О проекте
Проза
Поэзия
Очерк
Эссе
Беседы
Критика
Литературоведение
Naif
Редакция
Авторы
Галерея
Архив 2004 года
РуЖи
|
Митька-Ручей
Рассказ
Не был рябым Митька, а был сильно веснушчатым и конопатым. До рыжести. А
звали Митьку — Ручей. Ручьи любил, значит. В детстве я так дружил с Митькой,
что врозь мы никуда и не ходили — только вместе. Рыбачить, летом, вместе. На
лыжах, зимой, вместе. И в школе учились вместе.
Дожди на Урале шумные, настоящие — с горячими железными грозами, затяжные.
Две недели — вода. Две недели — солнце. Струи большие, ласковые. Ручей
прибежит под окошко, махнет рукой, — и мы на размытой дороге строим запруды,
окапываем омута, соединяем их в сказочные каналы и плотины. Газетные
кораблики пускаем по руслам пузыристых речушек и озер, рожденных широким
июльским ливнем.
С хлебом в деревне плохо, а газет навалом. У председателя — пачка. У
бригадира — пачка. Даже у колхозной доярки Фроси — газета, приклеенная к
стене чулана, а на газете — Сталин. Ест Фрося в чулане, пьет чай — смотрит
на вождя. Так ей, писала в Москве о Фросе «Правда», не только доить коров
уютнее, но и жить легче. Пусть коровы не читали Сталина, но уж, наверняка,
животные слышали о нем...
А Митька-Ручей странностями отличается. Зазовет меня в лес, далеко, далеко,
и давай показывать тайные родники: под скалой — родник, под дубом — родник,
под холмом — родник. Пробует Митька-Ручей на собственный вкус каждый родник,
удивляется: — В этом вода медная, в этом вода серебряная, в этом вода
золотая! — Митька читает разные мудрые книжки о суше, о морях, о недрах,
скрытых от человека.
Сильнее других Митька любил серебряный родник. Серебряный родник, тонкий и
сверкающий, прятался в скале. В ней он набирал силы, удали и, пробуравливая
серый гранит, звенел: «Ребята, я с вами!»..
Это — Митька фантазировал, угощая меня пригоршнями холодной воды из
серебряного родника. Чуть закружится голова иль заболит живот от щавеля или
желудей, — к роднику. Митька вылечит. Хлеб у деревни забирали, мясо
забирали, масло забирали, шерсть забирали, яйца забирали, картошку забирали,
а родники забрать не могли. Пей и лечись, сколько угодно!..
Вместо куриных яиц мы с Митькой-Ручьем ели сарычиные, иногда — утиные.
Вместо хлеба — репейные оладьи. Тяжело, правда, ешь их, а все равно есть
хочешь. Зато газету Сталина печатали. Высокий, военный. Суровый, и вдаль
глядит... В грядущее, объяснял Митька. Ну, вымерла наполовину наша деревня.
В основном — инвалиды войны. Возмущались: «Гитлер не добил, а Сталин голодом
доканчивает!..»
Теперь мы деревню жалеем. Даже вчера по телевидению о кулаках вспомнили —
хвалили, слушать больно: честные, здоровые, опрятные, уничтожены в Сибири и
на Колыме! А я размышлял: если жива еще Фрося, доярка, не менее честная, чем
кулаки, что она о себе и о нас думает?..
Но тогда нам было не до Фроси и не до кулаков. Деревня вымирала, а
строительство развивалось. Вся страна, как восклицала «Правда», сплошная
стройка. Нахлынули строители и в нашу деревню. По вечерам патефон играл
вальсы, непривычно модно одетые девушки и парни, в туфлях и ботинках,
танцевали у школы на траве. Звенело счастье:
Широка страна моя родная,
Много в ней лесов, полей и рек,
Я другой такой страны не знаю,
Где так вольно дышит человек,
И припев:
Я другой такой страны не знаю,
Где так вольно дышит человек!..
Голос — могучий, не как у Кобзона, заезженно-гостевой и круглый. Да, натощак
счастье усваивалось надежнее. Слушаешь — и есть хочется. Слушаешь — и гроб с
очередным покойником втаскиваешь на гору, на кладбище, помогаешь нести
старшим, измученным войною, едва затихшей, и щами из крапивы с щавелем. Но
никто не смел сказать об этой нужде никому. Никто. Петь, пожалуйста, пой, но
говорить — нет: страна строится, из военной разрухи выбираемся!..
Митька-Ручей был мечтательным человеком. Летом, в июле, мы убегали с ним на
припеки, на солнечные склоны гор, и ели крупную красную клубнику. В траве
огненные ягоды зовуще горели, похожие на круглые тяжелые яшмовые шарики,
насаженные на стебли и приподнятые кем-то над зеленою малахитовой травою.
Митька рассуждал: «Все в земле есть, все. Алмазы и золото, яшма и хрусталь,
медь и серебро, гранит и железо. А в морях — киты и акулы, в реках — осетры
и крокодилы, а в наших горных омутках — форели и налимчики: ты его за хвост,
а он под плиту нырь!..»
Митька-Ручей торопился расти и опытом запасаться. Мечтал выучиться на
конструктора и соорудить огромный крылатый корабль с большущими трюмами и
водить его. Летят, гладь — холмы, холмы или, глядь — болота мазутные,
нефтяные, бензином воняют. Митька подруливает, включает насосы: мусор
заглатывает один трюм, а горючечную жижу заглатывает другой трюм. Митька
приборами уравновешивает на обе стороны корабля груз, нажимает кнопку и,
взбодренная электрической скоростью, машина, санитар природы, царит и
музыкально бибикает в небе.
За краем земли, рассказывал Митька-Ручей, имеется бездна, на дне обитают
черти со сломанными рогами и отрубленными хвостами. Бабушка втолковала
Митьке: черти, существа наглые и вредные, мутят воду, пожирают цветы,
убивают морозом всходы пшеницы по весне, напускают на людей голод и вьюгу,
вздувают на базаре и в магазинах цены на картошку и кефир. Бог и ломает,
время от времени, им рога и укорачивает хвосты, дабы не зазнавались и не
забывали про кару за гадости.
Я же сообщал Ручью свою тайну: желание начитаться книг и потом сочинять
новые. Митька слушал меня и удивлялся: — Зачем тебе новые книги, когда и
старых не прочитать — накопилось? Земля круглая и голова у человека круглая,
пояснял он мне, значит, луна и солнце под них сработаны — тоже круглые. И
море — круглое. Вода, молекулы, круглые, атомы круглые, иначе бы ручей не
катился по камешкам.
— И клубника круглая, точно? Иная продолговатая, но круглая!..
— Ну, ну! — восклицал Митька-ручей. Горизонт окружный, небосвод окружный, а
сердце какое круглое, сложи две ладошки, получишь сердце! — И Митька-Ручей
довольно зажмуривался, на обогретой скале, где мы надолго располагались,
вытянувшись на спинах и шевеля босыми ступнями.
Лучи солнца гладили наши лица, облупляли носы и уши, щекотали ноздри и
пытались разомкнуть сжатые плотно ресницы. Митька-Ручей дорисовывал
воображением свой огромный летающий корабль. Зубы у Митьки-Ручья редкие, а
между двумя, передними, верхними, — щелка, и Ручей шепелявит потому: «Шижу я
в капитанской каюте и шитаю рашштояние, ужлы, до Штамбула, жабегает помошник:
— Товарищ командир, шудно на якорь не вштает!»
И Митька-Ручей показывал мне, как он пришвартовывает летающий корабль в
порту Стамбула и запрашивает по рации: «Где у ваш мусор, мешающий расти
цветам и дышать ребятишкам?..» Митька убеждал меня: — Бабушка шнает место в
тайге, далеко, далеко, где древние родники шивы и шдоровы, зимою
аворашиваются в снешное одеяло, а вешною за шолнышком текут и шветы за собою
приводят!
Рыжий, конопатый, прочный и картавый, он улыбался доверчиво и неотразимо:
сразу понятно — лесной, щедрый, сельский философ и будущий труженик на
земле. Когда Митька шагал спокойно по улице, собаки из дворов направлялись
за ним, коты, поодаль от них, уважительно сопровождали Митьку-Ручья.
Настоящий хозяин.
Беда у Митьки-Ручья, конечно, известная: отец пьет водку, а, захмелев, бьет
посуду и на мать кидается с кулаками. Мать плачет, а Митька-Ручей мечтает
соорудить реющий корабль с пузатыми трюмами — чистить землю и пьяниц купать
в порту, а сушить на пляже, дабы на палубе, мокрые, не простывали...
Маленький конопатый конструктор, где ты ныне? Жив ли ты и здоров ли.
Отрезвел отец твой? Или и ты, измученный русским горем и нищетою, лечишь
кручину хмелем? Отцам нашим и дедам нашим не дали свободы и покоя, а нам
разве дадут? Бог не успевает ломать рога и хвосты укорачивать чертям
столичным.
В молодости надеждами и радостью живешь: не замечаешь, кто за тобою
наблюдает злобно, зачем наблюдает и собирается ли он помешать или ранить
душу твою. Это — в молодости. Но помнет тебя судьба, бока заболят, а сердце
заноет, наскорбится, натоскуется по доброте человеческой, отравленное
людским ядом и неблагодарностью — иначе ты посмотришь и на себя, и на
товарищество.
Посмотреть-то посмотришь, да решишь ли извечный вопрос: ну, зачем в нас
ревность к дарованию, ненависть к чужой славе, зависть к соседнему богатству
накапливается? Разве все даровитые — неправедники? А разве все известные —
подхалимы? И богатые, конечно, не все, не все — жулики, хотя богатство у нас
нормальным трудом не приумножить. Генерал, может быть, член Политбюро,
допустим, роскошью забаюканные, о лихом народе иззаботятся?
Вряд ли. Скинут с поста — заскулили, завиляли, заканючили и от инфаркта,
ретивые, угасли.
Но есть, много их, замкнувшихся на себе, притаившихся на собственном задании
— за тобою, за тобою, да прошмыгнуть, обогнав, на пороге тебя объегорив,
тенью твоею прослыв, а в рай или же в креслице более удобное прыгнуть и
засесть в нем, похваливая тебя, дурака неутомимого, разве мало подобных?
Горлом берут. Круто расшвыривают, продвигаясь в чины. Робко кивая и еще
робче подсюсюкивая, вылупляются из розовой скорлупы не сарычами, а
беркутами, тарантулами кусачими — под свечками вытянешься, а тебе
мерещилось: ты опытный и ты застрахованный достоинством и сдержанностью от
настигнувшего тебя жала. Чалдон.
Но и мечтательные храбрецы не увядают. Не все под каблуками у аферистов
оказываются: русский Сикорский Америку лайнерами воздушными снабдил, а
русский Шаляпин волжским рокочущим басом Европу завораживал, а Покрышкин
кровавых стервятников над русской замлею с неба обрушивал. Среди
мечтательных и отважных хитрецам неуютно.
Но Митька-Ручей лишь о России терзается. Расти торопится. А созреет и
защитить ее не постесняется, намертво встанет и прикажет: «Прекратите
заражать озера и реки русские! Прекратите уничтожать русский народ болезнями
и склокою!..» Митька-Ручей спасет Россию.
Митька отчаянным был и мечтательным парнем. Прибегает и кричит: — Пашли,
пашли! Там строители родник убивают! Наш, серебряный, убивают! Скорей пашли!..
Босоногие, мы промчались километров пять за деревню, взъерошенные и
ожесточенные, обомлели: где гордо мерцала скала, а под ней серебрился и
посверкивал родник, бетонные глыбы нагромождены. Грязные и щербатые, они
наползали и наползали, вися на тросах кранов, образуя цех № I, так нам
объяснил плакат, пригвожденный к стволу молоденькой зеленой сосенки...
Загрохотало. Но грохот — чужой, мертвый. Взрывники. Округу варварам под
завод подарили. Вот и гудит динамит. Митька-Ручей почесывает ободранные
ступни и колени. Почесывает и, потрясенный, жалуется: — Знаешь, выучусь и
разгромлю завод. Разгромлю! Ну, медный убили. Ну, золотой убили: А зачем же
они серебряный убивают? Он врачевательный был, понял?
Вскоре родители Митьки-Ручья переехали в город и Митьку увезли. На прощание
мы с ним попытались отыскать хотя бы след какого-нибудь знакомого родника,
но ничего не нашли.
Пыль седая клубилась.
Уже тогда мы наткнулись на сплошную бетонную стену. Зона. И предупреждение:
«Вход строго запрещен!» Возвращаясь, мы в знакомом овражке обнаружили
сочащийся из камня родничок. Митька просиял и наклонился. Он жадно пил, а
потом вытер губы и произнес: — Нет, горький. Слезами пахнет. Земля плачет...
Годы не бегут, как мы в детстве, и не летят, как Митькин корабль над землею,
годы мигают: мигнут, мигнут, мигнут и ты — седой. Седее уральского куста
сирени, белее сугроба уральского. И рыжий Митька, поди, в житейских метелях
заизморозил — белый сделался.
А тут еще и чернобыльская трагедия нас принакрыла. Одно черное крыло десятки
лет над Кыштымом, проклятое, трепещет, а другое ее черное крыло над Припятью
распласталось. Какому сарычу или беркуту с ней сравняться? Дохнет — пепел
черный по великой славянской равнине стелется. Черная смерть реет!..
И в Киеве мне легенду поведали — негромко и очень грустно.
В котле ядерном, реакторе, нейтронам тесно. Паника. Ахнет или не ахнет
повторная смерть? И мимо рабочих, мимо инженеров, мимо академиков седой
человек, в очках, в халате белом, в шапочке белой и в белых перчатках люк
отпер. Включил — и опустился. В ад направился. Один. Что-то быстро, быстро
заглушил в аду. Заглушил и на лифте поднялся на волю.
А за воротами атомной станции запнулся. Успел и умолк. Ядерный смерч в
реакторе пронзил его. В Киеве мне и поведали: крупный ученый погиб, Ручей...
Красивое имя, да?
1990
Написать
отзыв
Не забудьте указывать
автора и название обсуждаемого материала! |
