О проекте
Проза
Поэзия
Очерк
Эссе
Беседы
Критика
Литературоведение
Naif
Редакция
Авторы
Галерея
Архив 2005 г.
РуЖи
|
Неопалимая Таисия
Запоздалый рассказ
Я слышал о ней давно, с раннего детства. Иногда в разговорах взрослых
всплывали глухие воспоминания о ней, являлось ее таинственное имя –Таисия.
Все казалось будничным и до предела ясным, несмотря на необычность и
трагичность происходившего.
В конце февраля 1943 года немцы под натиском наших войск оставляли кубанскую
станицу Старонижестеблиевскую. Распутица была столь сильной, что вся дорога
на станицу Красноармейскую (Полтавскую) была запружена завязшими в
смолянистой грязи немецкими машинами с награбленным добром. Казалось, сама
земля сопротивлялась и поглощала в себе непрошеных гостей. Все
трудоспособное население станицы было брошено немцами на расчистку дороги.
Вокруг этих машин шастали, отгоняемые охранниками, голодные станичные
мальчишки, надеясь хоть чем-то поживиться. В этих работах по расчистке
дороги участвовала и моя мама, тогда еще молоденькая девушка Поля Гарькуша…
Однажды, как говорила молва, девушки Тая Троян и Галя Степура, возвращаясь с
этих работ, якобы что-то взяли из немецкой машины. Дальше говорили почему-то
только о Тае, хотя девушки были вдвоем. Видимо, она была зачинщицей. Немцы
дознались о похищении, забрали девушек, вывезли их за станицу, на ферму, и
там жестоко замучив, сожгли…
Слушая эти рассказы, я уже тогда удивлялся тому, что мученическая смерть
девушек как бы оправдывалась станичниками: мол украли что-то там, вот и
поплатились за это. Ничего героического, мол, в их гибели не было…
Но если голодные дети что-то и взяли из этих, застрявших в грязи машин, то
взяли из того, что вывозилось с Кубани, что было награблено захватчиками.
Как же тут можно было говорить о нравственности? Ведь эти военного времени
дети никогда, за всю свою короткую жизнь не ели досыта. Родились они в хаосе
гражданской войны, потом были коллективизация и расказачивание, высылка
людей на Урал, потом страшный голод тридцать третьего года, в котором они
далеко не все уцелели, потом началась война… Если изголодавшиеся дети что-то
и взяли из немецких машин, это было уже не воровством, а протестом…
В этих рассказах о Тае меня смущало то странное ощущение, которое можно было
бы назвать провинциализмом. Сводилось оно к тому расхожему представлению,
что здесь, в родной станице ничего настоящего никогда быть не может и все
значимое происходит только где-то далеко, но только не на родной земле. Ну
какие, мол, у нас тут могли быть партизаны? Ушли люди в горы, угнали с собой
скот, который поели, там отсиживаясь, а потом, когда немцы ушли, спустились
с гор победителями. Вот и все партизаны… А девушки погибли чуть ли не по
своей глупости. А то, что свершила Тая, смертью своей, оказалось почему-то
не замеченным. Но коли не замечено главное, это и вызывало обывательские
пересуды незаслуженные и оскорбительные. И мне было нестерпимо больно и за
партизан и за погибших девушек. Ведь самой смертью своей Тая и ее подруга
уже оправданы вне зависимости от того, свершили ли они что-то героическое
или нет.
Эта боль долго таилась в душе безответной. Но поскольку всякая мысль и
всякое чувство, запавшие в сознание и душу, имеют свое развитие, так и эта
боль через многие годы неожиданно для меня самого проснулась. То ли для
этого не хватало до поры веского повода, то ли что-то переменилось в жизни и
уяснилось, что с неправдой жить далее невозможно, что не могут и далее
оставаться поругаемы безвинные души, подвиг совершившие Тая Троян и Галя
Степура.
Впервые о гибели девушек Таи Троян и Гали Степуры рассказал в районной
газете местный журналист, их одноклассник, по странному стечению
обстоятельств тоже Троян – Антон Карпович – тридцать пять лет назад. Он
хорошо знал девушек, знал обстоятельства их гибели. И все же то, что он о
них написал, было неправдой, вызывало иронию, а не сострадание станичников.
Присочинил, как он сам сознался мне через тридцать пять лет…
В этом его сочинительстве не было злого умысла. Скорее это было продиктовано
теми нравами, которые тогда преобладали. Воспитанный в трудное советское
время, он, как видно, не обладал тем духовным стоицизмом, который позволил
бы ему добраться до истины. Ведь истиной почиталось то, что соответствовало
той или иной установке. И далеко не каждый находил в себе силы эту установку
преодолеть. Он не преодолел. И его можно если не извинить, то понять.
Согласно же этой установке героическое понималось не иначе как прямое боевое
действие, а безвинная гибель считалась напрасной. А потому журналисту
казалось, что присочиняя Тае партизанство, прятание оружия, порчу вражеской
техники, он тем самым оправдывает ее гибель, возвышает ее, придает ей
героический облик в целях разумеется воспитательных, в назидание и поучение
новым поколениям. Самое удивительное состояло в том, что он до такой степени
был в плену этих представлений, что не заметил того, что Тая действительно
совершила подвиг и ничего присочинять не следовало, так как это искажало ее
подвиг и на долгие годы гасило память о ней, ибо неправды во благо не
бывает…
Традиционного рассказа о героизме девушки в годы войны, увы, не получается.
Все в нашей истории и судьбе так хитроумно закручено, что надо разбираться
не столько в самих событиях, никакой тайны не представляющих, сколько в
самосознании, в представлениях, которые и привели к тому, что светлые имена
погибших девушек оказались забытыми. Как же так, с досадой думалось мне,
прошло уже более шестидесяти лет и не нашлось человека, который защитил бы
их. И от кого? Ладно бы уж только от насильников иноземных, но ведь и от
своих, вроде бы пекущихся о них. Какая-то чертовщина получается.
Но вот спустя более шестидесяти лет, когда, казалось, уже никто не принуждал
к неправде, другой местный журналист, даже считающий себя писателем, Николай
Ивеншев, снова пишет неправду о безответной Тае Троян.
Дело в том, что в условиях всеобщего падения культуры в районах стали
выпускать свои самодеятельные книги. Изготовленные на скорую руку, но
красочно оформленные, отчего они не становились лучше, то есть правдивее.
Выпустила такую книгу и администрация Красноармейского района - «Самостоянье».
Какие там редакторы и рецензенты; что автор сляпал спешно, то и запущено в
типографию, чтобы к юбилею первых станиц поспело. Невольно думалось: какой
бес толкал его под руку, почему он, незадачливый, продолжил дело, начатое
захватчиками, убивая теперь память о девушках?.. Ведь сказано: не бойтесь,
убивающих тело, души же не могущих убить, а бойтесь более того, кто может и
душу и тело погубить в геенне…
Оказывается, для нового уничижения погибших девушек были свои «причины».
Человек, о них написавший, почитался писателем, о чем и документик
соответствующий имел, но был человеком довольно странным. О, это так хорошо
знакомое на Руси племя нигилистов и циников! Как следствия духовной
растерянности и интеллектуальной немощи. Каким-то, только им свойственным
чутьем, они улавливают все лишь самое экстравагантное, из ряда вон
выходящее, выбивающееся из традиции и нормы, представляющее собой
исключение, а не правило. Истина их нисколько не интересует, да в глубине
души они убеждены, что ее нет на свете, а те, кто ее проповедует, просто
притворяется… Их напрасно обличать, увещевать и убеждать. Ко всему они
глухи, оставаясь верными своим случайным верованиям. Не трясите их за плечи,
не кричите им в уши прописные истины, на которых стоит мир человеческий, они
все равно посмотрят на вас как на недоумков, чего-то в этой жизни
непонимающих. Тут и таится природа того российского самоедства, которое уже
давно опустошает души несчастных, терзает и изъедает народное тело, как
раковая опухоль. Они не подозревают, что причина их несчастий таится в них
самих. Причины они видят в мире внешнем, который они и дерзают постоянно
переделывать.
У этого журналиста-писателя случилось несчастье. Прости Господи, напоминать
о нем, тем более укорять им. Его сын – студент покончил жизнь самоубийством.
Но когда отец-нигилист прилюдно, похваляется тем, что давал своему дитяти
читать экстравагантные книги, от которых его бедный ум и не устоял,
теряешься в догадках: неужто, он действительно не понимает своей вины в
трагической судьбе сына? Такой вот журналист сына родного не пощадивший во
имя своих странных писаний и взялся судить о Тае в то время, когда
наконец-то наступило время защитить ее от иноземных и своих насильников.
Удивительно и то, что во время сочинительства этой неправды о Тае журналист
приехал ко мне в станицу, вроде бы для консультации. И я естественно
направил его к людям, знавшим Таю, к ее сестрам Зое Романовне и Валентине
Романовне, проживающим в станице, уже стареньким, но все еще негодующим, что
об их сестре во все послевоенные годы пишется неправда. Приехал без всякого
удивления тем, что я, живущий в Москве, знаю о ее сестрах, а он, вроде бы
местный, этого не знает… Ну да ладно уж. Но сестер Таи он так и не посетил,
а отправился сочинять свою брехню. Тая его не особенно интересовала, его
интересовала книга, которую надо было делать быстро, не особенно заботясь о
том, что и как будет в ней написано… Такие вот проросли на кубанской земле,
как бурьян на заброшенных полях, «писатели»…
Итак, по Ивеншеву, Тая – партизанка и подпольщица, курочащая лопатой
застрявшую в грязи вражескую технику. Принимает от друга на хранение и
прячет пистолеты. И тут нагрянули с обыском немцы и полицаи. Что делать?
Конечно, по всем канонам детективного жанра, пистолеты опускаются в ведро с
молоком и в миски с тюрей. Ничего не нашедший полицай, возжелал испить
молока. И тогда - вот она главная интрига – Тая озабочена тем, как налить
ему в чашку молока, чтобы не звякнули в ведре пистолеты… Видимо, здесь
должны замереть в сострадании к ней наши сердца. Но они не замирают, так как
ничего подобного не было.
И все же немцы почему-то забирают Таю, так старательно исполнившую все
хитрости конспирации. А потом – и ее подругу Галю, которая почему-то
настойчиво называется Милей, словно этого нельзя было уточнить у сестер…
Сестер же в этих писаниях более всего возмутило это ведро молока.
- Боже мой, - говорит мне Зоя Романовна, - да немцы у нас все выгребли, а
молока этого мы годами не видели…
На самом деле Тая и Галя, возвращаясь с работ по расчистке дороги и увидев
легковую машину, взяли из нее какие-то документы, папки с картами и планами
и принесли все это домой.
Мама Таи, Пелагея Игнатьевна, увидев такие трофеи, только всплеснула руками:
- Что вы наделали! А ну быстро – все это в печь…
Папки тут же были сожжены. Только успели перемешать пепел, как в хату
нагрянул эсэсовский офицер в сопровождении станичных парней – Петра Монако,
Ивана Нечхая и Алексея Косогора.
Оказалось, что эти ребята были пойманы немцами со сливочным маслом, взятым
из машины. Но немцев больше интересовало не масло, а пропавшие документы.
Взятое девушками было столь важным, что немцы тут же учинили расследование и
поиск. Если бы девушки взяли только продукты, такого жесткого расследования
не последовало бы. Зоя Романовна вспоминает:
- Да мы рады были бы, если бы она взяла что-то из продуктов. Но никакого
гостинчика она нам не принесла, а принесла эти папки…
Задержанных парней допросили, и они указали на девушек – Таю Троян и Галю
Степуру. В сопровождении их эсэсовский офицер и нагрянул в хату с намерением
расстрелять всю семью. Но в их хате квартировал другой немецкий офицер,
который вступился за семью. Из перебранки немецких офицеров было ясно, что
квартировавший в их хате офицер сказал эсэсовцу, что если девушка в чем-то
виновата, разбирайся с ней, а семью расстреливать не позволю.
Пока офицеры спорили, Тая попыталась было скрыться, но ее задержали и не
выпустили из хаты свои же парни – Иван Нечхай и Петро Монако. Офицер –
эсэсовец арестовал Таю и в сопровождении парней пошел к Гале Степуре,
задержал и ее.
Когда уводили Таю, ее сестра Валя бежала следом, прося о пощаде, пока офицер
не пригрозил ей.
На следующий день она пошла на ферму искать сестру. Но там были уже какие-то
другие немцы. Один из них набросился на нее: «Партизанен?» Вынул пистолет и
хотел было ее уже застрелить.
- Не партизан я, а сестру ищу, - взмолилась Валя. Тогда немцы сказали ей,
что сестры тут нет, так как всех увезли в Германию.
И как он меня там не застрелил я, и до сих пор не знаю, - вспоминает
Валентина Романовна.
Когда немцы отступили, Таю нашли на ферме обгоревшей. Опознали ее по
алюминиевому гребешку, остаткам косы и одежды…
- А накануне, - вспоминает Валентина Романовна, - маме приснился сон, будто
Тая приходит домой и вся какая-то черная. Так оно и вышло. Немцы сожгли ее…
За Таей пошли мать и сестра Валя, соседи Паша Барлов и Полина. Немцы хотя и
отступили, но их самолеты еще налетали на ферму, обстреливая ее. Попали под
этот обстрел и они. Таю завернули в какое-то одеяльце. Соседи их бросили и
ушли домой. Полина Игнатьевна и Валя понесли ее в станицу вдвоем. Навстречу
попалась телега с двумя нашими солдатами, которые спросили, что они несут.
- Дочку немцы убили, - ответила мать.
Сердобольные солдаты дали им какие-то носилочки, чтобы легче было им нести
свою скорбную ношу. Принесли Таю домой и в том же одеяльце похоронили.
Нищета и разорение были такие, что не было даже дощечек для гроба…
Тая могла избежать своей скорбной участи, если бы не осталась в станице. До
войны, после школы-семилетки, она работала дояркой. Когда противник подходил
к Кубани, скот эвакуировали. Но тот гурт, который сопровождала и Тая, под
Краснодаром разбомбили немецкие самолеты, и девушки вернулись в станицу. Она
без слез не могла вспоминать картины бомбежки – рев самолетов, взрывы,
пулеметные очереди и рев обезумевшего скота…
Сестра Таи Валентина Романовна все еще сокрушается:
- Пока меня носили ноги, я постоянно ходила на ее могилку. Цветочки сажала.
А теперь не могу, ноги болят. Никому теперь наша Тая не нужна.
- А где же могила? – спросил я у Зои Романовны.
- Здесь, рядом. Теперь это огород моей соседки Инны Федоровны Ларионовой.
На огороде соседки, по улице Кисловодской, 35 в станице
Старонижестеблиевской стоит одинокая темная, траурная туя. Под ней и
находится могила Таи. Лишь эта туя стережет ее вечный покой. Могила без
креста, но не из каких-то соображений, а потому, что как-то неестественно
чтобы на огороде находился кладбищенский крест.
И все же странно, что Тая покоится не на кладбище, не со станичниками
своими, а отдельно, словно в чем-то пред ними провинилась. За что же ей
выпала столь несправедливая участь? Не потому ли что никто внятно не
рассказал о том, за что она приняла смертную муку…
О могиле Таи знает лишь хозяйка огорода, да ее сестры. Сюда не приходят с
цветами школьники в День Победы. Сюда заросла тропа лебедой, амброзией и
людским беспамятством.
Есть факты жизни поразительные, даже мистические. Во всяком случае,
разумом непостижимые. Зоя Романовна дала мне фотографии своей сестры Таи.
Среди них была и эта довоенная фотография, на которой Тая еще - школьница с
косичками. Примечательна фотография тем, что на ней Тая изображена в
виньетке. А виньетка сделана в виде пламени. Фотограф, вырезавший такую
виньетку, видимо, хотел подчеркнуть горение молодого сердца, а вышло
поразительное пророчество. Может быть, он хотел даже, изобразить древесный
листик, а вышло пламя…
Такие мистические совпадения происходят, как правило, с людьми
необыкновенными: поэтами и героями, то есть обладающими большей, чем обычно,
силой духа.
Я узнал, что до войны в станице был фотограф Иван Щурий. По всей видимости,
эту «художественную» фотографию делал он. Тут действительно сказалась
какая-то мистическая закономерность, разумом непостижимая. И он, сам этого
не подозревая, заглянул в будущее, куда смертным заглядывать заказано… Или,
затаившись, предрекал девушке-комсомолке геенну огненную? Дело в том, что
Иван Щурий, когда в станицу пришли немцы, пошел им в услужение, став вдруг
священником открывшегося храма…
Фотография эта уже пожелтела. Лицо Таи обрамлено языками пламени задолго до
ее гибели. Остается оно таковым и теперь – горящее и несгорающее лицо
неопалимой Таисии…
По дороге из Стеблиевской на станицу Полтавскую слева от трассы, и теперь
еще можно увидеть заброшенные, полуразрушенные, белеющие сквозь бурьян
корпуса фермы, разоренной теперь уже не иноземными захватчиками, а иными
темными силами, и без оружия железного.
Покинутая людьми ферма производит впечатление зловещее. Туда есть бетонная
дорога, есть огромные бетонные своды корпусов, но пустых, со свистящим
степным ветром. Не сразу и понятно, какая сила опустошила эту ферму, словно
какой-то враг незримый и полуденный побывал здесь, словно пронеслось здесь
некое моровое поветрие. Откуда такой разор? Не потому ли и разор, что
отринутой оказалась душа человеческая во имя бедных, призрачных земных
выгод?..
А на окраине фермы прячется в бурьяне сохранившийся с войны дзот, слепо
смотрящий на дорогу бельмом-бойницей. Бесполезный и уже не нужный, никакого
врага теперь не сдерживающий, ибо враг, похоже, уже пробрался в родные
пределы, беспощадно опустошая их…
Здесь, шестьдесят лет назад были замучены и сожжены девушки Тая Троян и Галя
Степура. Где-то здесь, среди ядовитой зеленой амброзии и покоится Галя. Она
была сиротой, заботиться о ее погребении в разоренной станице было некому.
Да и нашли ее поздно, только в мае, когда ее обгорелое тело поросло молодой
сочной травой. Здесь ее кто-то и прикопал, никак не обозначив могилы. Никто
об этом уже не помнит. Да и могло ли быть иначе, если не упомнили даже ее
имени…
Теперь по трассе мимо заброшенной фермы бесстрастно снуют машины. Ни люди,
ни кубанские вольные ветра не рассказывают о когда-то происшедшей тут
трагедии, о погибших здесь девушках, без которых и эта их родная окраинная
станица, и большая Родина остаются неполными…
Написать
отзыв
Не забудьте указывать
автора и название обсуждаемого материала! |
