вступила в семьдесят третий год как-то разом: казалось, только-только прошёл ледоход, никто и ахнуть не успел, а во всех палисадниках вскипела и тут же посыпалась черёмуха, и раздавленная колёсами и треками уличная грязь даже на самых дальних улицах совершенно затвердела. Теперь в проулках жалобно кричали от страха потеряться рождённые в феврале и марте телята, безжалостно выставленные хозяевами за ворота на молодую подзаборную травку. Взрослую скотину с восхода четырьмя сотнеголовыми, разноголосо мычащими и блеющими стадами выгоняли на ближние тёмные, пока нерасцветшие луга. В последнее воскресение мая Тороповы досадили на собственном, вспаханном дядей Колей, огороде картошку, и теперь братья направлялись помогать дедам в Черемшанку.

У Олега и Лёшки всё давным-давно было приготовлено. В их штопанных-перештопанных, просолённых и просмолённых, забитых по швам кедровыми иглами и чебачьей чешуёй, старых рюкзаках, заткнутых подальше на верхнюю полку веранды, кроме тёплых носок, удочек с запасными лесками и крючками, соли, котелка, одеял, сапёрной лопатки и топора, лежали завёрнутые в клеёнку два самопала. Их оставалось только зарядить, и пожалуйста – хоть завтра с утра отправляйся на молоковозе за двадцать четыре километра. Для заряда, конечно, можно было просто настрогать спичечных головок, способ проверенный, но Олежек выменял на свой фонарик у Петьки Ределя старые патроны с дымным порохом. То, что старые – ерунда, дымный порох хоть сто лет пролежит, с ним ничего не становится, если сухо. И ещё он хорош тем, что послабее «сокола», и не должен разорвать ствол.
Выждав, когда вслед за отцом и мать ушла на свой хлебокомбинат, Олег застелил кухонный стол газетой и осторожно шилом выковырял из трёх чёрно-зелёных гильз первые, залитые парафином, газетные пыжи. Ссыпав тяжёлую «тройку» в эмалированную кружку, принялся за вторые. Эти были войлочными, и сидели плотно. Пока он их выколупывал, Лёшка вокруг всё истоптал и изошёл на советы. Но вот чёрной сажевой пирамидкой порох собрался на вырванном из математической тетрадки исписанном листке, а освобождённые гильзы легко укатились в глубину нижнего ящика письменного стола. Сгодятся на будущее.
Самопалы потихоньку они делали всю зиму. Сначала от спинки старой никелированной кровати отпилили два куска ножек, потом в отцовом гараже в тисках заплющили у каждой трубки один конец и, загнув на три оборота, высверлили на станке дырочки для запала. Из сухого черёмухового ствола выстрогали рукояти и плотно, в несколько слоёв, алюминиевой проволокой прикрутили к стволам.
Для пущей надёжности порох из трёх зарядов разделили на четыре. По одному засыпали сразу, а два завернули в бумажки и залепили изолентой. Тоже на будущее. Пыжами послужила всё та же смятая газета. Плотно пробив деревянным шомполом бумагу, закатили в стволы по стальному шарику из подшипника. Снова бумага, и – готово. Осталось примотать изолентой спички, выложенные в ряд так, чтобы от последней головки пламя попало в дырочку запала. Всё.
Пока Олег заворачивал заряженные самопалы обратно в клеёнку, Лёшка скомкал газету с остатками пыжей и прочим мусором и сунул всё в печь. Вытянув заслонку, чиркнул спичкой, поджёг. Олег растерянно похлопывал ладонями по столу, пытаясь вспомнить, где же пакетики с запасными мерками пороха, когда в печи вдруг утробно грохнуло, и в распахнувшуюся дверцу, как и в щели под подпрыгнувшими кружками, выплеснули языки пламени и густо повалил дым. Серое, кисло пахнущее облако пепла с кружащими чёрными хлопьями жирной сажи мгновенно заполнило всю кухню, но ругаться было невозможно: на полу перед печью сидел негр и онемело хлопал голубыми безресничными глазами. И как только этому растяпе ничего не вышибло?
Конечно, неплохо было бы вначале самопалы опробовать с безопасного расстояния, привязав к развилке берёзы, а то вон Серёге Вше в позапрошлом году оторвало пол указательного пальца, но они никак не успевали. Это же надо подальше, в овраге, чтобы взрослые не слышали. А когда? Ладно, авось, небось, да как-нибудь. Их одноместная армейская палатка с осени хранилась у деда, но вот проблема – бродни. Резиновые сапоги с длинными, под пах, голенищами, просто необходимые на весеннем, полноводном болоте. У Лёшки их никогда не было, а Олег за зиму зримо подтянулся, и ноги переросли сороковой размер. Поэтому его сапоги теперь естественно переходили брату, а самому нужно было брать отцовы. Только как объяснять: зачем детям бродни при посадке картофеля? Рыбачить-то в Черемшанке негде, тамошнюю речушку с парой пескарей любая лягушка в два приёма перепрыгивает. А, если уж брать без спросу, то кроме отцовых бродней, нужны ещё накомарники. Которые есть лишь у дяди Коли.

Верхняя Обь на огромном извороте вокруг Барабинской низменности и Васюганской долины от Новосибирска до Колпашева высоким имеет левый берег, а далее незаливным становится правобережье. Зажатая с одной стороны Великой рекой, а с другой Великим болотом, узкая полоска всхолмлённой земли, шириной пятьдесят и длинной шестьсот километров, распаханными полями и выкошенными еланями кормит несколько десятков тысяч человек, живущих на ней большими и малыми деревнями. На двадцать четвёртом километре, от Лаврово полевой дорогой строго на запад, по самому приболотистому краю своей единственной улицей в полсотни редких дворов придремала Черемшанка. Выбитая в глине колея, то пыльная, то расквашенная, сопровождаемая чуть косящимися столбами с низко провисшими пучками проводов, моталась промеж едва пробивающимися овсяными и ржаными посевами, просекала сосновые и еловые таёжки, деревянными стланями перепрыгивая заболоченные займища, оставляя в стороне узкие выкосы с останками прошлогодних заворов. Широкий, бревёнчатый мост, с разбитым тракторами до сквозных дыр настилом, перекрывал ивняковый падун с родниковой речушкой «Татош» и являлся началом деревенской улицы. Третий от моста, почерневший и закособоченный временем пятистенок, под острой, расцвеченной лишайниками, горбылёвой крышей, принадлежал их дедам по матери. Перед окнами, с когда-то голубыми ставнями, давно поредевший штакетник уже не защищал от вольготно гуляющих куриц и бродячих полудиких свиней палисадник, в котором, кроме гигантской лысой лиственницы да мелкой лебеды и мокрицы, ничего не росло. Высоченные, глухие ворота прятали застеленный унавоженными плахами двор, с одной стороны ограниченный пристроенной к дому летней кухней, а с другой сложносоставной конструкцией разнокалиберных стаек. Замыкал двор ещё достаточно новый дощатый сеновал, а далее, за выгороженным жердинами большущим огородом, плотно начиналась тайга, островерхим гребнем чёрных елей осекающая всякое земледелие.

Разлёгшись на выкрашенном жёлтой краской полу веранды, Олег рисовал на четвертинке ватмана карту, а безбровый Лёшка, как мог тактично подсказывал необходимые к учёту детали. Главная и единственная улица Черемшанки, после клуба и конторы заканчивающаяся МТС и зернотоком, нисколько их не интересовала. Там только пашни местного совхозного отделения. В другую же сторону, направо от моста, накатанный телегами лесной просёлок вёл на выпасной стан. Отсюда, от глубоко вытоптанного загона и длинного полуразваленного сарая летней дойки с выцветшим плакатом «На ударную вахту, животноводы!», в разные стороны разбегались пешие и конные дорожки и колеи. Одна из них поднималось вдоль береговой бровки километров на десять до Варнацкой гривы, на которой у их дедов были делянки. Ребята хорошо знали эту гриву – и по ежегодной косьбе, и по тому, как прошлым августом в сплошном мелком ельнике соседнего падуна постреляли из обыкновенных прачей целый выводок доверчивых молодых рябчиков. По этой густотравной гриве, с обеих сторон обросшей редким шиповником и корявыми берёзками, а далее болотным багульником и голубичными мшаниками, спускающимися в хлюпающие, истыканные голыми скелетами мёртвых елей, займища, можно было пройти километра три на запад, где начиналась кочкарная некосимая долина, от горизонта до горизонта перерезаемая тремя, затянутыми камышами и осокой, узкими протоками. Где перебираться через эти протоки, они не знали, но как-то же рыбаки проходили! Это от местных известно, что за последней старицей начинается безмерная лесная трясина, посреди зыбунов которой и лежат Карасёвые озёра, на которых, как говорят, если поставить пяток фитилей и проверять их по два раза в день, то через пару суток потребуются мешки соли. Мерный, в мужскую ладонь, золотой карась, идёт и идёт – сколько утащишь. И, вроде как, к ближнему Малому, через согру пробита просека, по которой легче бы, конечно, пройти концом лета, под осень, когда трясина подсохнет, а карась ещё не заляжет в тину на зимовку. Кто и как туда ходил, это можно будет выспросить на месте у деда. Но, главное, где-то там дальше оно – Большое Карасье. На котором из черемшаннцев никто ничего не брал. Ибо нет никакого смысла столько корячиться, уж легче до Оби доехать и нарыбачиться по самое нехочу. И вот, как раз на этом-то неведомом озере, по рассказу деда, и есть остров, священный для остяков. С чем-то припрятанным.
Олег так и начертил: в самом верхнем углу овал, на нём круг, и в центре поставил жирную точку. Лёшка разве что зубами не стучал, так его завело: страшно маленькому, хоть и не признаётся. Олег вчера пересказал ему жуткую историю про отважного полковника Григория Новицкого, который в начале восемнадцатого века упорно искал в тайге Золотую Бабу. Погибший при неясных обстоятельствах, он так и не успел дописать свое «Краткое описание о народе остяцком». Братишка по полуночи вертелся. Правильно, пусть побоится, если хочет, чтобы его по телевизору показали. Тем более, если уж совсем-совсем честно, ему и самому немного … того.
Конечно, на карте расстояния выдуманные, но, даже по предварительному прикиду, получалось, что, если выйти по темну, то до обеда они должны оказаться на краю гривы, далее, пожевав, перебраться через протоки, чтобы найти просеку и успеть к ночи добраться до Малого озера. Там заночевать, а на следующий день как-то пройти до Большого. И что дальше? «Что», «Что»? Дальше «пан или пропан». Так шутил батя, он же развозил по райцентру газовые баллоны.
Итак, в лучшем случае три дня, в худшем – неделя. Понятно, что никто их на столько не отпустит. Ну, на сутки, на двое, никак не больше. Нужно что-то придумывать.

3.

Лёшка лежал на спине под толстым негнущимся покрывалом и упорно терпел, не открывая лица: сквозь стенные щели в сеновал пробрался целый хор тоскливо звенящего гнуса. Как же хорошо ночевать «на воздухе», пусть даже на остатках былой роскоши, пускай жестковатые объедки прошлогоднего сена пахнут трухой и мышами. Всё равно, классно, особенно после бани, в которой они с дедом вчера выпаривали туготу перетружденных мышц. Конечно, ни фига себе, за два дня засадить сорок пять соток! У них дома-то огород только двадцать, поэтому и приходится досаживать картошку на дедовском. Сами родичи привязаны к работе и скотине, вот и порешили, что в этом году их с Олежеком будет вполне достаточно: мол, большие: один в седьмой перешёл, второй в пятый. Дед грёб за лошадью отворотным плугом, Лёшка с бабкой забрасывали в борозду клубни, а Олежка заваливал. В качестве награды за трудовой подвиг уговорили деда подвезти их на телеге до края гривы. А оттуда они быстро доберутся на Карасье порыбачить. На три дня. И две ночи.
Лёшка лежал на застеленном неподъёмным белым тулупом брезенте палатки, которую они сегодня забирали с собой, и сквозь покрывало слушал, как психуют невидимые комары. Днём-то они пойдут в накомарниках. Вытребовали, и батя принёс от дяди Коли две брезентовые шляпы, обшитые по полям пропитанной дёгтем марлей.
И ещё очень хорошо, что дед мамин отец, а то с его фамилией можно б было застрелиться: Лихобаба. Как он сам-то в школу ходил? Или, может, у него на родине в Запорожье такими не удивишь? Есть же и в их в классе Колоконь и Люлечко. Тоже хохлы, из бывших сосланных. Только у деда к тому же и имя непроизносимое: Филипп Никитич. Бабка, Нона Антоновна, когда, бывало, разозлится, так его и звала – «Хвилипок». А тот, при вроде как одинаковом росте, по весу в два раза её меньший, огрызался: «Опять Тонна загундорила». Ругались они каждый день с утра до послеобеда, вернее переругивались. Совершенно беззлобно, точнее, друг друга только подначивали. К ужину умирялись, и после дед, отчего-то всегда обильно потея за мелким рукоделием, предавался воспоминаниям и нравоучительным рассуждениям, а бабка поддакивала и подсказывала мелочи. Под хорошее настроение после обязательных двух эмалированных кружек браги дед надтреснутым вскриком мог неожиданно, вразрез теме, выдать и какую-нибудь частушку, которых знал не меряно. Он их в армии набрался, да и сам умел сочинить при случае:
- Бабы дуры, бабы дуры,
Бабы клюнутый народ.
Как увидят – летят куры,
Так стоят, разинув рот.
И заговорщицки подмигивал внукам на излишне громко скоблящую пригорелое дно бачка супружницу.
А иногда они напару запевали затяжные хохлядские песни:
- Ой, вийду я за ворота,
Гуляю, гуляю.
Як бiла лебёдочка
По тихiм Дунаю.
На их памяти старики раз только серьёзно повздорили. Понятно, что бич всех малых деревень пьянство, но тогда в Черемшанке кого-то из соседских провожали в армию, и потому гуляли просто в усмерть. Дед заявился домой утром невменяемым, и, пока бабка в стайке кормила скотину, выдергой взломал сундук, в котором, рядом со «смертными» сорочками, покрывалами и венчиками, хранились многолитровые запасы черёмуховой и боярышниковой настоек. Сундук был бабкиным приданным, высокий, толстостенный, обитый накрест металлическими полосами, и, главное, запирался музыкальным замком. Длинный ключ имел два гребешка, друг против друга со сдвигом. Сначала он вставлялся до середины, поворачивался на пол-оборота, потом вдвигался до конца и прокручивался ещё два раза. Повороты сопровождались тихим мелодичным звоном. Туда и обратно. «Динь, динь-динь-динь, динь-динь», – только маленькому Лёшке бабушка разрешала часами крутить его.
После дедовского проступка они месяц не разговаривали. Мать даже специально ездила их мирить. Это когда старики стали продавать корову, нешуточно порешив разводится.

Прошлым июнем они с Олежеком также отбывали трудовую вахту. Отец с матерью в выходные покосили, а к понедельнику вернулись райцентр, оставив детей переворачивать и грести. Тут, на черемшанских еланях, их семья каждый год заготавливала пять возов для стариков и пять для себя, потому что с заливных лугов скирды вывозились трактором только в конце декабря, когда обской лёд становился толще полутора метров. Но, на лугах того берега была благодать – и косили сенокосилками, и гребли конными граблями. Совхозными, за пару бутылок. И ещё на выдуваемых просторах не было ни комарика. Разве что пауты доставали.
Так вот, проводив бабу-Тонну домой доить и кормить скотину, «мужики» остались ночевать на делянке в балагане, заварив на ужин настоящий запорожский кулеш – жидкую гречневую кашу с кубиками лука и прикопчённого сала. Дед, за день вдосталь наруководившись внучатами, приял свои воняющие дрожжами «фронтовые», и, пришвыркивая со старой, изгрызенной берёзовой ложки, мечтательно понёс про давнюю молодость. Летние полупрозрачные сумерки, неохотно густеющие вокруг костра, переполнялись голосами перепелов, лягушек и кузнечиков. Из заросшей камышом старицы изредка подбякивал селезень кряквы. Костерок прогорал, и его последние алые, с золотыми искрами острые огоньки Олег для дыма то и дело придавливал свежей, обалденно пахнущей кошениной. Лёшка влез в балаган, зарылся поглубже в тряпьё и только чесался, не в силах не заснуть от мошкары. Хотя глаза после ужина слипались, но слышал он тогда всё.
Дед вспоминал своё детство.

Их семья в том тридцать четвёртом бедовала особо, так как весной главу, Никиту Ивановича, забрали на шахту в Кузнецк. Мать осталась с пятью детьми и старой-престарой нянькой, дальней родственницей, которую сослали сюда в Сибирь с ними заодно. Зимовка же предстояла совсем аховая, поэтому, как только убрали огород, они все дни с рассвета до темноты проводили в тайге, в поисках любых заготовок. Дикую терпкую смородину без сахара варили сутками, но соль, правда, была, и поэтому на маринад и засолку грибы брали с июня, начиная маслятами, подосиновиками, моховиками и белыми, и кончая подмороженными груздями, лисичками и опятами. В общем счёте, в Черемшанке тогда проживало восемь семей по пять-десять человек. Отпускаемая по квартальной норме мука обычно кончалась уже через две недели, и место хлеба все ели жмых кедровых орехов, отжатым маслом заправляя кашу. Это по праздникам, а по будням бульбу жарили на горьком пыжиковом. Так как всё они были «спецпоселенцами», то ружей никому иметь не разрешалось. Силками же и слопцами дичи особо не наловишь, фитилями мужики брать карасей тогда ещё не научились, и от одной почти растительной пищи детвора постоянно бродила голодная: грибы, они хоть и вкусные, но слишком уж быстро проскакивали насквозь. А ещё от отсутствия оружия к осени приключилась настоящая беда: обнаглевшие медведи в июле задрали обеих поселковых коров вместе с телятами. Вызванные из райцентра милиционеры попили неделю, постреляли из карабинов и винтовок по шишкам, набили телегу всё теми же грибами и орехами и укатили, «хищников не обнаружив».
Вернулись милиционеры в октябре.
В то утро дед, тогда двенадцатилетний Филиппок, в отросшей жёсткой отаве по дальней гриве собирал волнушки и рыжики. Туман к полудню так и не рассеялся, рыхлой мутью качаясь над вычесанными делянками, лишь на ненадолго сбиваясь безначально-бесконечным мелким дождиком. Из пробредаемой белесой пелены наплывали почерневшие возки сена, прикрытые сверху срубленными макушками ржаволистых берёзок, корячились вчистую обклёванные дроздами, шипастые деревца боярышника, острились редкие прутики шиповника с жёсткими ярко оранжевыми ягодами. Края выкосов повдоль начинающегося кочкарника обозначали мётлы конского щавеля и двухметровые зонты пересохшего дудника. Отупелый от пронизывающей сырости, дед не поднимая головы кругами прошаривал траву, и, неожиданно, так и ткнулся в сидящего за стожком остяка. Вернее, не за, а в стожке. Из глубины подкопанного снизу, мокро-тёмного, ровно приглаженного граблями и дождём, сена, вровень ему по росту блестели раскосые карие глаза. Секунду или две, не шевелясь, они молча прожигали друг друга, когда в тумане послышался шёпот и тихие множественные шаги. Филиппок знал, что вчерашним вечером в их посёлок опять приехали те же милиционеры-охотники, но усиленные бойцами комендатуры для проведения облавы на беглых. Шаги и голоса споро приближались. Филиппок быстро сбросил со спины плетёный тальниковый короб с собранными уже грибами под ноги, достав из-за пазухи платок, развернул горбушку, пропитанную кедровым маслом, и присел. Присел на слишком ярко зеленевшую нутряную траву, выбившуюся из серого понаружи стога. Чуть надкусив хлеб, он запел:
- Плавай, плавай, лебедонько,
По сiньому морю,
Ростi, ростi, тополенько,
Всi в гору, та в гору.
В него уткнулось сразу несколько стволов с пристёгнутыми штыками.
- Ты чего блеешь? – Высокий, худой, как кощей, офицер в новенькой синей НКВДэшной шинели засовывал наган назад в кобуру.
- Я так, дяденьку. Вмерз.
- Черемшанский?
- Та.
- Чего тут делаешь?
- Вiн, грiби шукаю.
- Грибы, это ладно. А никого разве не видел?
- Нi.
- «Ни, ни». – Передразнил Филиппка толстый, конопатый милиционер с пышными, до ушей усами. Из тех самых, что побоялись в прошлый раз пойти на медведя. – Он же, недобиток, кулацкого корня, даже кого увидит, не скажет.
- Так никого?
- Нi, не бачiв.
- Знаешь, что бывает с пособниками контрреволюции? Если врёшь…
- Чуял, дяденько. А кого ж вы туточкi маете?
Офицер молча кивнул, и четыре штыка с маху стали прошивать стожок под разными углами. Филиппок скрючился, зажав голову руками и зажмурившись. Удар, удар, удар – глубоко, с выдохом. Осмотрев кончики штыков, облавщики, так же молча, редкой шеренгой последовали за уходящим в туман офицером. Только конопатый толстяк напоследок пнул короб, рассыпав ломкие волнушки.
Филиппок собрал все, до крошек, грибы, когда за спиной в стожке зашуршало. Раздвигая траву, изнутри медленно вывалился старый остяк в подпоясанном красном шабуре и осборенных, надшитых от колен тканью, кожаных черках. К груди он прижимал длинную берданку. Остяк присел на то место, на котором перед этим сидел Филиппок, и устало улыбнулся узкими серыми губами.
Дед домой прибежал быстро, но никому о встрече не рассказал, боялся, что младшие сестрёнки проболтают, и навлекут беду. Облавщики прожили ещё три дня, под присмотром худого командира почти не пили, но всё равно по посёлку втихую заболтали, что, мол, весной в низовьях Оби, на Кызыме органы нашли какого-то шаманского идола. Чекисты окружили святилище и в перестрелке поубивали почти всех шаманов. Но кое-кому бежать удалось, вместе с этим идолом. Потом шаманов искали везде, пока возле Могочинского лесозавода чекисты не наткнулись на прячущихся остяков, которые сразу стали отстреливаться. В скором бою одного остяка убили, а другой скрылся. Стали искать шире, ну, вот, заодно прошарили и здесь.
А месяца через два, зимним утром выйдя из своей полуизбушки-полуземлянки, Филиппок увидел прислонённую к задней стене берданку и рядом кожаную сумку с десятком патронов. Затворное ружьё хоть и гладкоствольное, но из-за длинного ствола било точно, надёжно, шагов на сто. Из этой берданы, конечно, не сам он, а его старший шестнадцатилетний друг, с которым они напару выследили огромного лося, с двух выстрелов подстрелили и, загнав, через сутки завалили бородатого великана. Благодаря спрятанной под поленницей за огородами туше, поселенцы ту зиму пережили все. Добытого подростками лося взрослые поделили на едоков и съели полностью – с требухой, жилами и мелкими косточками. А шкуру и большие мослы пожгли в печах и рассеяли по огородам без остатков – чтобы в комендатуре вопросов не возникало.

Дальше Лёшка почти ничего не помнил, заснул, но после от Олежки слышал пересказ, и хорошо представлял про то, что с тех пор на дальнем Карасьем озере поселился одинокий рыбак-остяк. Его видели, только когда он зимником приходил менять рыбу и шкурки на соль и табак. А потом и вовсе пропал. Наверно умер. Ведь, если это тот самый, невыданный, так нынче и Филиппку-то стукнуло пятьдесят два. Совсем старый.

- Ты что, всё ещё спишь? Быстро подъём! Дед уже за лошадью пошёл.
Лёшка мгновенно скинул покрывало, вернее его сдуло исходившими от Олега вихрями. Братья, в два счёта скатав и сложив палатку, побежали завтракать в пристроенную к дому летнюю кухню. Из-за непрестанной варки комбикормового пойла для свиней, уток и нутрий, кисло-горелая вонь пропитала всё настолько, что долго на кухне мог находиться только дед и мухи. Причём, дед даже спал тут всё лето. Бр-р-р! По новенькому белому радио торжественно рассказывали о передовиках всесоюзной житницы Кубани, которые – ничего себе! – уже были готовы начать битву за свой урожай. Братья наскоро, но старательно прожёвывая, поглощали завтрак начала лета: толстые, капающие подсолнечным маслом, творожные лепёшки, яичницу с салом, солёные огурцы, зелёный лук, сметану, молоко и квас. Что-что, а бурчание в животе было обеспечено. Бабка исхлопоталась и изворчалась. Ну, как же: внучки добровольно на трое суток в тайгу пойдут, в этакое комарьё. Вот дурь! Дурь! Чёрте чё и сбоку бантик. На кой и кому эти их караси? И как они там готовить собираются, если на болотах-то и сушняка, поди, не нашукаешься? Поэтому насовала с полведра всякой всячины. Если бы не на телеге, то даже не представить, как такое бы унесли. И всё деда туркала, почто тот, шалапутный похвальбун, разрешил дитяткам этакую «аспедицую», леший её забодай.
И сама всё, нет-нет, да и погладит по головке Лёшку. Любимчик, хе-хе. Кохано дитятко. Лёшка понуро краснел от олеговых ухмылок.

Телега, пока ехали по закатанной буграми глиняной коросте просёлка, просто все мозги вытрясла. И лишь когда за летней фермой, заросшая аптечной ромашкой и конотопом, колея вывела в разряженный, подбитый пышным ковром сныти, листвяничник, они размякли. Настоявшийся дух влажно-утренней хвои, по-майски совсем светлой и мягкой, щекотался смолистой мятой. На шершавых растопыренных ветвях живица только что не капала из множества раскрывающихся мелких-мелких шишечек. Пузатый, медно-рыжий мерин на каждый свой равнодушный шаг, как игловодитель швейной машинки, кивал головой, отстрачивая ровный шов приближения к тайне. Тишина вокруг такая, словно в лесу и комаров нет, не то, что каких-то птичек или зверья. Только постукивание копыт, поскрипывание заднего левого колеса и дедовский прокуренный тенорок. Никто его за язык не тянул, но он сам, как по заказу, вышел на нужную тему:
- Вы, как просекой выйдете, так по правую руку поглядывайте затёсы. По им легко озеро обойти. Чтоб не по самому берегу – он топкий, гнилой. А с той стороны есть мысок, невысокинький, порос камышами, но в озеро крепко ведёт, надёжно. Опять же, по ему особо далече не надо, станьте на стрелке и кидайте удочки. Моё слово: в час по ведёрку вынимать будете. Но долго не стойте, вода ледяная, в резинках ноги враз застудите. Поэтому сначала на берегу разведите костерок. Порыбачили – разулись и погрелись. И опять. Я к тому, что не торопыжте, вначале палатку поставьте, заготовьтесь, а караси дождутся, они терпеливые. Место, где для палатки удобно, по кострищам увидите. И дров там вдосталь есть.
Прозрачный листвяник всё чаще прерывался островками остромакушечных тёмно-густых елей. Трава поредела, отступая перед голубовато-серыми и бурыми мшаниками. Сквозь губчато-белую пену сфагнума, то тут, то там, ворсистыми васильковыми колокольцами прокалывались медуницы. Мерин махал и махал, иногда подпорчивая воздух, и дорога всё дальше отдалялась от речки. Скоро уж и свороток на гриву. Справа пошёл багульник, за которым под мелкими болотными сосёнками невидимо цвели голубика и брусника.
- Только Малое-то Карасье ерундень. Если равнять с Большим, оно игрушка. Настоящая рыбалка на дальнем. Там и линь, и окунь просто огромадный. Только дураков нет туда ходить. Во-первых, далеко через болото тащиться, во-вторых… во-вторых, место проклято. Что, не верите? Не верите? Да, стал бы я вас пугать, больно мне нужно.
Дед неожиданно поддал мерину концом вожжей. Потом снял с лоснящейся незагорелой лысины старую капроновую шляпу, обмахнулся.
- Но! Волчья сыть, совсем спишь. Однако ж, на Большее после войны вообще обсеклись ходить. Говорю: проклято оно. А может, что схоронено волшебное, колдовское. Тогда, в сорок, пожалуй, девятом, от нас двое сгинули. Взрослые мужики, отвоевали, дети у каждого. И с концами. Искали их, конечно, до самого Большого по следу искали. Но след-то до воды довёл и канул. С берега виден немалый серёдыш с елбаном, кедрачом поросший. Но, его без обласка не взять, остров ровно-ровно посредине. Так, обошли по берегу и вертанулись.
- Дед, а «елбан» что такое?
- Горка по-местному. Навроде кургана.
Лёшка сам слышал, незачем было Олегу его в бок пихать.
- Дед, а почему решили, что там проклятие? Может, просто утонули.
- Может, оно и просто. Да только через десять лет там же топографы прострадали. Из Новосибирска. Оне на горке хотели знак ставить. Пирамиду. Лодку надули и поплыли. Бедолаги. Одного медведь сразу на острове задрал. Потом нашли: обгрыз лицо и привалил сушняком. А другие двое в свою резинку-то успели сигануть, но перевернулись, вёсла и ружья потопили. Опять влезли, и, без вёсел, ладошками выгребали. Их на болоте-то подобрали, спасли, а первого в запаянном цинке домой отправили. И про знак уже не заикались. Прокурор тогда шибко суетился, требовал облаву на медведя. Но нашенские мужики следок медвежий померили и отступились. Зверюга громадный, встанет – под три метра, с ружья такого не завалить. Винтарь нужен, или автомат. Подождали, подождали – не шалит, верно, ушёл куда. Забылось. Всё забывается. Только, ребятки, одно скажу: я в этих местах сорок лет живу, но ни лосей, ни медведей на зыбунах не встречал. Крупный зверь летом трясину обходит, никакой клюквой не заманишь. Нет, нечисто там.
- Дед, погоди, а тот остяк, что на озере жил, он что – никому не встречался?
- Таёжный человек. Сам, когда только захочет, покажется. Если, там, соль, спички, или мука нужны, тогда выйдет. А как знать? Слухи в ухи. Мол, прячется потому, что шаман, а их тогда сразу в лагеря да тюрьмы загоняли. Суеверия выкорчёвывали. Однако, сам я на Большом Карасьем ни разу не был, и врать не могу. Но, молодцы-огурцы, по-любому, на Малом вы ни шаманов, ни медведей не должны бояться. Отсюда места жилые, а оттуда на болоте страшнее комара только мошка. И, если в глаз попадёт, промывайте кипячёной водой, не вздумайте болотной – запухнет, хуже, чем от пчелы.
Вот и грива. Лесок отстал, и небо неожиданно высоко и широко просинело. В тёплом встречном ветерке, невесть откуда и куда, дергано летели желтоватые боярышницы, а над конской спиной и вокруг телеги заметались мелкие радужные стрекозки.
Лёшка спрыгнул и пошёл рядом по траве. И увидел, как метрах в пятидесяти перед ними дорогу перебегало семейство гоголей. Чёрная мама, заботливо подкряхтывая, быстро-быстро вела восемь чёрных малышей. Забавные, совсем маленькие, но на щёчках уже белые горошинки, всё как у больших. Гоголиха высидела птенцов где-то в заброшенном дупле, и теперь они бежали к озеру или речке. Счастливо! Лёшка загребал великоватыми, вывернутыми как у мушкетёра вниз раструбами, братовыми броднями, и из-под ног дугами выстреливали крохотные зелёные кобылки. А одуванчики-то уже всё побелели! Откуда-то свысока жалобно прокричал канюк, и в ответ из вербы застрочила сорока. Сильно пахнуло мятой. Хорошо здесь, и ни на какое болото совсем не хочется. Только теперь поздно. К Олегу с такими мыслями лучше и близко не подходить, он уже с месяц просто как чокнутый. Ладно, посмотрим, вдруг да повезёт? Найдут клад, прославятся. Бате машину купят, деду …. А что деду надо? Он даже мотоцикла не признаёт. Никакой техники, только лошади: он же и на войне в кавалерии служил. Казак-старшина, от Ростова до Берлина доскакал, а потом с японскими самураями в Китае рубился. Мама рассказывала, что, когда его в Манчжурии, на Малом Хингане взрывом контузило, он перестал на хохлядском мовить. Как в госпитале очнулся, так, с той поры, только по-русски и разговаривает.
Варначья грива на конце расползлась полукруглой нисходящей логатиной, пересыпанной бледной желтизной уже расцветшей куриной слепоты. Всё, приехали. Дед прослабил коню хомут, вынул из-за зубов удила. Тот сразу набросился на овсюг и черемицу. Можно подумать, что всю ночь не пасся. Волчья сыть, травяной мешок. Расстелив на краю телеги платок, они расставили на нём заткнутые газетными пробками бутылки с молоком, выкатили крутые, потресканные яйца. Заранее порезанное прошлогодне-жёлтое сало и чёрный липкий хлеб дед дополнил крупно полукружьями лука и горчицей в жестяной баночке из-под вазелина. А вот чтобы есть рыбу перед рыбалкой – нельзя и думать!
- Ну, внучки-паучки, налетай. Жуйте, не теряя времени, и айдать. Лучше пораньше на месте обустроиться. Запомнил, Олега: первую старицу переходите справа, около той черёмухи. Вторую прямо посередь, а последняя мелка, её в броднях везде возьмёте. Вон там, около борка, увидите выжженный молнией осокорь, а от него просека почти прямо и поведёт. Хитрого нет. Да и вы ж у меня ребята бравые, чай не в первый раз. Пущай моя Тонна погундосит, я прикрою. Бабское дело – ныть. А мужик лес знать должён, как дырки в своих карманах. Я вашими годами так же за грибом или клюквой сутками бродил, ночевал в балагане. Наберу белых – сушу, а моховиков сварю в соли. Потом же, когда шишковали, так в кедраче и вовсе неделями живали. Только на пользу для здоровья.
Олег уже бы и полетел, а Лёшка каждым куском давился. Сейчас дед развернётся, шлёпнет мерина вожжами и покатит домой. А они пойдут туда, … не знаю куда. Хотя чего уж там, «не знаю», – прямо в логово к Бабе-Яге. Добровольно.
- Ну, ни пуха вам. Значит, две ночи перетокуете и домой. Послезавтра к вечеру я тут буду. Леха, брата слушайся. Ничего не забыли? А червей? Тогда, покедова!
До свиданья, до свиданья,
До свиданья три раза.
И ещё раз до свиданья,
Разлюбезные глаза…

Старый осокорь огромным дуплом напоминал пустую, выжженную внутри бочку. Больше половины его ветвей засохли, остальные обвисли, мелколиственными косицами упираясь в пахнущие прелиной хвощи. Лёшка, как упал навзничь, так и лежал не шевелясь. Вокруг в кустах никогда не плодоносящей, залепленной паутиной смородины обиженно ныли голодные комары. Хотя, в общем-то, протоки прошли легче, чем думалось. И погода была просто на пять: ровный ветерок гнал редкие облачка, не давая особо спариться. Заодно сбивая в траву гнус. Но без накомарников всё равно бы их мошка заела. Как вот так хорошо лежать. Брезентовая мененгитка постепенно остывала, холодя от земли замокшую под рюкзаком спину. Олег пошёл разведать просеку, а он тут наслаждался покоем. Да, погода чудо. Во второй старице они спугнули двух огненно-рыжих ондатр. Осенью бы сюда. С мелкокалиберкой. У дяди Вани Селивандера-то есть.
Олег совсем одурел от восторга. Ломится через кусты, как лось. Так и сапоги порвать можно. Лёшка толчком вскочил навстречу, завалил за спину свой рюкзак, приготовил братов:
- Ну, чего там?
- Просеку хорошо видно. Есть немного мочажины, но не глубоко, пройдём. На, я посохи срубил, чтобы опираться. И выше голову, мой брат, ибо герои Валгаллы взирают на нас с завистью: «Вот едут Сигурд и Регин в пустынные горы к тропе, по которой Фафни ползал на водопой, и сказывают, что с тридцать локтей был тот камень, на котором лежал он у воды, когда пил».

На озеро они наткнулись совсем неожиданно. Под ногами захлюпала ржавая жижа, тальник проредел и склонившееся к горизонту покрасневшее солнце заиграло в огромном блюдце. Ничего себе «Малое»! А какое же тогда Большое? Берег, действительно, был ужас каким топким. Но справа на закосившейся ели спасительно рыжел застывшей живицей заруб. Дальше ещё один. Тяжело выдёргивая сапоги из липучей холодной грязи, они почавкали в обход: час огибать, не меньше, а ещё палатку ставить, сушняк собирать. Так что, едва ли до темна управятся. Рыбачить сегодня не будут – нужно бабкино подъесть, чего таскать-то.
Костерок на полянке перед входом в палатку развели небольшой. Навесили казанок, в кипящую воду сунули смородиновую зелень. Красота. Баба-Тонна положила им здоровенные куски картофельного с печёнкой пирога. И слипшиеся перемасленные блины. Сначала казалось, что всё сметётся за две минуты, но сытость наступила как-то неправильно рано, а за ней подкрались сонливость и безмыслие. Ну, чего уж, отмахали сегодня немало. Озеро потухло вместе с закатом и закурилось серой шёрсткой испарений. Надо же, за всё это время ни одного всплеска. Как масло. Значит действительно, кроме карася в нём ничего нет. Слева и справа от их мыска в зарослях зацветающей крушины равномерно потрескивали чирки. Совсем стемнело. В свете костра пару раз бесшумно крутанулась маленькая совка. Сполоснув кружки, Олег отправил Лёшку в палатку бить комаров, а сам уселся у костра перерисовывать карту.
Аккуратно застегнувшись, с помощью фонаря проверив швы и углы, Лёшка добил последнюю гнусавую тварь и лег на свою сторону. За брезентовой стенкой творилось что-то невообразимое: тысячи серых, белесых и рыжих насекомых, толкая друг друга, искали малейшую щель, чтобы ворваться в осаждаемое тепло, в котором так вкусно пахло пищей, необходимой для созревания миллионов яиц. Из которых, в свою очередь, вылупившиеся следующие тысячи тысяч будут атаковать всех без разбору позвоночных, чтобы жить, жить, жить. Зачем? В головах рюкзак, а у входа в ногах, около сапог лежал пугач. Олег со своим сторожил у костра. От кого? Кроме чирков, ни звука. В самом деле, а отчего в озере ничего не плещет?
«...В тридевятом царстве, тридесятом государстве, за огненною рекою, за чёрною горою, в дремучем лесу живет Баба-Яга»… «Подошёл Иван Царевич: стоит избушка Бабы-Яги, кругом двенадцать шестов, на одиннадцати шестах по человеческой голове, только один не занятый»… Зачем люди своим детям на ночь сказки читают? Так вот насмерть запоминаются.
Вечером баба Тонна прямо-таки изводилась: «Ну, куда вы, да, куда»? Как будто чуяла, что внуки врут про рыбалку. «А родители-то, чай ли, знают? Три дня в тайге, три дня. И чего? Отпустили? Вестимо, оне ж у вас безголовые, отродясь о детях не печалятся. И какая вам рыба? Она ж вся в Оби. А тут одне головастики». И так, охая и постанывая, всё подставляла на стол и подставляла. В конце концов, даже варёную свёклу зачем-то вывалила. Как будто её буряк кто-то, когда-то, кроме неё, ел. Дед аж в ладошки хлопнул: «Ты что, старая, боишься, что оне заблудятся? Хочешь, чтоб оне под кажным кустом дорогу метили, а потом по запаху возвращалися»? И хохотали все, кроме бабы Тонны, до слёз. И Лёшка укатывался. Прямо, как крупный заголовок в их районной газете: «Удобрений будет больше»!
«…на одиннадцати шестах по человеческой голове, только один не занятый»…
И чего там Олежек застрял? Шёл бы спать. Вдвоём-то не так страшно.

Мыс, вдававшийся в озеро, с обратного своего конца увалом, поросшим мелким ельником, уводил в глубину бескрайнего зыбучего болота. Тёмный елач посреди серебрящихся ив и тальников смотрелся холкой залёгшего неведомого зверя. Так как всё равно иного пути не представлялось, то, наскоро по холодному позавтракав, через хрустко-цепучую прошлогоднюю череду они двинулись в ельник, косо уводящий в неизвестность. Мёртвые нижние ветки, цепляясь, пружинили и с сухим треском отлетали в стороны. От их шума где-то впереди бежала семейка рябков. Цыплята, едва начавшие обрастать пёрышками на спине и крылышках, молотили ножками, не отставая от чуть подквахтывающей мамаши, но увал был узким, свернуть некуда, а страшные незнакомцы топали и трещали всё ближе и ближе. Наконец, мать подала сигнал, и малыши попадали кто куда, бездыханно замерев. А сама она, растопырив якобы сломанное крыло, демонстративно постанывая, свернула в кочкарник. Ага, будет за ней кто-то гоняться. Лёшка на секунду присел над мёртво лежащим под трёхлистником волчка серым с рыжими и чёрными пятнышками цыплёнком. Подождал. Прозрачное века чуть-чуть приспустилось, но тут же вновь схлопнулось. Ну-ну, артист. А вот гоголята просто убегали.

Через два часа стрелка расползлась и сравнялась с общим займищем. Леха заглянул в лицо Олегу: теперь-то куда? Пот под накомарником заливал глаза, щипал губы, а спина, подмышки и промежность давно уже липли и тёрлись. Они скинули рюкзаки, и, облокотясь на посошки, отдыхивались. Проклятая мошка всё время пробиралась под сетку и в рукава и выгрызала кусочки кожи даже на груди. А ведь вчера дед жирно подмазал им шляпы и запястья свежим дёгтем. Ничего-то она, тварь, не боится. И ветерок куда-то пропал. Осмотревшись, Олег прочертил путь по краю кочкарника, мимо зыбунной логатины, яро зеленевшей мелкой болотницей и рогозом по тонкой плёнке плавучего торфа. Кроме огромных, под грудь, кочек, край зыбуна отмечался редкой цепочкой почти лысых осинок и хилых кустиков ивняка. Значит, там есть, за что корешкам зацепиться. Но, всё равно, для начала необходимо было пробрести широкий ржавец. Двинули? Двинули. И неужели без цитаты из какой-нибудь саги? Олег первым шагнул в чёрно-маслянистую жидкость, пузырящуюся ржавчиной размытых железистых накоплений торфа. Ага, чуть выше колен. Он осторожно, протыкивая перед собой посошком, двинулся к кочкам. Лёшка сошёл за ним, но в стороне: по болоту нельзя идти след в след.

Ещё через два часа они увидели маленький плавучий островок. На нём, посреди открытой воды толклись несколько осинок, кустик краснотала и две разновеликие ёлки. Островок – это же здорово. Он, конечно, не настоящий, и под весом начнёт тонуть, но отдохнуть они успеют. Пришлось покинуть надёжный кочкарник и опять спускаться в воду. Оп-па! Торф под ногами тихо колыхнулся, зло причмокнув справа и слева фонтанчиками в невидимых окошках. Олег с силой побил посошком. Держит. А что колышется, так это знакомо. Они же с пацанами специально ходили раньше на таком зыбуне качаться. Взявшись за руки по кругу, человек десять начинали разом приседать и выпрямляться. Весело было. Сейчас, правда, не очень.
Лёшка полегче, торф на него почти не реагировал, но непрозрачная ледяная вода поднималась всё выше и выше. Вот-вот зальёт через раструбы. Шаг, шаг, ещё шаг. Почти и суша. Но именно в этот момент его посошок беспрепятственно унырнул в неведомую глубину. Окно! Лёшка вскрикнул, и с островка, несколько раз тяжело ударив широкими крыльями, взлетела сероспинная цапля. Закосив узкую, хохлатую голову, она не сразу набрала высоту, некоторое время неловко цепляя желтоватыми ногами воду. Но, наконец-то, поднялась, сложила тёмную шею и размашисто полетела: «крянк, крянк». От увиденного чуда страх пропал. Подумаешь, окно, можно и обойти.
Они лежали, вперемежку кусая остатки пирога и жёсткие солёные огурцы. Олег шевелил пальцами в сохнущих носках:
- А ты гнездо её ник