О проекте
Проза
Поэзия
Очерк
Эссе
Беседы
Критика
Литературоведение
Naif
Редакция
Авторы
Галерея
Архив 2005 г.
РуЖи
|
У черты
Подойдя к огромному мусорному контейнеру, стоящему на задворках нашего
дома, я увидела, что в нем копается, забравшись по приставленным друг на
друга ящикам, какая-то женщина. Стоя ко мне спиной, она старательно рылась в
хламе и отбросах. Я обычно не выбрасываю пустые бутылки из-под минералки и
пива, которым приноровилась мыть голову, а складываю их в целлофановый
мешок, который потом выставляю возле мусорки или отдаю какому-нибудь
собирателю посуды. Не видя лица женщины, не зная ее возраста и затрудняясь,
как к ней обратиться, окликаю:
— Дама! Дама!
«Дама», не прореагировавшая на мой первый оклик, при втором замерла в
наклоне, затем медленно распрямилась и повернула ко мне лицо, на котором
застыли настороженность и страх.
— Дама, Вы здесь бутылки собираете?
Женщина молчала, но к страху и настороженности добавилось еще и недоумение.
Она, видимо, промышляла не на своей территории и испугалась, что была
застигнута на месте «хозяйкой участка». Но, глядя на меня, не могла понять,
как ей себя вести и что отвечать:
— Да нет, ничего я здесь не собираю. Я тут кое-что выронила, потеряла. И ищу
просто. Свое ищу.
— Может, вы возьмете у меня бутылки? Если минуты две еще здесь пробудете, я
вынесу.
— Конечно, конечно, — она суетливо стала пробираться по проваливающемуся под
ногами мусору к краю, чтобы выбраться.
Я, честно говоря, опасалась, что она пойдет со мной, и мне неловко будет
оставить ее у подъезда, придется пойти с ней до квартиры:
— Не торопитесь, сейчас прямо сюда принесу.
Почти бегом, чтобы меня не догнала моя собеседница, направляюсь к дому.
Женщина, наверное, заметила, куда я ушла, и когда я вышла из подъезда, она
стояла около и очень обрадовалась, увидев меня.
— Вот, — протянула ей пакет.
— Благодарю Вас, — она взяла и замялась.
Я рассмотрела ее: грязная, оборванная, с заплывшим лицом, она, однако,
позаботилась о своей внешности: накрашенные морковной помадой губы и
подведенные брови. — Сразу видно, что вы в людях разбираетесь, — ей хотелось
поговорить, и она, стоя в своем рубище, держа рваную сумку, набитую чем-то,
и мой пакет с пустой посудой, стараясь соблюдать чувство собственного
достоинства, продолжала. — Я ведь медсестрой работала, так меня все больные
уважали, по имени—отчеству «Татьяна Ермолаевна» обращались. Когда это было…
Вот как Мишка Райкин с перестройкой своей нагрянул, то, спасайся, кто может,
от этой переделки, в которую загнал он нас. Я за мужем из Москвы в Баку
уехала, не женаты еще были, невестой отправилась. А он молодой инженер,
послали его. В горячие-то цеха не больно местные шли. Поженились, и сынок
через год родился. Квартиру дали. Мало-мальная, но своя. Закрепляли жильем
специалистов, чтобы не уезжали обратно. Чего хорошего в неродном краю да в
горячем цеху? А тут — квартира. В Москву с ребенком и ехать некуда: мои мама
с папой да братишка в комнате на общей кухне; у мужа тоже в двух комнатах и
отец с матерью, и бабушка, и брат. Да и меня там не то, что не любили, но
как бы ниже ставили, чем сына: у меня только училище, а у него — институт в
дипломе. Переберись мы к ним, так любую нашу размолвку они бы моей малой
образованностью объясняли. В гости и мы к ним, и они к нам часто бывали, и
все хорошо. Но вот чуть у нас спор какой, даже чем ребенка кормить, мне мать
его сразу: «Таня, Коля образованней тебя, он дипломированный специалист, он
в этом деле лучше понимает». Моя собеседница хрипло смеется: — Инженер
горячего цеха больше медсестры понимает, как дитя кормить, специалист. Так
что жили там, где квартиру дали. Задерживаю я Вас? — спохватывается женщина,
которой хочется выговориться, оправдать свое нынешнее положение. Мне
действительно было не до нее, но неловко прерывать такой разговор:
— Нет, нет, не задерживаете.
Женщина открыла мой пакет, увидела содержимое, обрадовалась.
— Да ведь тут на семь рублей бутылок! — Она смотрит на меня, и радостное
выражение лица меняется на смущенное, ее что-то волнует. — Сами бы пошли да
сдали, тут прямо за углом принимают, и идти-то столько же, что и до мусорки,
честное слово. Неловко, может, вам посуду сдавать? Так я сбегаю. Вы
постойте. Два рубля себе возьму, пять вам принесу, а? Постойте, я быстро, —
она загорелась идеей поделиться со мной выручкой от моих бутылок.
— Что Вы, не нужно.
— Ну, смотрите. А то мне неудобно даже. Вы такая милая женщина, а я будто
вас обманываю, такое у меня чувство. Тут приемка недалеко. Шуба у вас
красивая. Я тоже в мутоне хаживала, и на моих плечиках мех красовался, было
время. Да-а. Было время, теперь другое. Я вот будто и не живу. Как ровно
уснула и страшный сон вижу. Да все просыпу нет. Нет и нет… Да давайте я
сбегаю, принесу вам денег-то. Не хотите пять рублей, поровну поделим: вам 3
50 и мне 3 50. Как раз на буханку черного. А то еще тара у приемщика
кончится. Уж не сдашь тогда здесь, далеко идти придется. У меня и свои три
найденные есть.
— Хорошо, идите, я подожду.
— Обязательно подождите. Я сумку свою возле вас оставлю, вы ее постерегите,
— женщина опять смеется, — и на такое добро нынче охотники имеются. — Она
заговорщицки понижает голос. — Я мужу ботинки в вашем контейнере отыскала,
новые почти. Порадую, с подарком нагряну. Он приболел. Все время болеет.
Горячий цех здоровья не прибавляет. Он хворый, а я ему — подарок, как
маленькому. Мне баловать некого, кроме него. И ему некого, кроме меня. Он
мне то цветочков нарвет, то листьев кленовых по осени такой красивый букет
принес, залюбуешься. А как он мне цветочки первый раз принес, я вдруг себя
опять женщиной почувствовала. Помаду купила. Хотя и дошли мы уж до черты, а
удерживать себя у нее надо, не переступать. Люди мы ведь все-таки. Ну,
ждите, я мигом, — Татьяна Ермолаевна засеменила, смешно размахивая свободной
рукой.
Не прошло и пяти минут, как моя новая знакомая появилась, семеня и
размахивая руками:
— Вот ваши 3 50. Под расчет.
— Не нужно. Пойдемте ко мне, попьем чаю.
Женщина стояла остолбенело и смотрела на меня думая, вероятно, что
ослышалась.
— Пойдемте, у меня есть немного времени, вы согреетесь, а потом пойдете.
Она оглядывает себя, потом с виноватой улыбкой смотрит на меня:
— Сама-то я мытая, а вот одежка давно не стирана и руки испачкала уже уж за
сегодня.
— Ничего, ничего, пойдемте. Руки у меня помоете, — я открыла дверь подъезда
и пропускаю ее вперед. Она медленно, опустив голову, заходит, оборачивается:
— Дома-то вас не заругают за такую гостью?
— Не заругают, не стесняйтесь, Я дома одна.
Пока моя новая знакомая мылась в душе, что я ей предложила сделать, я
накрыла в гостиной стол для чаепития, достав гостевой сервиз, красиво
свернув салфетки.
— Ой, как в кино! — раскрасневшаяся гостья выходит из ванной с детской
восхищенностью смотрит на стол. — Как королеву принимаете! Зачем вы
хлопочите? Давно я, честно скажу, чаю за столом не пила. В своей квартире, в
Баку когда жили, почти каждое воскресенье к чаю пекла что-нибудь, как и у
мамы было заведено: то печенье, то пирожки, а то и торт. Если сама в доме
хозяйка, то чай как захочешь, так садись да пей. А коль без дома живешь, не
знаешь, где и когда горячего отхлебнешь. Нету у меня дома давно и не будет
уж никогда. В гробок и то в казенный положат (на глазах у собеседницы
слезы). Да если еще в гроб положат. А то, говорят, нас, бездомных, в общую
яму закапывают — вот и вся честь. И там вповалку лежи. Здесь хоть как-то
волен: встал да пошел, отдохнул от тесноты. А там придавят и сверху, и
снизу, и сбоку — не рыпнешься: лежи, как уложили, да помалкивай. Да-а.
Думала с сынком рядом лягу, придет срок. Место в оградке для нас с мужем
было. А вот как оно вышло. И на могилку уж не попасть нам, не то, что рядом
лечь. В армии погиб сын. Трагически. В хорошие еще времена. Гроб сам
командир части привез. Торжественно хоронили. С салютом. К праздникам из
части всегда поздравительные слали. Не забывали. Не вернешь сына почестями.
Но внимание хоть было. А сейчас и армию перестроили, вон, говорят, что там
творится. Боже сохрани сына потерять да еще забыту быть. О нас не забывали.
До последних времен, как началось все это, писали из части. Ну а начался
этот конец жизни-то, так не то, что других — себя люди позабывали. Я как раз
перед пенсией была, муж на пенсии по горячему стажу, но работал, просили
его, специалист редкий. А тут и завод встал, и пенсию не платят, и меня из
больницы поперли. «Убирайтесь в свою Россию, занимаете наши места, хватит,
попили нашей крови». Это мы-то крови попили? Муж из цеха своего не вылазил,
я на полторы ставки в больнице, не хватало персонала. Хирургической сестрой
была, а перед пенсией в процедурном работала, так все ко мне уколы ходили
делать. Внутривенные никто лучше меня не ставил: рука твердая, глаз острый,
сердце к больным лежало. И не то, что весь дом, чуть не весь район ко мне и
домой на уколы ходил, и к себе звал. Я без отказу. Бывало, устану, сил
никаких нет до стула подняться, а отказать не могу: думала, решат еще про
русских, что в помощи не спорые. Денег не брала. Да и не предлагал никто.
Так, помидорок парочку или рыбку дадут, и на том спасибо. И вот — крови у
них попили, убирайтесь. Никогда не узнаешь, что у них на уме. Говорит,
улыбается, «сестра», « дорогая», и вдруг — раз! Не угадаешь, чего и
дождешься за улыбкой да после улыбки ихней.
Я пошла на кухню и принесла солонку, подумав, что надо досолить салат.
Увидев этот маленький предмет, моя гостья ойкнула, потом уголки ее губ
задрожали:
— Солонка-то такая точно, как у нас дома была. Это ведь набор такой:
перечница еще и для горчицы, да? Надо же, солонку свою встретила. Нам
свекровь в подарок на обзаведенье привезла. Обзаводились, было время.
Обзаводились, планы на жизнь строили. А сейчас один план — дожить бы
поскорей до смерти. Ну и сейчас, пока живы, обзаводимся: где клеенку
подберешь, отмоешь, где ложку отроешь. Ваза даже есть, край отбитый, а так —
очень красивая ваза. В нее и ставлю цветочки, если муж приносит. Вазе что?
Главное, чтобы красивая была и воду держала. Ну а край отбитый — что за
беда? Воду до краев в вазу и не наливают, это же не рюмка. Я отколотую
сторону от глаз ставлю. Ну и не видно, красоты не портит. На Новый год
веточки еловые туда поставили — вот и у нас елка. Вот и мы с праздником. Как
народ на улицу вышел после курантов, как стали салюты пускать, я своего
потащила к общему веселью. Он стеснялся сначала: «Да нет, не пойду. Там все
наряженные, а мы что?» А я ему: «Они наряженные, а мы — ряженые. Будто мы
понарошку в лохмотьях, маскарад вроде». Ничего, вышли, от общего веселья и у
нас улыбки. Молодежь какая-то кричит: «Айдате, бабуля, дедуля, выпейте с
нами!» Да и шампанское нам наливают! Нисколько не вру: почти до краев
пластмассовые стаканчики налили, по конфетке дали закусить. Даже мой, и тот
прослезился, что нас не отогнали от праздника, а пригласили вместе
радоваться. Подумать только, солонка ну точь-в-точь как у нас была! А от
дома ничего, ни одной вещицы не осталось. Так мы из Баку этого выбирались,
так горемычно до Москвы добирались — не передать! С двумя сумочками в бег
пустились, и те по дороге отняли. А там фотографии, сыночек на них. Не
уберегли. И не глянуть бы уж было на него. Ладно, сообразила я, что у
мужнина брата должны быть, посылали мы ему. Две фотографии отыскались. Одну
не сберегла: в шалаше тогда жили, вдруг дождь ливанул. Все поплыло. Не
спохватились вовремя, а как спохватились, то размытую бумагу только и
спасли. А одна у меня в кармане отлежалась, цела. — Женщина достает из-за
пазухи фотографию, закутанную в целлофановый пакет. — Вот. Глядите. Вся
семья. — Она гордо протягивает карточку.
На ней трое счастливых людей: очень красивая Татьяна Ермолаевна, похожий на
актера Столярова мужчина и хорошенький мальчик лет пяти в бескозырке. Все
трое улыбаются.
— Вот тоже была и молодая, и красивая, и сынок еще при мне. Сейчас нет
сынка. Ни здоровья, ни красоты… Я вроде как я. А ничего от меня и нет.
Название только. Так вот в жизни бывает. У самой деточки-то есть?
— Нету.
— Молодая, конечно. Родишь еще. Да не одного рожай. У нас вот был один —
нарадоваться не могли. А не стало — наплакаться не можем. Все простить себе
не могу, что гитару ему не купили, как он просил. Мечтал он о гитаре.
Думали: будет с гитарой своей по подворотням бренькать, какая компания его
там подберет? От беды берегли. Не купили. А он, может быть, и не по
подворотням бы, а дома играл. Да через гитару в своей короткой жизни больше
бы радости имел. А вот видишь, родители, лишили его радости, не дали мечте
сбыться. Очень жалею об этом. Больно тоскливо оставаться одним на старости
лет. Когда сыночка не стало, говорю как-то своему, мол, не старые еще,
давай, родим. Он после раздумья мне: «Нет, Танюша, родить-то родим, а на
ноги поставить уже не поставим. В цеху своем здоровье потерял, нет надежды
на долгие лета. Вот и получится: ребенок нас по молодости своей обиходить не
сумеет, а мы его по старости нашей не обиходим». Ну а будь у нас двое деток,
к примеру, один бы и остался. Мы на свалке когда обитали, так те, у кого
дети при них, королями жили. Они же шустрые, дети-то, из-под носа у тебя
утащат, если что присмотрел. Замахнешься на него, а его и след простыл. Да
чем-нибудь в тебя еще кинет. Глаз у него молодой, в голову попадет, в другой
раз не пойдешь с ним воевать. Я тут стояла у ларьков, дожидалась, когда
мужики пиво допьют. И вот парень один поворачивается бутылку отдать, я и
обомлела — вылитый сынок мой, как в отпуск из армии приезжал: молодой, но
возмужалый уж. Стою, рот раскрыла. Он, наверное, подумал, чего уставилась на
него, дура старая. Я бутылку беру и еле говорю: «Спасибо, сынок». А ему,
поди, неприятно, что бомжиха его сынком называет. Отошла, встала да издалека
на него все смотрела. Друзья его заметили, смеются, ему чего-то говорят. Он
обернулся да на меня уж сердито глянул. А я глаз оторвать не могу: вот
сынок-то мой так же бы стоял с товарищами и пивка бы после работы выпил,
почему не выпить после работы?
— Может, Вы тоже пива выпьете?
— Ой, нет, спасибо. Разве что за компанию? Сами-то будете?
— Нет, я не пью.
— А чего тогда держите, если не пьете?
— Да я голову им мою.
— Пивом? Голову? — изумляется собеседница. — Дорогое мытье! Ну да коли купил
на свои деньги, так и делай с ним, что хочешь: кто в себя, а кто и на себя
льет. Кому как нравится. Я в прежней жизни тоже совсем не пила. Хоть и при
спирте всегда на работе, но никакого интереса к выпивке не было. А новая
жизнь началась, так честно скажу, выпиваю иногда. Да не выпиваю даже, а
допиваю, если кто в бутылке пиво оставит. Оно и сытное, и голод тупит.
Сытому и на морозе не так зябко. Ну а если сами не будете, то и я не буду. И
без того и тепло, и сытно. Сейчас вот хожу к ларькам, выглядываю парня того.
Может, опять увижу. Или работает здесь неподалеку, или случайно шел да
остановился. Все увидеть надеюсь. Да-а. Знаете, если бы не мужа брат, совсем
бы беда. Дай Бог ему здоровья. У меня тоже брат есть. Уехал Ташкент после
землетрясения восстанавливать, женился, остался. И тоже потерялись мы с ним
в перестройку эту. Так все перестроили, что если и уцелел кто живым — не
отыщешь никого. Писала ему, писала… Ни ответа, ни привета. А сейчас и меня
не разыщешь никак. Мне написать некуда. Нигде я не учтенная. Москва,
помойка, Татьяне Ермолаевне Ярыгиной. Вот тебе и адрес. А то, что я Татьяна
Ермолаевна Ярыгина, даже подтвердить нечем. — Собеседница понижает голос. —
Я без всяких документов живу. Ни у меня, ни у мужа бумажки никакой нету о
наших личностях. Отобрали. Из Баку как бежали, денег на билет не было.
Проводнику ложки да вилки серебряные отдали, на черный день берегли. Он нас
на третьей полке поместил с двумя нашими сумками — все, что за 30 лет
нажили, повезли в этих сумках. На границе заходят ихние в форме. Документы у
нас взяли на проверку, ушли. Мы ждем документы свои. Нет и нет. Мы к
проводнику. Он — не знаю ничего. Мы по вагонам искать — нету того, кто брал,
исчез. И что думаете? Поезд трогается, ход набирает, а с документами нашими
как в воду канули. Проводник нам: «Без документов не повезу. Ни билетов у
вас, ни бумаг. Стоп-кран сорвал, да и выпихнули нас сообща. Сумки наши
отобрали. Не поверите: стоим без денег, без документов, что на нас надето,
то и наше. И уж и от своих, и от них надо таиться, как преступники. До
Москвы, до брата мужниного, где пешком, где бегом, где подсадит кто — Христа
ради добирались. И подработать нигде нет никакой возможности: работы людям
самим не хватает, а денег тем более. Пока добрались, уж холод. Мы во что
попало одеты, как французы под Москвой, честное слово. Брат приютил. До
тепла у него жили. Но приютить-то приютил, а навсегда поселиться мы у него
не можем, там своя семья: он с женой да теща, да сын с невесткой, да двое
внуков, а комнат три. Мы старались не мешать (уйдем чуть свет, придем
поздно), но все равно обузой себя чувствовали. И с работой у нас никак не
получается, и пенсию не оформишь без документов. Сунулись их
восстанавливать. Брат с нами пошел в паспортный стол. Он подполковник в
отставке, форму надел для солидности. Кто мы такие, откуда прибыли, как
бумаг лишились — все подробно рассказали. Нам говорят, ждите, мол, ответа,
запрос пошлем. А пока перебиваемся работой, где можем. Муж то мел, то
сторожил в магазинах. Денег не давали, а так, из продуктов к продаже
негодных что-нибудь. Я бы могла медсестрой в больницу или детсад. Но туда
без паспорта кто возьмет? Ходила уколы делала по квартирам. И тоже Христа
ради делаешь: у кого деньги есть, ко мне не обратится, а кто ко мне
обращается, так будь у меня деньги — сама бы им на бедность подала:
старушечки больные да инвалиды беспомощные. Пошла было торговать на рынок, а
там одни земляки бывшие. Как мне на них после пережитого смотреть? Думала,
стерплюсь. Но хозяин и гнилье заставляет подсовывать, и весы подкрученные.
Не могу я людей обманывать! Выгнали меня. И слава Богу. Денег там тоже почти
не платили, а грехов бы накопила. Ни к чему мне под старость лет обману
учиться… Вот как-то лежим с мужем ночью, не спим (в комнате тещиной были
устроены, на полу спали), слышим, жена брата его ругает, что конца-краю
нашему поселению нет. Он ей о том, что документы нам надо справить, статус
беженцев, может, получим, время требуется. А она ворчит, что умрет скорее,
чем этого дождется. Ну мы с Колей решили на другой день подыскать себе
местечко. А уж знали, где народ бездомный обустраивается. Тепло настало, оно
легче. Шалашик соорудили да перебрались в него, чтобы не вносить раздор в
семью брата. Сказали ему, мол, нашли местечко хорошее. Только будем заходить
интересоваться, как с документами дела обстоят. Как-то приходим, а брат и
сообщает, что муж мой в розыске за убийство и разбой. С документами его
кто-то разбойничал, что ли? Как иначе? И приходили уже к брату с поисками
(мы ведь у него официально объявились). И так все обставлено, что муж убил,
ограбил, потому и сбежали мы из Баку. Ну мы и вправду бежать от брата:
докажешь разве кому, что мы невинные? Поди, и по моим бумагам такие дела
делались. Добрые люди что ли у нас их отняли? Те месяцы, что до Москвы
добирались, мы же все крадучись, не на выставлении. В кино вон показывают
допросы: где были такого-то числа во столько-то? А мы счет дням потеряли,
где и когда были. И подтвердить некому нашу невинность, что мы в это время
за кусок хлеба огород копали или через лес напрямки пробирались, а не
душегубствовали. Так что надежды последней лишись документы справить, пенсию
оформить, угол какой-нибудь беженский получить. Вот вам убийцы и грабители!
Нас самих ограбили да чуть не убили. В Баку как все завертелось,
перебивались мы кое-как, думали, образуется все: там могилка сына, как
бросишь? Да и к кому ехать? А отношение уже было — лишний раз на улицу не
высунешься. И соседи, главное, не то что помочь, а как с цепи сорвались.
Однажды ночью спим с мужем на балконе, жарко. Вдруг слышим страшный крик.
Петр Семенович, еще один русский у нас на пятом этаже жил, старик, ногу на
производстве оторвало: «Ироды окаянные, чё делаете, ироды?!» Потом: а-а!!! И
шмяк! Мимо балкона что-то пролетело и об асфальт. Я вскочила, вверх, вниз
смотрю: на асфальте что-то лежит, а с балкона Петра Семеновича (он один жил)
три головы свесились, смотрят. Кинулась к телефону, в милицию звоню. Они
по-русски говорить отказываются. Я по-азербайджански давно выучилась, но не
чистый конечно разговор. А со мной все равно говорить не стали. Только утром
приехала милиция. Ей соседи сообщают, мол, старик из ума выжил, сам
выбросился. Дверь не вскрыта, никто, мол, к нему не входил. Я вышла и
объясняю, что так и так: и кричал, и головы с балкона свешивались, и из
подъезда потом никто не выбегал и по подъезду не топали, стало быть, свои,
соседи, и скинули, своим и открыл. Как на меня накинулись: «Клеветники,
сколько лет нашу кровь пили, теперь вот гадости говорите». А квартиру
убитого вскоре заняли соседи, у которых все документы на нее оказались
доверительные. Чего бы Петр Семенович стал им квартиру свою отдавать? У него
племянники в Рязани жили, собирались его забирать, да не успели. Ужас нас
обуял, что и с нами чего-нибудь такое же сотворят. Мы на втором этаже, не
расшибемся. Но что-нибудь сделают. Муж когда уходил добывать кое-что,
наказывал даже соседям не открывать. Как-то звонят, смотрю в глазок, там
Фатима, соседка, в руках два шашлыка держит. Спрашиваю, чего нужно.
Отвечает, что шашлыки в благодарность принесла. Я ей уколы накануне делала,
прописали, я три недели и колола. Открыла. Она заходит, а дверь прикрывает
только. Говорю, мол, чего дверь не закрываешь? А она: на минуту, мол, пойду
сейчас. Вдруг дверь распахивается и муж с братом ее врываются. У одного нож
в руке. «Давай, — говорят, — золото!» Какое золото, Бог с вами? А кольцо
обручальное на руке, крестик на цепочке. Цепочку сорвали, руку крутят,
кольцо стаскивают. Оно не снимается. Они грозят — палец отрежем. Затащили в
ванную, намылили руку, стянули кольцо, чуть не оторвали палец. А Фатима
говорит: «Давай запонки золотые, которые сыну покупала. Они у тебя, я знаю».
Бог ты мой! Как сын в армии был, мы ему запонки купили на возвращение, на
свадьбу. Похвастала я тогда перед соседкой. Сколько лет прошло, а она
помнит. Хранила я их как память. «Нету, — говорю, — продали давно». Так
перерыли все, в банке с мукой обнаружили. Муку на пол высыпали, а там и
запонки. Еще требуют переписать на них квартиру. А это же верная смерть!
Только они этой бумагой завладеют — сразу убьют. Я им, что без мужа
недействительно будет, муж — квартиросъемщик. Они по-своему между собой
совещаются, что надо мужа подождать, потом все и обделать. А пока следить,
чтобы я никуда не делась. Ушли. Кинулась я звонить подружке из больницы. Она
у базара жила, а мой муж на базаре и промышлял: кому подметет, кому
поднесет, кому починит. Попросила, чтобы позвонил он мне, а домой не шел.
Сама стала сумки собирать. Документы, фотографии, одежду кое-какую, хорошую
обменяли давно на продукты. И еще серебро было дареное, о нем не знал никто,
на балконе хранили, вот и уцелело. Звонит муж от той подружки, велю ему у
нее оставаться. Ее попросила к моему дому с обратной стороны подойти, не со
стороны подъезда. Спустила на простынях свои сумки, она их взяла, унесла. А
я налегке из квартиры выхожу. Фатима, видимо, у глазка дежурила: дверь тоже
открывает, проход мне загораживает, не пропускает. Я ей говорю, что позвали
ребенку уколы делать, в одном платьишке иду, ни документов, ни денег, куда
убегу такая? А если что с ребенком тем случится, тебе от его родных не
поздоровится. Обыскала меня, даже трусы ощупала, отпустила. Переночевали мы
с мужем у подружки, на другой день на поезд. Отдали проводнику ложки-вилки
наши, поехали. 30 лет отработали двое, а все нажитое — две сумки повезли, да
и те не отстояли. Такие вот мы кровопийцы. Да, знаете, Вам скажу, — Татьяна
Ермолаевна хитро улыбается, словно вспоминая о чем-то хорошем, переходит на
шепот. — Фатиму-то я здесь в Москве встретила. Да! Посчиталась с ней
немножко. Ходила я работу искала: в магазинах, палатках спрашиваешь, не
нужно ли помыть, подмести. И вот в магазине одном продавщица немолодая уже
говорит, чтобы я здесь не искалась работы: хозяйка злая, за все штрафует,
кричит, обзывается. Отработаешь, а на кусок хлеба даже не получишь.
Разговорились, оказывается, хозяйка эта тоже из Баку, Рузана, беженка.
Квартиру получила по статусу своему, подъемные. Да, видимо, хорошо их
поднимают, этих беженцев: и магазин купила, и дачу, и машину. И вся родня ее
в Москве так же хорошо обстроена. Они вот, мол, все поднятые за какие-то
заслуги на наши деньги, а мы все опущенные неизвестно за что на своей земле
живучи. Да вдруг встрепенулась, мол, говорить больше нельзя, хозяйка
приехала. Смотрю, а это Фатима собственной персоной. Важная такая. Я ей:
«Здорово, Фатима». Она аж подскочила, с лица спала поначалу. А потом мне: «Я
вас не знаю, никакая я не Фатима». Вон оно как. Азербайджанка из Баку —
беженка в Москве. От кого бежала? Не от нас ли с мужем? Ограбили, так и
знай, квартиру нашу прибрали, и беженка Рузана оказалась. Чудеса! В кабинет
своем она скрылась. Я вышла, спряталась и жду, когда она опять появится.
Смотрю, брат ее на машине подъехал. Вызвала, видимо, не знала, как быть.
Ушла я. Потом у продавщицы этой поболее выведала. Мол, армянкой из Баку
представляется. Ну и являюсь к ней в кабинет. «Что, — спрашиваю, — в
Христианство обратилась, в Рузану крестилась?» Она мне нагло так: «Ничего не
докажешь, у меня все документы справленные. Кто тебе поверит, оборванка? И
мужа, и тебя приходили искали. Так что, если вы объявитесь — вас сразу в
тюрьму. Я в Москве больше прав имею, чем ты. Вот так!» «Верно», — говорю. —
Да и ушла. О чем с ней разговаривать? Рассказала я у себя на свалке об этом.
А там много таких, как мы, горе мыкают: кто из Казахстана, кто из Армении,
кто из Грузии. Запаслись мы бензином (каюсь, из бензобаков в машинах ночью
сливали), пошли к тому магазину да и подпалили его. — Моя собеседница
смеется. — Дочиста сгорел. Потом, говорят, даже по телевизору об этом
говорили. Догадалась, конечно, Фатима, чьими это руками. А что она сделает?
Ей совсем не нужно, чтобы докопались, кто да за что. Да и здесь убить меня
не такая пара пустяков, как в Баку.
Зазвонил телефон, я пошла разговаривать, а когда вернулась, моя гостья уже
стояла одетая в коридоре. Посуда, из которой мы пили чай и если, была
помыта.
— Посидите еще, куда вы торопитесь?
— Все, спасибо. Пора и честь знать. И так много у вас времени отняла.
— Да посидите.
— Нет, муж больной лежит. Надо и покормить, и обогреть. Сама и в сыте и в
тепле, а он в холоде да голоде там. Мы сейчас с ним на двоих огромный дом
имеем. Как баре живем. Нашли заброшенный дом, все накрепко заколочено. А нам
парни, что под землей лазят…
— Диггеры?
— Не знаю, может, и дригеры, ход указали. Тайком лазим. И хорошо. Другие не
знают, а то бы понабились, опять шум да драки, опять милиция бы нас выперла.
А так одни мы. Выложили костровище кирпичом. Обогреваемся.
Я собрала со стола гостинцы, взяла солонку, положила все в пакет и подала
своей гостье.
— Спасибо, не нужно. Хотя возьму. Побалую больного. А солонку поставлю к нам
на ящик — вот и будто мы дома, и солонка наша на столе. Спаси вас, Господи.
Это мне вас Бог послал. Я третьего дня в церкви была, свечку сынку ставила,
с батюшкой разговаривала. Он мне: «За грехи наши и наказание нам». Да не
столько у меня грехов, чтобы так страдать. Посты, конечно, не соблюдала.
Зато сейчас вот одни посты, все время пост да голодание. Говорят, голодом
лечат. Не верю я. Мы вон с мужем последние годы все голодом да полуголодом,
а оба больнющие, хворь за хворью. Бывает, и оскоромишься объедочком мясным,
да не часто. Голод не тетка, выбирать не приходится: рыбку бы выбросили, ну
и рыбкой попиталась бы и пост бы соблюла. А так, что найдешь, то и съешь,
хоть пост, хоть не пост. Молитвенник мне батюшка дал. Читала молитвы все три
дня. И вот Вас у мусорки встретила. А где мне еще хорошего человека
встретить? Я все у мусорки да на мусорке. Но Бог повсюду своих посланцев
имеет. Вы не смейтесь. Вы и сами не знаете, что Вас Бог послал. Нам и знать
не велено, как нами Господь распорядится. А Вы не бойтесь, никогда я Вас
ничем не побеспокою. И Вы меня не выручайте больше, если увидите, ни
хлебушком, ни рубликом. А то обленюсь я, обнадеюсь, что можно что-то без
труда получить. Нам лениться да поблажек себе давать никак нельзя. Только на
себя и надежда. Будьте здоровы. Спаси Бог, что мной не побрезговали,
по-человечески обошлись, — Татьяна Ермолаевна кланяется и уходит.
…Пару раз я видела ее стоящей у пивных ларьков и тоскливо глядящей на пьющих
мужчин. Если бы я не знала ее историю, то так же, как и другие, подумала бы,
что это опустившаяся бомжиха мучается с похмелья и ждет пустые бутылки или
остатки пива. Но я-то знала, что это исстрадавшаяся женщина-мать стоит в
надежде увидеть парня, так похожего на ее сына, который навсегда остался для
нее молодым.
Написать
отзыв
Не забудьте указывать
автора и название обсуждаемого материала! |
