№ 08'06

Владимир Никонов

На сайте В Сети

НОВОСТИ ДОМЕНА

ГОСТЕВАЯ КНИГА

XPOHOС

Русское поле:

Бельские просторы

МОЛОКО

РУССКАЯ ЖИЗНЬ

ПОДЪЕМ

СЛОВО

ВЕСТНИК МСПС

"ПОЛДЕНЬ"

ПОДВИГ

СИБИРСКИЕ ОГНИ

Общество друзей Гайто Газданова

Энциклопедия творчества А.Платонова

Мемориальная страница Павла Флоренского

Страница Вадима Кожинова

Владимир Никонов

РАССКАЗЫ ИЗ ИНДИГИРСКОГО РЮКЗАКА

Светлой памяти моего прекрасного сына Артема

Лирическое предисловие

Бывает так: внезапно всплывет в памяти давно забытый эпизод, совершенно будничный, обыкновенный, повседневный.
Блеск речной заводи в вечерних лучах как расплавленное серебро.
Быстрый взгляд юной девочки, которая поправила прическу и стрельнула большими глазами.
Шумное застолье молодых мужиков, переполненных дерзкой уверенностью в своей силе, а еще в том — какие бы опасности ни ждали впереди, уж его-то костлявая старуха с косой непременно обойдет стороной.
Ветки кустарника в зарослях, качающиеся вслед за зверем; самого зверя и увидеть-то не успел, только его след: где-то хрустнуло, и ветки шелестят.
Рокот камней в горной реке после дождей, неумолчный и непостижимый, как вечный двигатель.
Ослепительное апрельское сияние заснеженных гор, когда поток лучей с ярко-голубого неба сталкивается со своим отражением от склонов, и золотистый свет зависает над вершинами.
Острое ощущение беспричинного счастья, смешанное с таким же острым запахом кожи новенького седла и горячего лошадиного пота. И всего лишь оттого, что смотришь на синие цепи далеких гор с безвестного перевала, вознесшись сюда на мохнатом якутском «мустанге» и ощутив в своих жилах частицу монгольской крови.
Нескончаемый дождь, стучащий по крыше палатки то звонким барабаном, то бесчисленными крохотными копытцами, дающий сладкую истому отдыха от смертной усталости ежедневных маршрутов.
И вдруг от этой забытой будничности начинает щемить и щемить, потому что все это вспыхнуло в памяти так ярко, будто было вчера. А было не вчера, а двадцать лет назад, и вспомнишь, что было в тот день, и где это было, и над чем так громко и беззаботно смеялись те мужики, и какого цвета глаза той девочки.
И накатывает острое и запоздалое понимание, что сверкающая вода в реке дороже любого серебра, и те жизнерадостные мужики не все разминулись с костлявой старухой, и как хорошо, что тот зверь ушел от выстрела, и рокот камней в реке — волнующая прекрасная симфония. И ничто из этого не повторится. Даже если произойдет нечто похожее, все будет по-другому, потому что сам ты уже другой.
От этой внезапной грусти очень хочется жить, потому что и сегодняшняя будничность тоже когда-нибудь вернется в неожиданно ярких снах. И тогда снова остро захочется жить.

РЕКИ И ГОРЫ
В музее Всероссийского геологического института (ВСЕГЕИ), что второе столетие занимает внушительный особняк на Среднем проспекте Васильевского острова Санкт-Петербурга, среди минеральных уникумов со всего света стоит диковинный экспонат. Внешне он похож на крыло гигантской стрекозы длиной в добрую сажень. Это окно из церкви ныне забытого Богом и людьми старинного городка Зашиверск на Индигирке. Более чудесных окон я никогда не видел. В потемневшую изящную раму искусно вживлены тонкие изогнутые прутья ивы — каркас для крепления крупных прозрачных пластин розовато-желтовато-белого мусковита, «московской слюды», как называли этот минерал в средние века западные европейцы. Ни единой щелочки в этом окне, которому, как и церквушке, которую оно некогда освещало, более трех веков. В 1927 году его в качестве музейного экспоната привез в Ленинград из далекого заброшенного города Сергей Владимирович Обручев — сын знаменитого ученого и фантаста, автора «Земли Санникова».
Когда-то этот обезлюдевший впоследствии городок, построенный ниже грозных индигирских порогов — «шивер», был оплотом русских владений в здешних краях. В зеленом луговом раздолье близ слияния Момы и Индигирки в добротных домах, частью сохранившихся доныне, до середины XIX века жили служилые люди, охотники на пушного зверя, кузнецы, купцы, учителя, священники, пока черная оспа не выкосила все население.
В 60-х годах ХХ века нашлись люди, кто не поленился разобрать эту церковь, пронумеровать каждое бревнышко и вывезти под Новосибирск. Цель была благая — в доступном для людей месте собрать вновь, как уникальный памятник казачьего деревянного зодчества на северо-востоке России. Как это обычно у нас бывает, хотели как лучше, а получилось как всегда. На разборку, нумерацию и вывоз сруба за тысячи километров из безлюдной глухомани средства нашлись, а как дело дошло до реставрации, то деньги иссякли. Так и осталась где-то гнить груда старых нумерованных бревен. Лучше бы уж стояла церковь где стояла…
Глядя на это музейное окно, достойное освещать, как говорят на Востоке, Дом Бога, помимо восхищения его необычайной красотой невольно возникает вопрос: а где нашли россияне триста с лишним лет назад столь прекрасную крупную слюду, неужели везли в такую даль с Маминских слюдяных рудников на Байкале? Не проще ли было бы каждую зиму вставлять в оконные проемы, по примеру якутов и эвенов, ледяные пластины, затертые по стыкам снегом с водой? Или они умели искать и находить такие камни лучше нас, нынешних геологов, прямо здесь, на полюсе холода? Находили ведь и мы пластины мусковита в скальных обрывах Индигирки чуть ниже устья Неры, но не столь крупные.
Однажды я срубил на дрова кривой невысокий ствол горной лиственницы, зацепившейся корнями за расщелину грунта между гигантскими ледниковыми глыбами гранита на правом склоне Индигирской долины, и с сожалением подумал: стоило ли рубить это деревце? Поразила необычайная агатовая тонкость годовых колец на срезе. Сохранив обрезок ствола, на досуге вооружился лупой, насчитал более трех сотен цикличных кольцевых пар и сбился со счета. Горные деревья растут очень медленно, и выходит, что деревце уже успело приподняться над неласковым мерзлым грунтом, когда внизу под этим склоном проплыли первые самодельные суденышки казачьих старшин Михаила Стадухина, Семена Дежнева, Ивана Реброва, Федота Попова по пути к ледовитым морям, на Колыму и еще дальше, «встречь солнца».
После казаков через юго-восточную часть Верхнеиндигирского района в 1786 году прошел в направлении Верхнеколымской крепости капитан Гаврила Сарычев, оставивший потомкам свое имя в названии мощного горного хребта между Индигиркой и Нерой. В 1823 году в обратном направлении, с Колымы через Оймякон, по дороге в Якутск проехали спутники Федора Врангеля — мичман Матюшкин и доктор Кибер, а в 1870 году, примерно тем же маршрутом, — топограф Афанасьев и астроном Нейман, участники экспедиции Майделя. Первым профессиональным геологом, увидевшим Индигирку, был Иван Дементьевич Черский, в 1891 году за полгода до своей смерти от неизлечимого в ту пору туберкулеза проехавший через истоки реки в Верхнеколымск.
В 1926 году Геологический Комитет ассигновал средства для экспедиции на Индигирку под руководством С.В. Обручева. Толчком для нее был пузырек с платиновым песком, принесенный в Якутскую контору Госбанка амнистированным белым офицером Николаевым. Кое-что из его показаний показалось похожим на правду. У Индигирки, в ее самой труднодоступной высокогорной части и впрямь есть большой левый приток Чибагалах, откуда якобы происходит эта платина. По словам поручика, скитаясь в верховьях этой реки после разгрома под Якутском отряда генерала Пепеляева, он увидел цепочку конусовидных гор. Здесь местный старый ламут (эвен) Никульчан показал своему русскому спутнику намытую им платину и продал шесть золотников (примерно 25 граммов) за табак, а затем и привел к обрыву террасы на одном из мелких ручьев — источнику платины. Для пробы Николаев со стариком промыли двести лотков (примерно 3—4 кубометра) галечника с террасы и добыли таким образом два золотника (золотник — старинная русская мера веса драгоценных металлов, 4,125 грамма) — очень приличное содержание для платины! Потом поручик еще купил некоторое количество драгоценного песка у эвенов.
Маршрутный дневник С.В. Обручева за 1926 год стоит прочитать как приключенческий роман. «Из всех рек, которые мне приходилось проплывать, Индигирка самая мрачная по своей мощи и стремительности». На исследователя произвели неизгладимое впечатление летние снежные шапки гор, необыкновенно быстрые подъемы воды во время паводков, когда река вздувается на глазах, рев и шипение бешеного потока, с силой бьющего в грозные скальные утесы, гребни валов на шиверах — перекатах реки через скопления крупных, словно ядра Царь-пушки, гранитных валунов, громадные террасы высотой до 400—500 метров. Все это шло вразрез с существовавшими тогда смутными представлениями о рельефе этого края.
Наконец сплав по реке в утлой лодчонке преградила гигантская зубчатая цепь гранитов. Там, где Индигирка с грохотом и кипением втиснулась в 75-километровую расщелину отвесных красно-серых склонов, геолог решил не рисковать. Он пошел на Чибагалах в обход на лошадях, мимо сверкающих на солнце ледников гранитного пика Чён, через прекрасные зеленые луга в верховьях Иньяли, через глубокое мрачное ущелье реки Мюреле. В этом гигантском каньоне между снежными вершинами гор ему пришлось испытать смесь благоговейного страха и восхищения перед пенящимися потоками зеленой воды, водопадами сбрасываемой со скальных склонов и грохочущей в узких расщелинах среди гигантских светлых глыб.
Добравшись с неимоверным трудом в заветную Чибагалахскую долину уже в середине сентября — начале зимы в индигирских горах, С.В. Обручев успел промыть в облюбованном им месте замерзающей реки три тонны галечников и не нашел ни одной крупинки «белого золота». В конце концов он решил, что поручик его обманул, выдав намытую где-нибудь на Вилюе платину за индигирскую. Не держа, впрочем, особого зла на офицера — ведь иначе не попасть бы ему в эти удивительные неизведанные края. Дожив до декабря в Оймяконе, приведя в порядок записи тяжелейшего маршрута, выменяв на своих лошадей меховую одежду, проведя астрономические определения координат, он на купленных здесь оленях двинулся в обратный путь — в шестидесятиградусный мороз, находя еще силы для геологических наблюдений.
Последующие геологические экспедиции вместо платины открыли на Верхней Индигирке сказочно богатый желтый металл, и про платину больше не вспоминали. К слову сказать, при проведении геологических съемок на рубеже 70—80-х годов в бассейне Чибагалаха открыт крупный массив ультраосновных магматических пород — теоретически материнских для платины, по составу очень похожих на уральские, корякские, колумбийские горные породы, питающие промышленные россыпи белого металла. Конечно, можно утешить себя, не везде, мол, Бог положил, а если все иначе: вдруг нарисованная от руки карта с профилями гор, елочками и крестиками оказалась слишком неточной, и Обручеву просто не повезло обнаружить место действительной находки?
Можно вспомнить и про повышенные концентрации платины, обнаруженные в 1990 году в моих собственных пробах в верховьях реки Момы в подобных же ультраосновных породах, и открытие в тот же год опытным геологом из Якутска Александром Васильевичем Коробициным весовых крупинок родия в шлихах в одном из ручьев Джелканской впадины, что в верховьях Неры. Так что платиновые металлы на Индигирке вполне возможны, и если их когда-нибудь найдут, то было бы справедливым назвать месторождение в честь поручика Николаева. Или, может быть, эвена Никульчана, приведшего поручика к террасе безвестного ручья, где можно намыть платину на простейшем промывочном приборе — дощатой «проходнушке», выстелив сукном ее днище для лучшего улова драгоценных крупинок.

НЕРА
Нера — крупный правый приток Индигирки протяженностью более 200 километров. Начинаясь от слияния трех рек — Делянкира, Худжаха и Тымтэя, она стремительным росчерком по дуге рассекает обширное плоскогорье, глубоко врезавшись в него долиной с почти отвесными стенками. Слева от нее высится громадина Нельканского хребта, справа, за широким мелкосопочником — отроги хребта Черского, в который упираются истоками крупные притоки Неры — реки Артык и Антагачан.
Начиная с Артыка и Хангаласа, многие притоки Неры золотоносны. Здесь найдено и добыто первое золото Индигирки, открыт первый прииск. В тридцатые годы прошлого века сюда на исходе сил и возможностей забирались с востока, со стороны Колымы, магаданские геологи, потом появились свои, местные. По следам геологов в долине Неры со стороны Сусумана была проложена дорога — северо-западное плечо знаменитой Колымской трассы.
В верховьях Неры активно работают юные геологические процессы. Здесь на разветвлении гигантских расколов земной коры, взломавших ее пару сотен миллионов лет назад и до сих пор не утративших подвижности, в 1971 году произошло восьмибалльное Артыкское землетрясение. К счастью, эпицентр сейсмической активности находится в безлюдной глухомани межгорной Джелканской впадины, и особого ущерба людям этот толчок не принес.
В устье реки, на 1042 километре Колымской трассы, стоит Усть-Нера, административный центр Оймяконского улуса Якутии, любому школьнику известного как полюс холода Северного полушария. Основана она в 1937 году дерзкой до авантюризма геологической экспедицией, прибывшей сюда на диковинном транспорте — гидросамолетах под началом Валентина Цареградского. К этому человеку, дожившему до недавних лет, у меня сложное отношение. Ближайший сподвижник великого русского геолога Юрия Александровича Билибина, участник его первых колымских экспедиций, многолетний руководитель геологической службы северо-востока страны, он очень органично вписался в безжалостные порядки Дальстроя — Управления строительства Дальнего Севера. В отличие от Билибина, который ушел из своего детища, когда оно из романтического сообщества первопроходцев превратилось в крупнейший филиал ГУЛАГа.
Усть-Нера — форпост цивилизации среди холодных скал. Здесь в окружении гранитных гольцов высотой за две тысячи метров во времена расцвета золотодобычи было создано многое из того, что необходимо для нормальной жизни — школы, кинотеатры, прекрасный спортивный комплекс, любительский театр, цирковая студия, молодежный центр, две конкурирующие между собой телестудии; на склоне Нельканского хребта построена вполне приличная горнолыжная база. Когда-то Усть-Нера магнитом затягивала на много лет неординарных людей, представляя собой маленький северный Брайтон Бич для внутренней эмиграции от скучной и пресной жизни в умеренных широтах. Без небоскребов и с шестидесятиградусными морозами зимой.
Здесь в разные годы работали будущие светила науки, директора головных отраслевых институтов, министры. Из приметных нынешнему поколению людей можно назвать секретаря Союза России и Белоруссии, в недавнем прошлом кремлевского «завхоза» Павла Бородина, когда-то начинавшего здесь карьеру завхозом в геологической экспедиции (многим, его тогда знавшим, он, наверное, так и остался памятен как Паша). Были времена, когда на местном стадионе играли в футбол отставные игроки из «Зенита» и других не худших клубов страны. Посмотреть на их игру люди приезжали из других районов, то есть за 500—600 километров. Секции бокса, баскетбола, тяжелой атлетики в местной ДЮСШ подолгу возглавляли спортсмены с известными именами. С началом лета в аэропорту ежегодно толпились ярко одетые бравые молодцы с альпинистским и туристическим снаряжением, со всех концов страны прилетавшие сюда для штурма пика Победы и других вершин хребта Черского.
Я до сих пор иногда пробуждаюсь с приятной мыслью — сейчас выйду на улицу и увижу привычное розовое сияние снежной шапки в первых лучах солнца на вершине Юрбе — гранитной громадины, возвышающейся над Усть-Нерой. Горестно слышать от знакомых, еще живущих там, что поселок постепенно хиреет.

ПОДВОДНАЯ ОХОТА
Есть на свете холодная красавица — стремительная якутская река Иньяли, крупный левый приток Индигирки, величественно несущий светлые струи своих кристальных вод среди мощных горных хребтов, на два километра вознесшихся над ее долиной. Летом 1990 года довелось мне попасть на эти безлюдные берега.
Лагерь наш стоял на правом притоке Иньяли — ручье Чалбы в восьми километрах выше устья. А на противоположной стороне Иньяли высится скальный утес, некогда ободранный долинным ледником гранитный холм, издалека привлекающий геологическое внимание желто-бурыми и вишнево-красными полосами измененных (возможно, оруденелых) пород, ярко полыхающими на полуденном солнце. И однажды я пошел вброд через реку, чтобы добраться до этих всполохов.
Погода для форсирования водной преграды была хуже не придумаешь. Несколько дней шел дождь, затихая ненадолго, лишь чтобы набраться новых сил. Перекаты на реке, обычно легко проходимые в раскатанных болотных сапогах, скрылись под потемневшей водой. Но времени на отсрочку не было — срок пребывания на Иньяли заканчивался, а шансов вернуться сюда еще раз у меня не было никаких. И я очертя голову решительно ринулся на другой берег. С трудом перебрался по пояс в воде. Наскоро вылив воду из сапог и обсушившись у тлеющего под дождем костерка, рванул к заветному обрыву. И там забыл про все на свете, завороженный мерцанием крупных серебристо-белых кристаллов арсенопирита в пологих кварцевых жилах, секущих гранитный склон снизу доверху, словно спину нагайкой. Арсенопирит — верный друг, товарищ и спутник рудного золота, и постепенно мой рюкзак наполнился доверху.
С трудом спустился с обрыва, подошел к месту переправы и только теперь почуял неладное: в азарте поисков не услышал, что изменилась тональность в шуме реки, из шуршания она перешла в угрожающий рокот ворочающихся по дну камней. Уровень воды заметно поднимался прямо на глазах. Видимо, склоны гор в верховьях реки и ее притоков уже пресытились влагой и начали сбрасывать ее в главное русло. Мысль о необходимости неделю ждать спада воды на мокром берегу, без продуктов, погрузив в тревогу оставленных на другом берегу своих соратников, была невыносимой. И я вошел в воду.
Сразу обнаружилось, что идти гораздо труднее, чем несколько часов назад. Из-под сапог стремительно вымывается песок, по лодыжкам больно бьют переворачивающиеся камни, норовя сбить с ног. Вода под напором хлещет в лицо, льется за шиворот. То и дело нужно увертываться от несущихся коряг. Весь расчет был на то, что тяжелый рюкзак с ружьем в придачу не даст потоку опрокинуть меня. Памятуя наставления правил ТБ, всем телом наваливаюсь на крепкий кол, упирая его вверх по течению. Медленно добрался до середины потока. И тут впервые стало по-настоящему страшно. Ровный рокот паводка вдруг сменился угрожающим гулом и рассерженным кошачьим шипением вспенившейся воды. Взглянув вверх по течению, увидел удивительное и пугающее в своей грозной красоте зрелище — поверхность реки вздулась явно различимым горбом, и этот вал стремительно и неотвратимо движется на меня. «Залповый сброс воды из боковых притоков» — успело мелькнуть в голове.
Через мгновение меня снесло с переката, подхватив, как перышко, вместе с двухпудовым грузом. После этого рациональное мышление куда-то исчезло, полностью уступив место инстинктам и рефлексам. Уже после, анализируя ход событий, сообразил, что подсознание подсказало единственный спасительный сценарий — использовать силу потока, как союзника, не дающего камнем пойти ко дну. Вместе с моими восхитительными образцами, собранными на той стороне.
Изо всех сил стараюсь выгребать и держать голову поверх кипящего потока. Времени обращать внимание на холод нет совершенно. Где-то в глубине утонувшего в рефлексах сознания мелькнула мысль: сейчас будет крутой поворот реки, и меня течением должно прижать к родному правому берегу.
Пару раз накрыло с головой, но не фатально. Наконец ноги зацепили камни на дне. Рывок вправо, несколько раз меня сбивает с ног, но берег уже совсем близко, и вот в полной обессиленности выползаю на четвереньках на спасительную сушу. Воистину Бог любит дураков и пьяниц — все обошлось.
Одновременно со спасением пришло ощущение жуткого холода. И вообще дискомфорта от мысли, что до лагеря с горячим чаем, растопленной печкой и теплым спальным мешком еще восемь километров. С двумя пудами мокрых камней на загривке.
И тут произошло настоящее чудо.
Иньяли и в ласковую погоду безлюдна, как льды Арктики, а уж в такую, когда хороший хозяин собаку из дому не выгонит… Тем не менее вдруг совершенно четко, громко и близко слышу мотор «КамАЗа». И это не галлюцинация — вот он выныривает из кустов, скрывающих старую грунтовую дорогу по берегу, и останавливается в двух шагах от человека, только что выползшего из взбесившегося потока. Но самое интересное, что в этой глухомани, где медведи и лоси встречаются чаще людей, прямо к финишу моего заплыва подъехал именно наш экспедиционный «КамАЗ», возвращаясь из дальнего угла района работ после почти столь же авантюрного, как и моя переправа, «автопробега» в поисках некогда разбросанных там буровых труб. Им повезло — самые опасные прижимы русла они успели проскочить по относительно малой воде. А здесь увидели необычную картину — из бурной реки вылезает до боли знакомый человек, первым делом снимает со спины пятизарядку и выливает из ствола воду. Начальник буровиков Коля Левшин, оценив обстановку, несколько разрядил ее ироничным вопросом: «Что, Володя, подводной охотой занимаешься?».
Дальше было уже веселее. Из канистры на кучу коряг, нанесенную предыдущим паводком, щедро плеснули солярки. У мигом заполыхавшего костра быстро пришло благостное чувство тепла и подсохшей одежды. А потом я легко убедил приехавших, что самое лучшее для них — переждать пик паводка у нас в лагере, где найдется и горячая еда, и выпивка по такому случаю, и душевный разговор заполночь, и ночлег в относительном уюте.

РУСАЛКА НА ОЛЬЧАНЕ
Напомнив о крутом нраве северных рек, память моя отматывает еще на несколько лет назад, возвращаясь к драматической переправе через Ольчан моего друга Пети Михайлова (память ему светлая).
Ольчан, в отличие от Иньяли, обжитая река. Здесь много лет кипит масштабная работа по добыче россыпного золота. И сама река, и ее притоки от борта до борта перепаханы бульдозерами ради десятков тонн золота, крупицами рассеянного по долинам. Здесь множество накатанных дорог, и никаких проблем с переправой через неглубокую реку нет. Но только не во время внезапных подъемов воды.
В июне 1982 года обычный «ЗИЛ-130» повез маленькую группу людей — Михайлова и двух студентов-практикантов к месту работы. Надо бы обождать: как раз в горах выпал снег с дождем, но заторопились — сезон уже начался.
Будь на месте водителя, третий день работавшего на Севере, его опытный коллега, скорее всего ничего особенного и не произошло бы. Бывалый знаток бездорожья просто не полез бы в паводковую воду, а если и полез, то задним ходом, не заливая двигатель, держа его в готовности при необходимости дать по газам и выскочить обратно. Этот же ничего этого не умел, рюхнулся под уклон в воду и заглох. Мужики по пояс в воде выбрались на берег, а студентку решили пожалеть — сиди, мол, в кабине, сейчас сходим в ближайшую старательскую артель за бульдозером и вытащим тебя вместе с машиной.
Пошел Петя на участок артели «Восток». Там отнеслись с пониманием, горный мастер распорядился снять бульдозер с работы (в разгар промсезона!) и двигать геологам на помощь. Пока тот доехал, обстановка стала совсем удручающей. Река вздулась вдвое по ширине, машина, вернее, то, что осталось от нее торчать над водой — верхний угол кузова, — превратилась в крохотный островок суши посреди бушующего потока, и на этом островке сидит насмерть перепуганная студентка. Как андерсеновская русалка на валуне в гавани Копенгагена, с белым, как мел, лицом. Петя, не долго думая, обвязался веревкой, закрепил ее конец на берегу и со второй попытки вплавь добрался до студентки, чтобы не паниковала в одиночестве. Пока бульдозерист размышлял, как ему половчее подобраться поближе к машине, не утопив и трактор, с реки донесся истерический девичий вопль: под напором воды «ЗИЛ» сдвинулся с места, и от крохотного островка осталось всего ничего.
Пете ничего не оставалось, как хватать студентку в охапку и прыгнуть с ней в воду. Помогла закрепленная на берегу веревка — за нее этих пловцов и вытащили через ревущую воду, как паром. Выбравшись на берег, мокрые и замерзшие бедолаги оглянулись на реку и без сил рухнули на землю. Машина еще сдвинулась, потом ее в долю секунды поставило на дыбы, несколько раз она кувыркнулась, мелькнув из-под воды колесами, и окончательно исчезла под водой.
Посадив полумертвую от холода и испуга студентку в кабину невостребованного бульдозера, мужчины пошагали своим ходом к ближайшему теплу. А помятую, как жестянка, машину вытащили только через неделю.

ГРАНИТЫ
Мало где на планете гранитов больше, чем на Верхней Индигирке. За столетия их изучения геологическая наука до сих пор терзается спорами о происхождении этих светлых и крепких пород. А по моему разумению, породы, объединенные под общим названием «граниты», разные, как люди.
У гранитов на северо-востоке Азии есть примечательная особенность. Они легче вмещающих их пород. Поэтому их способность к перемещению вверх не исчезла после застывания из расплава. Подобно льду, погруженному в воду, они до сих пор медленно «всплывают». И образуют тем самым впечатляющие горные массивы, а то и громадные хребты. Самый крупный гранитный массив на Индигирке, Чибагалахский, имеет размеры небольшого европейского государства. Высота гранитных гольцов обычно превышает две тысячи метров, до 2702 метров в Силяпском массиве. Выше их в Якутии только вулканические хребты.
Это вроде и немного, если сравнивать по абсолютной высоте с Приэльбрусьем. Но в горах значение имеет не только абсолютная высота, но и относительное превышение над ближайшей долиной, определяющее изрезанность и крутизну склонов и трудность подъема. Индигирские массивы с превышением до двух тысяч метров имеют вполне альпийский вид и в этом отношении сравнимы с кавказскими хребтами.
Чтобы увидеть гранитные громадины, здесь далеко ходить не нужно. Усть-Нера стоит в их окружении. Очень симпатичен Нельканский пик, острой пирамидой с зазубренными гранями закрывающий небо к югу от поселка. В первую же зиму моей жизни здесь я не устоял от соблазна в одиночку подняться на него, вооруженный массивным геологическим молотком вместо ледоруба.
Зимний подъем в северных горах труден вдвойне из-за глубокого снега, мороза за пятьдесят, разреженного воздуха, «стекающего» вниз подобно воде при вымораживании. Но в двадцать три года азарт обычно далеко опережает разум. Поднявшись уже к вечеру на вершину, совершенно не думая о возвращении в темноте, долго стоял, завороженный стылым мерцанием сиреневых гор в красной подсветке закатного декабрьского солнца, уже невидимого за зазубренным горизонтом. Отщелкав всю пленку в фотоаппарате, осторожно полез вниз.
На пути попался фирновый снежник — белый коридор утрамбованного до полульдистого состояния снега среди серых гранитных глыб. При безрассудной попытке пересечь его на склоне крутизной 45 градусов произошло то, что и должно было произойти. Нога (без всяких «кошек», за неимением таковых) поскользнулась, я упал на спину и заскользил вниз, мгновенно набирая скорость.
Мимо понеслись, сливаясь в размазанную серую тень, огромные камни, и впереди, за изломом снежника, поджидали такие же. Один из валунов вмерз в снежник, меня вынесло прямо на него. Нижний край валуна обрывался двухметровым уступом, с которого я полетел торпедой. В голове успело мелькнуть дурацкое сожаление о фотоаппарате с замечательными кадрами, который вряд ли уцелеет. Стремительное приближение скальных выходов побудило отчаянно извернуться и вогнать острый край молотка в фирн. Рывок, чуть не выдернувший кисти рук. Выдрав пласт плотного снега, вместе с ним сдвинулся еще на несколько метров. И замер. В голове шумело от ушибов, поэтому я не сразу заметил, что на ней нет шапки. Это открытие повергло в полное уныние. И тут заметил, как шапка, весело подпрыгивая, скачет вдогонку. Как отставший щенок за хозяином, только что не повизгивает. Успев придавить ее ногой, я несколько ободрился.
С предельной осторожностью отполз к краю снежника и полез вниз среди надежных каменных глыб. Спустившись к плоской арене ледникового цирка, снова испытал шок: на снегу между камнями пролег свежий след росомахи. Невольно подумалось, какой бы ей сейчас был праздник, не сумей я остановить падение.
Путь в сумерках к ближайшему зимовью пролег среди надменно-равнодушных скал, в безмолвии, нарушаемом лишь шуршанием снега, промерзшего до песчаной сухости, и «шепотом звезд» — шелестом выдыхаемого воздуха, мгновенно превращаемого в кристаллики льда. На фоне пережитого он показался прозаическим. После того полета здравого смысла как будто несколько прибавилось. Во всяком случае, мои одиночные зимние марш-броски по горам прекратились.
На левой стороне Индигирки к западу от Усть-Неры очень эффектна гранитная вершина с трудно произносимым названием Левый Ыт-Юрях, острый пик, рассеченный надвое глубоким провалом, различимым за десятки километров. Этот провал, облицованный гладкими гранитными плитами, отполированными ветрами и снегами, куда спокойно поместится многоэтажный дом, вероятно, след недавнего тектонического сброса — словно выбитый зуб скалы. Полностью снег на вершине никогда не сходит. В августе, когда в долинах идут дожди, здесь уже пуржит, накрывая свежей белизной прошлогодний снег. В массив глубоким каньоном врезан трог плейстоценового ледника, где сейчас течет ручей Талынья. Днище трога перегорожено валами морен, запрудившими ручей и превратившими его в цепочку синих озер. Самое большое и красивое, с белыми песчаными берегами в обрамлении отвесных скал, кем-то названо Нина. Наверное, та женщина, чье имя досталось озеру, того стоила. Попасть бы сюда в теплый солнечный день, да не одному… Мне же выпало пройти здесь в густом холодном тумане, настороженно озираясь на бесформенные клочья влажной ваты, зависшие над серой водой, за завесой которых впереди меня только что прошел медведь, оставив внушительные отпечатки на мокром песке. Что за нелегкая загнала этого мохнатого альпиниста в ущелье — для меня загадка.
Чуть поодаль исполинами громоздятся вершины Мус-хая (Ледяная гора по-якутски), Эбир-хая, пик Амундсена, Нюргун. Последняя, названная в честь былинного богатыря якутского эпоса, когда-то была рабочим местом для сотрудников ретрансляционной установки, передающей телесигнал в горняцкий поселок Предпорожний. Людей сюда вахтами доставляли вертолетом до поры, когда развитие телекоммуникаций позволило отказаться от такого экстремального сервиса. Возле вершины на маленькой площадке остался стоять добротный дом для персонала, однажды показавшийся галлюцинацией нашему геологу Валере Рождественскому. Поднимаясь на гору в маршруте со студентом-практикантом, до вершины он добрался вечером. Сил на обратный ночной спуск уже не было, и восходители морально приготовились к холодной ночевке среди скал и снега. И тут любопытный студент заглянул за выступ скалы и буднично сообщил, что тут стоит дом. В этом доме остался запас дров, поэтому ночлег показался усталым и замерзшим путникам уютным, как на вилле.
Будучи рассеянными на большей части Оймяконского района поодиночке и небольшими группами, в осевой части хребта Черского гранитные массивы сливаются в почти непрерывную цепь, получившую у геологов звучное название «Гирлянда колымских батолитов». На две тысячи километров протянулась эта грандиозная гирлянда, от правых притоков Колымы через Индигирку до правобережья Яны, где она по хребту Улахан-Сис резко сворачивает на восток, образуя гигантскую дугу, прекрасно различимую из космоса.
Геологами на Северо-Востоке граниты почитаемы не только за фотогеничные высокогорные ландшафты. К ним по-сыновьи доверчиво жмутся месторождения вольфрама, олова, серебра, золота, урана, проявления остро дефицитных лития, бериллия, редких земель.
На оценке одного из урановых объектов мне довелось работать — зацепил замерами радиометра в маршруте площадную радиоактивную аномалию. Позже я был приглашен в качестве гида-экскурсовода для работы здесь спецпартии из Якутска. Залежь расположена на отроге гранитного хребта, поэтому вертолет высадил нас прямо на водораздел. В задачу входило более точное оконтуривание аномалии и вскрытие ее канавой для опробования. Вскоре мы нашли подходящее в летнее время прибежище для ночлега в ста шагах от объекта работ — обвалившийся скальный останец, один из тех, что иглами торчат в небо на вершинах и склонах некоторых гранитных массивов. На Чукотке такие скальные изваяния называют «кекуры», в Якутии — «кигиляхи». Смысл один — каменные люди. Некоторые из скал и впрямь поразительно схожи с идолами острова Пасхи.
При обвале одна из плит скалы образовала подобие крупной пещеры. Натаскав туда веток кедрового стланика, согреваясь по ночам у костра посреди грота, на две недели мы превратились в пещерных людей. Небритые, загорев до черноты на палящем июльском солнце, мы, наверное, и впрямь мало чем отличались от троглодитов. Разве что наличием высокоточного спектрометра.
Самым утомительным занятием была проходка канавы в мерзлом щебне. Для этого приходилось спускаться в долину ближайшего ручья, поднимать сухие лиственничные стволы, жечь их для оттайки грунта на 30 — 40 сантиметров, выкапывать его, и опять по той же схеме. Подстегивало нарастающее возбуждение прибора с усилением треска счетчика после каждой углубки в землю. Наконец на коренных породах он слился в сплошную пулеметную дробь. Бороздовые пробы, отобранные из вскрытых пород, подтвердили урановую природу аномалии и вполне приличное содержание искомого металла. Я уж было собрался сверлить дырочку на пиджаке, но на дворе был 1987 год, в головах политиков страны вовсю гулял ветер общечеловеческих ценностей (я и сам хорошо отношусь к этим ценностям, но зачем же стулья ломать?). Разведка урана мгновенно превратилась в пережиток холодной войны, и на этом все кончилось.
Была все же некоторая личная польза от моей урановой эпопеи. Вопреки страхам обывателей, небольшая естественная радиация не только безвредна, но скорее наоборот — стимулятор биологических процессов. Довольно долго после житья в пещере я испытывал прилив всех сил.

НЕФРИТОВЫЙ КАНЬОН, ИЛИ О ПОЛЬЗЕ ТЕОРИИ
«Нет ничего практичнее хорошей теории», — метко подметил однажды один из бородатых основоположников непопулярного ныне марксизма. Однажды эта мудрость привела меня в одно из самых красивых мест на планете.
Есть на Индигирке речка Гербендя (Гырбынья в другой транскрипции эвенской топонимики), своим истоком упирающаяся в гранитный массив, вмещающий золотое оруденение необычного состава — богатое золото в сопровождении минералов и редких металлов. В 1971 году это рудное поле было описано в одной научной монографии, и к тексту приложена простенькая иллюстрация — мелкомасштабная схема геологического строения этого района. А на схеме в двадцати километрах к северу от золотоносных гранитов показана полоса другого гранитного массива, а на северном контакте последнего — тонкая струйка выхода ультраосновных пород — глубинных магматических посланцев из мантии Земли. Никаких комментариев в тексте по этому поводу не было, что и не удивительно. В момент издания этой монографии признание существования в северо-восточной Якутии подобных пород претило господствующим парадигмам передовой советской геологической науки, а усомниться в последних было почти столь же непростительно, как и в правильности «единственно верного» марксизма.
Мне эта картинка из книги попала на глаза в 1990 году, когда сомнения в непогрешимости постулатов уже стали признаком хорошего тона. Возможно, поэтому я тотчас поверил в реальность контакта гранитов с этими таинственными, еще вчера запретными породами. А мысли популярными в ту пору лихими газмановскими скакунами понеслись дальше: если есть граниты, прорывающие и согревающие своим горячим дыханием ультраосновные породы, то на выдохе флюидов из гранитной магмы возможно образование особых крупнокристаллических пород — пегматитов, а если в гранитах есть повышенное содержание бериллия, то в пегматитовых жилах, секущих ультраосновную толщу, превращенную под воздействием гранитов в слюдистую породу, можно найти изумруды. Примеры тому — на восточном склоне Урала, в Афганистане, Мозамбике и других очень немногочисленных местах Земли, где водятся эти чудесные минералы, не уступающие по цене алмазам. В гранитах Восточной Якутии повышенное и даже высокое количество бериллия — не редкость (хотя никто по сей день всерьез не озаботился проблемой открытия здесь месторождений этого стратегического металла), а пегматиты слагают многочисленные скальные утесы, украшающие берега Индигирки ниже Усть-Неры. Понимая, что обсуждать вслух эту идею — явный признак сумасбродства, я тихонько стал искать иной предлог попасть в эти края. Предлог нашелся — изучить золото-редкометальное оруденение, описанное в упомянутой монографии. И в начале сентября того же года я с группой своих сотрудников оказался в истоках Гербенди.
Отпахав верой и правдой на поисковой оценке золотого оруденения, получив в этом направлении вполне приличные результаты, за день до намеченного отлета я рванул на марафонскую дистанцию к заветному контакту, из суеверия (а может, и благоразумия) никому ничего не сказав о своих ожиданиях. Путь шел по загроможденной ледниковыми валунами и наледями долине мимо заброшенного концлагеря старой урановой разведки (мучительно хотелось взглянуть на этот памятник лагерного коммунизма, но осенний день короток, а дорога — долгая и тяжелая), между факельными багрово-оранжевыми всполохами скальных игл — останцов вулканических пород, измененных гидротермальными растворами (может быть, и золотоносными), сквозь глубокую расщелину реки, разрезавшей уходящий в небо гранитный хребет.
И вот за последним уступом уже угадывается исполинская расщелина лежащих на одной линии притоков Гербенди — след гигантского раскола земной коры. Еще шаг — и останавливаюсь, пораженный. Всяких красот успел навидаться, но здесь потерял дар речи.
Величественный каньон, зажатый между убеленной снегом гранитной громадиной справа и отвесной стеной голубовато-серых и зеленоватых мраморов слева. Особенно хорош мраморный обрыв — пятикилометровая эстакада вертикальных уступов высотой до 200 метров, украшенная светлыми готическими башнями и причудливыми изваяниями языческих идолов — замечательное место для натурных съемок «Властелина колец». Ошеломленные глаза скользят по колоннадам скальных останцов — «качающихся скал», как называют это чудо природы склонные к образным сравнениям американцы. Дно каньона перекрыто мощным горбом ледниковой морены. А в подножье мраморного уступа — склон, сложенный неведомыми породами. Только что их смочил осенний дождь, из-за туч вдруг пробилось солнце, и в косых лучах мокрые камни засветились жизнерадостным зеленым светом.
Усталость двадцатикилометрового, без единого перекура, марш-броска мгновенно уступает место азарту гончей, взявшей след. Рывок вверх по склону, к зеленому свету таинственных камней. В висках стучит бешеный барабан предчувствия профессиональной удачи.
Первое ощущение — разочарование. Нет никаких пегматитов, а значит, изумрудов тоже нет. Но как хороши глыбы камней цвета молодой листвы, с тонкими жилками белого кальцита, словно весенняя березовая роща. Красоту камня не портят, а дополняют стально-серые блестки магнетита и мелкие черные шлиры неясного минерального состава. Лихорадочно переворачиваю обломки пород, хрипло выдыхаю от восторга при виде полупрозрачных ярко-зеленых «льдистых» камней, тонкополосчатых темно-зеленых разностей с вихреватым рисунком — окаменевшая фотография бурного моря раннего палеозоя, тонких желтых прожилков, глыб зелено-серой тонкозернистой «сливной» породы. Позднее минералоги определят умные названия пород: актинолит-тремолитовые (близкие к нефриту), серпентиниты, листвениты, офикальциты, офиолитокластиты. А в скальной стене мраморов я увидел жилу пород, окрашенных тонко распыленным малахитом в цвет замерзшей морской воды, просвечивающей изнутри… Удивительно, как это чудо никто не разглядел раньше, ведь бывали же в этих краях геологи и до меня.
В лагерь добрел поздно вечером, уже в темноте, скрывающей плотную корку засохшего пота на челе, с рюкзаком, весящим больше половины моего собственного веса.
Когда мои образцы были распилены и отполированы, их красота поразила даже видавших виды. А еще в пробах из этих камней обнаружилось высокое содержание золота, серебра, меди, следы платины. Как не повезло этим богатствам — забрались же в такую недоступность. Когда тремя годами позже я ухитрился пробраться сюда на дизельном «Урале», ведомом моим другом Володей Баймакановым (мир праху его, позже он трагически погиб при переправе через взбесившуюся реку Антагачан), то никто из знающих эти края людей не верил, что мы пробрались туда (а главное, выбрались оттуда) на колесах. А с другой стороны, может, эта заброшенность и к лучшему — ведь надо же что-то и потомкам оставить.
До сих пор перед глазами влажно сверкающий в веселых брызгах и пене безымянного горного ручья неподъемный валун яркой малахитовой расцветки и такого же тонкого концентрического рисунка. Гладкий, как яйцо, и вязкий, как орудийная сталь, он так и не дался отчаянным попыткам отколотить от него хоть кусочек на память. Наверное, так и лежать ему нетронутому.

ЗЕМЛИ САННИКОВА
С легкой руки одного воронежского студента-практиканта, склонного к образным сравнениям, у экспедиционных геологов появилась манера именно так называть самые благодатные места.
Одна из таких «земель» расположена в широкой долине реки с трудно произносимым названием Омук-Кюрюелях, геометрически правильной дугой рассекшей цепи гор. На фоне каменных громад, где ничего не растет, кроме ягеля, низкой травы и редких кустиков черной смородины по овражкам, а в верхней части склонов и вовсе голые скалы, долина поражает своими радостными красками. Аквамариновая вода реки бурлит в омутах, словно в гигантском кипящем котле, на перекатах сверкает хрустальными брызгами, над которыми висит радуга. Раздолье для крупных хариусов. Чудесный лес в пойме с густой травой, могучими раскидистыми лиственницами, зарослями красной смородины, стройными чозениями и тальником у воды. Гигантские голубые топазы наледей, к которым в жару выходят охладиться и избавиться от комаров на прохладном ветерке непуганые лоси и олени.
Однажды, выходя пешком к устью реки, чтобы сесть на автобус и уехать в Усть-Неру, я не то чтобы вспугнул, скорее, потревожил вальяжного оленя с огромными рогами, который нехотя поднялся с тропы и не торопясь пошел по берегу вниз по долине. Его путь совпал с моим. Олень шел с той же скоростью, что и я, держа дистанцию в полсотни метров, иногда оглядываясь, видимо, желая убедиться: не надоело ли мне идти следом? У меня не было никаких хищных помыслов, в виду отсутствия ружья, но и другого пути тоже не было. Так мы вместе прошли шесть километров, пока я не вышел на старую грунтовую дорогу, а олень ушел в чащу.
Гребни гор — стол и кров для бесчисленных горных баранов. Традиционные миграции выводят их к слиянию Омук-Кюрюеляха с рекой Ольчан, где до недавних пор стоял уютный поселок золотодобытчиков Октябрьский. Охота на этих зверей долго была запрещена, и они быстро сообразили, что как раз на виду у всех людей их никто не тронет. Чуть не каждый день на бровке скального обрыва над поселком выстраивалось стадо голов на двести и с любопытством смотрело на жизнь людей. Местные браконьеры при виде такого наглого издевательства над их инстинктами испытывали танталовы муки и втайне мастерили бесшумные арбалеты.
Есть здесь и хищники. Мы встречали медведей. А идя как-то раз по нагромождению глыб песчаника в цоколе террасы, я был чуть не оглушен внезапным громким мяуканьем. Свал камней просматривался насквозь, ничего, что могло мяукать, на нем не было видно, но все же мяукает, да еще мне прямо в ухо. Выглянув поверх плиты песчаника, вижу подобие пещеры, образованной обломками рухнувшей скалы. Сунув голову в темную глубину, разглядел там три пары зеленых огоньков — глазенки рысят, ползающих и возмущающихся, что вместо мамы, рыжей и пушистой, с вкусным зайцем в зубах, пришел какой-то странный двуногий тип, который, наверное, кусается и царапается. Раструб пещеры обеспечил мегафонный эффект их мяуканья. Оглядевшись по сторонам, не скачет ли по камням мама, чтобы цапнуть меня за зад, я вслух пожелал маленьким лесным кошкам расти умными-благоразумными, здоровыми и сильными, слушаться маму и пошел дальше.
В истоках долины, по ее левым притокам разведаны и большей частью уже отработаны россыпи золота, известны и коренные жилы. Здесь же расположены самые крупные природные плантации золотого корня — родиолы розовой, какие я видел. Да и сами корни немалые, иные в пару килограммов, причудливо узловатые, формой и биологической силой напоминают женьшень.
Водораздел Омук-Кюрюеляха — скалистые песчаниковые громадины высотой за две тысячи метров. С них водопадами скачут ручьи в узких расщелинах. Скорость потока такова, что обломки пород не задерживаются на скальном ложе ручьев. Каким же было наше удивление, когда на одной такой чистой скале между водопадами глазастый студент Вадик из Свердловска обнаружил симпатичные неокатанные, шипастые самородочки в срастании с кварцем, собрав их целую горсть.
Раньше здесь периодически появлялись геологи и горняки. А однажды к нашей палатке в утреннем тумане вдруг вышла большая группа людей в яркой, как у тропических птиц, нездешней одежде, с таким же нездешним говором и обветренными загорелыми лицами. Удивление от встречи было изрядным и взаимным. Оказалось, это туристы из Вильнюса, целый месяц странствующие по большому кругу — сначала на север, вниз по Индигирке сплавом до порогов, потом траверс по хребту Черского на запад, оттуда на юг через гранитный массив Чён. Их так переполняло от увиденного в маршруте, что они без всякой прибалтийской сдержанности захлебывались от восторга. И не очень скрывали грусть. Дело было в 1989 году, прибалты раньше всех почувствовали, что империя трещит по всем швам, и торопились уйти подальше от падения ее обломков. Туристы честно признались, что для них это скорее всего последняя возможность пройти по таким удивительным местам без возни с грядущими визами и политическими сложностями. Нам они понравились. А сейчас на Омук-Кюрюеляхе, наверное, и вовсе нет никаких людей.
Другая «Земля Санникова» находится между реками Тобычан и Утачан — главными притоками Эльги. В первозданном хаосе причудливо намешаны острые вершины гранитных массивов, плоскогорья, стремительная горная вода, черные от глубины озера, болота, хариусы, наверное, самые крупные на Индигирке, бесчисленные олени и лоси, пасущиеся вблизи человека без особых признаков робости. Близ Черняйских озер в центре межгорной впадины я впервые со времен работы в Заполярье увидел крохотные ручейки, напоминающие аквариум, с рыбой, лениво греющейся в преломленных лучах солнца. Мой маршрутный напарник, студент Шура из тогда еще Свердловска, наловчился добывать их безо всяких снастей, резким броском камня в воду.
На одной из местных речек под названием Сюрампы течение воды однажды было раздроблено засухой на разрозненные ямы — мелеющие с каждым днем бывшие омуты. По мере обмеления концентрация хариусов в них росла так, что их даже не интересно было ловить. Зато мне очень понравилось нырять в прозрачную прогретую воду и плавать среди рыб, постепенно ко мне привыкших и переставших от меня шарахаться. Предшествующее поколение геологоразведчиков оставило здесь вполне приличную баньку, и это было еще одним удовольствием пополам с экзотикой — оленями, пасущимися в тридцати шагах, не обращая внимания на шипение пара, хлесткие шлепки веника и шумный плеск разгоряченных тел в ручье.
После недавнего разгула ледников, перекрывших долины мощными моренами, на Тобычано-Утачанском междуречье нет крупных россыпей золота, но в кварцевых жилах на склонах гор оно богатое, а местами просто дурное — можно собирать пинцетом. Кроме жил, золотоносны пачки сульфидизированных песчаников, тянущиеся на километры.
На Тобычане я увидел самое занятное плавательное средство, которое его владельцу только лишь по непрактичной российской лености не хватило ума запатентовать. Некий старатель, взяв неделю отгулов, пешком поднялся в верховья реки, взяв с собой только топорик, нож, леску с крючком, котелок, соль и чай. И еще небольшой насос — «лягушку» и два больших мешка из-под взрывчатки — незатейливо скроенная тонкая, но плотная материя, покрытая фольгой для теплоотражения. Эти легкие мешки и были основным элементом плавсредства. После накачки владелец плотно перевязывал им горловину и за десять минут работы с использованием подручного лесоматериала превращал в катамаран, скрепив жердями и шелковым шнурком. Ночью два просушенных мешка, вложенных один в другой фольгой внутрь, служили спальным мешком, хорошо удерживающим тепло тела. А едой ему были хариусы, отлавливаемые во время сплава.
Не исключено, впрочем, что этот передовой опыт все же получил некоторое распространение. Добирались же нелегальные золотодобытчики-одиночки в укромные места за тридевять земель, каким-то образом форсируя полноводные реки.

ГРОЗЫ В ГОРАХ
В высоких широтах грозы бывают не очень часто. Но уж если случаются, то своей мощью норовят враз отыграться за редкость своего явления. Особенно впечатляет гроза в горах, когда заряженные облака ползут по скалам и молнии бьют в упор, как кинжальный пулеметный огонь из амбразуры.
Впервые в такую грозу я попал в июне 1983 года. Мои сотоварищи уже вкалывали на полевых работах, а я дописывал геологический отчет по Нижней Колыме. В один замечательный солнечный день всех, кто не успел уйти в поле, внезапно мобилизовали на поиски придурка, пропавшего на водоразделе Неры и Большого Тарына. Потом выяснилось, что этот тип, явно не в ладах с головой, решил, что он перетрудился и пора ему уединиться в горной тундре для неспешного размышления о смысле жизни. Исчезновение человека — всегда ЧП, независимо от того, случайное оно или умышленное. Чтобы прервать раздумья этого мыслителя, понадобился двухнедельный поиск с участием вертолетов и множества людей, впрочем, бесполезный. Все время, когда его искали, виновник происшествия отсиживался на старой геологической базе, куда никто не догадался заглянуть. Когда там закончились старые консервы (через месяц после его исчезновения, когда поиски уже прекратились, как безрезультатные), он без смущения явился сам. Но я на него не в обиде. Благодаря этому происшествию я увидел одно из красивейших мест в Оймяконье, куда иначе вряд ли попал бы.
Поисковые группы по три человека забросили в разные долины, сходящиеся здесь в один узел, с задачей просмотреть все возможные пути миграции придурка через перевалы. Наша группа попала в истоки реки Тарыннах. Здесь разноцветные альпийские луга соперничают красотой с красноватыми скалами, сложенными вулканическими туфами. Эйфория от окружающих пейзажей пересиливала мрачное ожидание возможной находки трупа, никому и в голову не приходила мысль о добровольном отшельничестве пропавшего без вести.
Однажды, переваливая в другой ручей, мы поднялись на обширное высокогорное плато, ровное, как стол. День был солнечный, жара то и дело побуждала плюхаться в воду и смачивать в ней одежду. И вдруг что-то меня дернуло спросить у моих бывалых спутников, бывают ли здесь сильные грозы. Они заверили, что бывают, да еще какие, и лучше бы о них помолчать, чтобы не сглазить. А то на плоском водоразделе ружья у нас за спиной будут замечательными громоотводами.
Не прошло и минуты после этого замечания, как ясное небо потемнело, из-за ближайшего хребта иссиня-черным драконом вылетела туча и с грохотом понеслась на нас. Наш рывок по плато к ближайшему распадку явно был на уровне приличного спортивного достижения. Едва мы слетели вниз, в нерастаявший снежник под расщелиной скалы, как молнии пошли в упор хлестать плато, только что нами покинутое. От грома близких разрядов заложило уши. За полчаса ливня вымокли до нитки. А потом гроза иссякла так же внезапно, как возникла. Воссияло солнце в безмятежном и ярко-синем небе, как это бывает только в горах в ясный день, вокруг мгновенно разлилась такая благодать, что с трудом верилось в реальность только что пережитого. Мои спутники не замедлили иронично заметить: молодец, выпросил себе грозу, теперь будешь знать.
Под другой грозовой обстрел я попал двумя годами позже на водоразделе рек Ольчан и Бергеннях. С утра ярко светило солнце, непогоды ничто не предвещало, идти по вершине хребта, любуясь на уходящие в голубую даль бесконечные цепи гор — одно удовольствие. К обеду сияние окружающего мира как-то поблекло, потускнело. И вдруг я услышал жужжание, похожее на шмелиное, сначала чуть слышное, потом все более громкое. Никаких шмелей в царстве камня и снега быть не может, я остановился и в недоумении завертел головой. Мой напарник, студент из Воронежа Гриша Новиков, сказал: «Да это у тебя ружье жужжит».
И действительно, звук шел от ствола над моим плечом. Прислушавшись внимательнее, мы обнаружили, что ружью в унисон подзуживают наши молотки, только чуть тише. Моих отрывочных знаний по физике хватило, чтобы сообразить — в воздухе сильнейшая электризация. Вскоре почувствовали покалывание кожи в корнях волос и кончиках пальцев. Будь чуть темнее, наверное, увидели бы и светящиеся ореолы вокруг своих не слишком праведных голов — призрачные голубые огни Святого Эльма, как издавна называют это диво моряки.
Хотя намеченный путь по хребту не был пройден и на половину, я решил уйти вниз. Еще тускло светило солнце, но от этого зуммера в собственном ружье стало неуютно. Не успели мы пройти заснеженную расщелину распадка, как стало темно. Солнечный свет будто выключили. И загремело. Молнии били без пауз, словно вырос сверкающий огненный частокол, разрывающий стену ливня. От грохота задрожал склон, к непрерывному грому добавился звук близкого камнепада. Иногда казалось, что близкий разряд ударил в камни на расстоянии всего нескольких шагов от тебя.
Эта феерия длилась больше часа, оглушив и ошеломив своей необузданной яростью. Похоже, что грозовая туча зацепилась за нашу гору и разрядила на нее весь свой боезапас. Кривые чахлые лиственницы, растущие в подножье склона, через одну были посечены молниями. Потом после часовой паузы снова началась гроза. Возможно, та же самая туча сделала круг над горами и вернулась, чтобы добавить. Но вторая гроза была лишь бледным подобием первой, мы не стали даже останавливаться.

В СЕЙСМИЧЕСКОМ ОЧАГЕ
В июле 1984 года я шел поисковым маршрутом по ручью Потерянный — притоку речки Бергеннях со студентом-практикантом Сергеем Бородиным из Воронежа. Верховья Потерянного выглядели мрачными из-за многочисленных следов недавних оползней — сорванного почвенного слоя, нагромождения грунта и переломанных лиственничных стволов в подножье склонов, «пьяного леса».
На водораздел ручья нам пришлось с трудом подниматься по крутому склону ледникового цирка, заваленному шаткими глыбами песчаников. Недалеко от вершины мое внимание привлекло скальное обнажение — отвесная стенка высотой примерно десять метров. Не знаю почему, возможно, из-за не отпускавшего целый день ощущения смутной тревоги, я велел студенту остаться в стороне от скалы, а сам подошел к ее подножью. И не успел достать компас из маршрутной сумки, как земля вдруг ушла из-под ног. Ничего не понимая, кувырком полетел по склону. Когда мое вращение прекратилось, я увидел зрелище, которое вряд ли когда-нибудь забуду: на глазах в скале снизу доверху зазмеились трещины. Это сопровождалось змеиным таки звуком — сухим шипением осыпающейся вдоль трещин крошки дробящихся пород. Инстинкт самосохранения значительно опередил осознание происходящего. Забыв про боль от ушибов при падении, вскочил на ноги и прыжками помчался вниз по склону. В это время шипение сменилось громким треском, — словно разламывалось одновременно множество древесных стволов. Что-то подсказало метнуться в сторону, и вовремя: земля снова вздрогнула, долина наполнилась грохотом, и громче всего загремело за моей спиной. Рядом пронеслись глыбы весом в добрую тонну, подскакивая, как теннисные мячики. Одна из глыб взмыла в воздух в двух шагах от меня. Как это иногда кажется в предельном напряжении сил, время вдруг замедлило свой ход. Словно в замедленной съемке, росчерк полета глыбы, смазывающий ее в стремительную бесформенную тень, превратился в плавную дугу. Я различил плитообразную форму, расслышал вибрирующее дребезжание камня, увидел отслаивающиеся на лету сланцевые пластины, плавно опадающие на землю. Длилось это, вероятно, одно мгновение. А затем время обрело прежнюю скорость, глыба вместе с другими обломками умчалась вниз.
Кажется, я еще прибавил ходу и снова упал, прыгнув на неустойчивую каменную плиту. Завалившись на бок, увидел еще несколько галопирующих скальных обломков, но основная масса глыб уже не прыгала, а ползла с разной скоростью, поднимая тучу пыли — завораживающее зрелище ожившего каменного потока в гудящей долине. Одна из плит толкнула в правое плечо и остановилась, другая наехала на приклад ружья и ободрала пальцы руки. И тоже остановилась.
Вскочив на ноги и с трудом выдернув из-под плиты ружье, я наконец оглянулся — скалы больше не было! На ее месте в небо поднималась бурая пыль — не хуже, чем в каньоне Маккены в знаменитом вестерне. Плиты еще двигались по склону, но уже не опасно.
Поднявшись к месту, где я стартовал в своем отчаянном забеге, увидел бледного, как мел, Серегу. Слегка заикаясь, он спросил, что это такое. Если бы я сам знал! Следующим вопросом напарника было — часто ли тут бывает такое. Будучи не намного старше этого студента, отходив по Индигирке всего два года, я лишь пожал плечами. Справедливости ради следует признать, что самообладание к студенту вернулось быстро — вечером он уже иронизировал по поводу моей прыгучести и скоростных качеств.
Мысль о том, что я имел редкую возможность прочувствовать результат сейсмического события, возможно, в его эпицентре, пришла в голову много позже, когда узнал, что эта часть Восточной Якутии на карте сейсмического прогноза оконтурена девятибалльной изосейстой. Безлюдность здешних гор, к счастью, сильно ограничивает число возможных очевидцев таких явлений, но свежие следы оползней, зияющих трещин и обвалов нередко бросаются в глаза опытным геологам.

ЛЮДИ И СУДЬБЫ
Северное население с давних лет отличалось необычайной пестротой и яркостью людских характеров. Попавшие сюда, кто по доброй воле, а кто и под конвоем, прижившись, образовали диковинный сплав. Вдоль всей Колымской трассы оставили свою разноцветную ауру мечтатели-идеалисты, уголовники, «спецпереселенцы», охранники, известные инженеры и авиаторы, опальные артисты, репрессированные светила науки, фанатичные и безжалостные диктаторы — директора дальстроевских приисков, охотники за длинным рублем, непризнанные гении, спортсмены и журналисты, выбитые из колеи житейской неудачей, обычные работяги, сбежавшие от злой жены, безденежья и тусклой жизни в колхозе «Сорок лет без урожая». Стоит чуть прикрыть глаза, и в памяти вереницей проходят события, которые возможны только на Севере, и люди, каких нигде больше не встретишь. Диковинные персонажи, в которых яркие недостатки сочетались с не менее яркими достоинствами.

ПЕРЕСОЛИЛИ
В чудесном рассказе ироничного интеллигента Антона Павловича Чехова «Пересолил» трусоватый землемер по дороге к месту работы, убоявшись глухомани вокруг и звероватого облика возницы, начал его стращать своей, говоря современным сленгом, крутизной и перестарался — возница, даром что с разбойной рожей, с перепугу бросил лошадь с телегой и «барином», убежал в лес. Пришлось не ожидавшему такого финала землемеру орать до хрипоты, уговаривая «Климушку» вернуться — пошутил, дескать.
Нечто подобное, но как бы наоборот, произошло в марте 1985 года в уютном приюте индигирских горнолыжников — одном из лучших мест в моей жизни. Сей приют — добротные строения из лиственничного бруса, построенные фанатиками скорости в звенящем снежном вихре, по выходным и праздникам собирал местную публику, по нравам и привычкам вполне типичную для альпинистско-горнолыжных сообществ в любой точке страны. Одним из непременных обычаев таких компаний являются розыгрыши новичков. Темой нередко является какая-нибудь колоритная местная экзотика. В горах Индигирки по такому случаю никак не обойтись без «чочуна» — якутского варианта снежного человека. Наши разговоры на эту тему в ту пору нередко переплетались с реальной трагедией: за несколько лет до этого четверо местных парней пошли через перевал в долину с хариусовой речкой. Дело произошло в июле, ребята были легко одеты, а на обратном пути попали в страшный своей неожиданностью снежный циклон и погибли. Три трупа потом подобрали, а четвертого так и не обнаружили. И появилась легенда, что «Рудька-то не замерз», выжил, и, одичавши, приспособился к звериной жизни в горах, превратившись в «чочуна». И вроде даже кто-то видел его полнолунной зимней ночью, бродящего вокруг охотничьего зимовья невесть с какой целью.
В ночь на 8 марта, когда спорт временно уступил зеленому змию (как водилось перед антиалкогольной кампанией, в безмерных количествах), появился новичок Серега Юрицын — рослый образец мужской породы, кандидат в мастера спорта по дзюдо и один из самых причудливых людей, каких я встречал, а встречал я всяких. На все рассказы о происках снежных людей он с недоверием хмыкал. Но вечер в заснеженных горах бесконечен, водка все наливается и подливается, под треск промерзших дров в печке на подвыпившую компанию из «красного угла» избы сурово взирает из-под мохнатых бровей заросший серебристой шерстью гуманоид — замечательное творение местного художника, и все вновь прибывающие люди, только что поднявшись из поселка, лежащего далеко внизу, в стылой Индигирской долине, не сговариваясь, тотчас подключаются к развитию темы.
Обычно после такой массированной обработки новичок постепенно становится не столь насмешлив и уже начинает с некоторой робостью поглядывать на ночное мерцание снега за окном. Вот и Серега перестал иронично ухмыляться, о чем-то крепко задумался. И вдруг после очередной истории под очередную стопку, во втором часу ночи, порывисто вскакивает из-за стола и начинает одеваться. На недоуменный вопрос: «Куда это ты собрался?» — решительно отвечает: «Пошел ловить чочуна». Вот тут мы опешили –пересолили. Все попытки удержать его силой явно бесполезны, призывы к здравому смыслу тоже не помогают. На все аргументы у него один ответ: «Вы меня убедили, он где-то тут шарахается, я его изловлю, возьму на болевой прием, приведу живьем. Мое имя золотыми буквами впишут в историю науки». В растерянности, что ни силой, ни уговорами, ни мытьем, ни катаньем его не удержать, мы, как могли, одели его потеплее, дали шахтерскую лампу, проинструктировали: ни в коем случае не сходить с тропы, не лазить по сугробам, что бы там ни привиделось. И он ушел в морозную тьму.
Через час в приют поднялись два припозднившихся члена горнолыжного клуба и с возмущением вопрошали, зачем это мы так «накачали» новичка. Оказывается, уже в подножье горного склона он, едва завидев их, ринулся навстречу с криком: «Стой, чочуна, не уйдешь!». Они, хоть и распознали его по внушительной фигуре, сочли за благо отскочить с тропы, а там в обход, сугробами, по целине, да с перепугу прыжками. Прибывшим объяснили, в чем дело, все вместе посмеялись. Оказывается, рано смеялись.
Под утро, когда водка уже почти кончилась, и вроде уже и пора на «заслуженный отдых», в дверь ввалился смертельно усталый и заиндевевший Славик Морозов — любитель пить водку исключительно в четырех стенах, в гробу видавший всякие там горные лыжи, сроду дальше, чем на 500 метров, от жилья не отходивший. Когда его губы оттаяли, согретые тотчас поднесенной стопкой, выдохнул: «Там на тропе, на самом крутом участке, Юрицын лежит».
Больше его ни о чем не спрашивали, вмиг протрезвевши, наскоро оделись и помчались вниз за охотником на снежных людей. Нашли его забившимся в сугроб, вроде еще теплым. Сменяясь по четверо, поволокли центнер полностью расслабленных мышц вверх по склону. Дотащивши, кое-как стянули с него примерзшие к ступням валенки (этот змей по нашему недосмотру ухитрился надеть их на босу ногу, а потом, разумеется, набил доверху снегом), растерли конечности, влили в рот остатки водки и положили в самом жарком месте оттаивать. Потом его ступни ужасно болели, но обошлось без серьезных последствий.
Утреннее дознание показало следующее. Завидев во тьме двух людей, он после такой психологической обработки и непомерной алкогольной нагрузки, естественно, принял их за снежных людей. Необыкновенно длинные и стремительные прыжки беглецов по сугробам окончательно убедили его в том, что он стоит на пороге крупной научной сенсации. Не разбирая дороги, кинулся в поселок — собирать команду по отлову гуманоидов. Всполошив мирно пьющих водку неспортивных обитателей ИТРовской общаги, убедил-таки несколько человек прервать застолье, взять фотоаппарат со вспышкой и мерную ленту — документировать следы чочуна и процесс отлова. Перед выходом команда еще приняла для храбрости и пошла на поиски.
Придя к месту бегства «снежных людей», Серегу его попутчики подняли на смех — следы-то, дескать, обычные, человечьи, напугал ты каких-то обычных Homo sapiens. И пошли обратно, а расстроенный Юрицын побрел наверх. Хорошо, что Славик оказался надежным товарищем — понял, что после всего выпитого и пережитого охотник на гуманоидов сам не доберется, и пошел с ним. Когда Серега завалился с устатку в сугроб и мирно захрапел, Славик попытался тащить его волоком, но быстро сообразил, что это бесполезно, и, собрав все силы, что у него еще остались, пошел вверх звать на помощь.
После этого по горнолыжной базе вышел строгий приказ ее отца-основателя Саши Кретова — водку пить умеренно (по северным меркам, конечно), а новичков стращать осмотрительно. Поиск снежного человека — запретить категорически.

ИРАНСКИЙ ПРИНЦ
В конце 70-х годов на Индигирке появился неожиданный гость. Иностранный. Иностранцы бывали здесь и раньше, и позже: чехи, американцы, французы, итальянцы, японцы, но чина невысокого — журналисты в поисках экзотики, ученые, инженеры, профессиональные путешественники. А в 1977 году объявился младший брат иранского шаха Реза Пехлеви. Жить спокойно в своем Иране шаху с его красавицей-женой и многочисленной родней оставалось всего год, но кому дано предугадать свое будущее? И вот принц из Тегерана, считавший себя великим охотником, как-то в гостях у одного своего знакомого американского миллионера увидел роскошные, огромные завитые рога горного барана, добытые на Аляске. Принцу захотелось такие же. На Аляску он не полетел, предпочтя ей загадочную Индигирку в загадочной России. Отношения у СССР с шахским режимом были неплохие (что не помешало нашим политикам и политологам через год злорадствовать по поводу свержения шаха), вопрос с визой и разрешением на королевскую охоту решился легко и быстро. Наверное, не бесплатно.
В начале августа того года на Индигирке долго стояла нелетная погода. Полевой народ исстрадался в ожидании вертолетов. Наконец выглянуло жаркое солнце, а «бортов» все равно нет. В ответ на возмущенные вопли в радиоэфире экспедиционный диспетчер умоляющим голосом заклинал: «Ребята, ну потерпите, ну не могу я вам сказать, почему они сейчас не летят!»
Оказалось, что всю вертолетную эскадрилью Усть-Нерского авиаотряда мобилизовали на воздушное сафари в горах хребта Черского, славящихся обилием снежных баранов и их размерами. Подробности охоты геологи потом узнали от закадычных друзей-вертолетчиков. Принц со своей свитой на борту МИ-8 узрел стадо рогачей, на которое быстро и уверенно вышел экипаж, сам поднаторевший в браконьерстве. Знаками вельможный стрелок приказал спуститься пониже и через открытую дверь открыл огонь по самому крупному самцу. Стрелять по одиночной бегущей цели из вибрирующего, раскачивающегося «борта» — непростое дело. С досады от промаха принц бросил вниз драгоценное ружье, схватил другое, тоже выбросил. Потом стрелял кто-то из свиты, получив от принца оплеуху за промах.
Наконец, услуги принцу предложил бортмеханик Боря. Принцу терять уже было нечего, он вручил Боре очередной «экспресс», инкрустированный черным и красным деревом и слоновой костью. Бортмеханик завалил барана первым же выстрелом. Вертолет снизился над склоном, тушу зацепили на подвеску и отнесли в место, удобное для посадки.
Восторг принца был неописуемый. Эффектный выстрел, не каждый день такой увидишь, пусть и не свой, а в исполнении русского бортмеханика. Великолепный экземпляр рогов, возможно, рекордных по размерам. На радостях принц торжественно подарил Боре ружье, которое у него отобрали на следующий день. Не по чину простым советским бортмеханикам заморские ружья с инкрустацией слоновой костью.
А еще визит принца в Усть-Неру оказал неожиданную услугу местным шоферам, правда, не надолго. Любой, кто хоть раз ездил в летнюю жару по грунтовой северной дороге, знает сомнительное удовольствие от едкой пыли, желтой стеной стоящей над трассой. А тут вдруг чудо. «Еду я на Маршальский прииск, — рассказывал знакомый шофер, — а вся дорога полита водой». Летом и в поселке не всегда поливали улицы, а тут более ста километров трассы. Оказалось, что принц захотел посмотреть, как русские добывают золото на своем Севере. Лететь на вертолете ему больше не хотелось. Пришлось полить водой дорогу для райкомовской «Волги», в которой изволил ехать его высочество.

ИНЛАГ
Шаг влево, шаг вправо приравнивается к побегу, конвой стреляет без предупреждения.
Лагерный инструктаж

В 1930—1950-е годы Индигирка была одним из островов «архипелага ГУЛАГ», и романтика ее освоения была щедро перемешана с кровью, унижением и лютой смертью рабов ХХ века. Приведенные сведения о лагерной истории Оймяконья большей частью почерпнуты у ветерана индигирской геологии Леонида Николаевича Попова.
Летом 1937 года одновременно с организацией геологической экспедиции на Индигирке Главное управление лагерей — ГУЛАГ — отправило сюда первую группу заключенных для использования в качестве рабочей силы. Пройдя на корабле через Северный Ледовитый океан к устью Индигирки, поднявшись вверх по реке где баржой, где своим ходом, в трескучий ноябрьский мороз на базу экспедиции в сопровождении конвоя прибыла группа из нескольких десятков изможденных, обмороженных заключенных. Началась черная полоса истории Оймяконья, создание Инлага — Индигирского «исправительно-трудового» лагеря.
Новые этапы, но теперь уже из Магадана, пополняли лагерь ежегодно. Заключенные направлялись на горные, строительные и хозяйственные работы. Добывали в шахтах и карьерах золото, валили лес, строили трассы, проходили шурфы в разведрайонах. И умирали. Для этого, впрочем, их сюда и привезли. Вся знаменитая Колымская трасса с десятками приисков от Магадана до Усть-Неры — кладбище длиной в тысячу километров.
Однажды, роясь в архивах горно-обогатительного комбината «Индигирзолото» в поисках старой геологической информации, мой товарищ Валентин Курбатов наткнулся на щемящий сердце документ — служебный рапорт начальника одного из разведрайонов. Сухим канцелярским языком в нем излагаются причины невыполнения плана по шурфовке. «Во-первых, прислали рабсилу четвертой категории (надо полагать, беспомощных доходяг из числа опальной профессуры, вместо жилистых, живучих и умелых работяг). Во-вторых, не обеспечили шурфовочным тросом. Пришлось вить веревки из мешковины. При глубине шурфов до 20 метров эти веревки часто рвутся, имеет место большая убыль рабсилы».
В другом документе, годовом производственном отчете, некий местный экономист глубокомысленно размышлял о нецелесообразности применения на Севере сложных технических устройств, как-то: экскаваторы, драглайны и т.д. «Зачем они нужны, — рассуждал сей эксперт по лагерной экономике, — когда благодаря четкой работе органов есть неограниченная возможность ежегодно пополнять бесплатную рабочую силу в любом объеме».
«Не раз нам кости перемыла драга, так было в нас и золото, братва», — с полным основанием мог бы сказать любой выживший в северных лагерях.
Побеги заключенных не были редкостью, но они были не более чем взрывом отчаяния. Не было никаких шансов на их благополучный исход. На юг, до Алдана, тысяча километров незнакомой тайги. Выжить на этом пути сложно, а еще надо суметь не потерять ориентировку. Путеводной нитью на большей части этого пути служит долина реки Эльги. Однако вершина реки медленно поворачивает сначала на юг, а затем на восток. По этой причине незнакомые с местностью люди легко пропускают нужный поворот, совершают большой круг и переваливают снова в эльгинскую долину, уверенные в том, что спускаются к Алдану. Эта уверенность держится до тех пор, пока беглецы не поймут, что солнце по утрам постоянно светит в глаза, а окружающие сопки они уже видели на своем пути. У многих ли хватит сил после этого, чтобы не впасть в отчаяние и начать все сначала? Да и дойдешь до Алдана, а там такая же якутская река, холодная и неприветливая к исхудавшим, оборванным беглецам…
В упомянутом архиве комбината «Индигирзолото» есть и такой документ — рапорт «О массовом побеге з/к из Эльгинского разведрайона». В нем, помимо прочего, излагаются обстоятельства уничтожения документации по проходке геологоразведочного шурфа на рудное золото на участке Диринь-Юрях (судя по приложенному к рапорту случайно сохранившемуся обгорелому листку с результатами пробирного анализа — фантастически богатое золото). Оказывается, мятежные зеки, вооруженные самодельными бомбами из похищенной взрывчатки, вышли на разведочный участок, и, распознав в одном из бараков помещение для «начальников», принялись метать внутрь свои снаряды. «Геологи, вовремя оценив обстановку, удалились в сопки», — сообщается в рапорте. Можно представить, с какой скоростью они удалялись.
На север путь беглецов лежал через смертельно опасные пороги в 75-километровом каньоне Индигирки, в прорыве реки сквозь громадину хребта Черского. Если кому и удавалось пройти пороги на угнанных лодках (редким счастливчикам), то на выходе из ущелья, говорят, их все равно ждал постоянно дежуривший здесь стрелковый расчет НКВД. А еще существовали премии для местных охотников за варварский трофей — правую кисть беглеца, позволяющую по отпечаткам пальцев идентифицировать его номер.
Политзаключенные имелись во многих индигирских лагерях, но два лагеря, Аляскитовый (добыча вольфрамовой руды) и Сугунский (разведка урана), создавались специально для них. Они отличались от остальных еще большей строгостью режима и убийственными условиями работы. В забоях, где трудились политзаключенные, висела кварцевая пыль, вызывающая силикоз.
Зловещими спутниками рудников и приисков были кладбища, соразмерные самим лагерям. Хоронили зеков в отработанных шахтах, шурфах, наспех вырытых братских могилах. До сих пор нередки жуткие находки — скопления останков людей в подножье подмытых паводком террас, на склонах сопок, вдоль дорожных обочин. «Здесь смерть подружилась с цингой, набиты битком лазареты», — это из колымской песенки, ставшей почти народной.
Поселок Аляскитовый, бывший конечный пункт магаданской автотрассы, существовал в 1945—1957 годах в долине реки Арангас, левого притока Эльги. В центре поселка, как и десятках других ему подобных на Колыме и Индигирке, на площади был установлен бюст Сталина, рядом столб с громкоговорителем. Здесь же — контора рудника, клуб, магазин, столовая, а вокруг жилые домики вольнонаемных. Ближе к склону — обширное кладбище. Все остальное за колючей проволокой: возле поселка обогатительная фабрика и мастерские, а в глубине гор — бараки заключенных, шахтный двор, штольневые площадки.
Основная часть работ проводилась под землей. На поверхности — безжизненные, без единой травинки, каменные склоны, зимой клинически белые от снега, а летом слепящие саванно-мертвенным блеском белой слюды из аляскитовой породы, вмещающей руду. Между склонами — кусок неба, и кругом — сторожевые вышки. И так изо дня в день.
В конце сороковых годов на рудник из Магадана прибыл начальник геологоразведочного управления Дальстроя генерал-майор внутренних войск В.А. Цареградский. Когда он в окружении свиты майоров и капитанов спустился в шахту, из мрака подземелья кто-то метнул в него железный лом. Хотя истощенная рука зека и промахнулась, генерал особо не пострадал, если не считать минутного испуга, началась паника. Офицеры охраны бросились ловить виновников происшествия. До какого беспросветного отчаяния были доведены каторжные рабы, для которых последняя вспышка гнева была единственной возможностью достойно умереть?
Сугунский лагерь существовал в 1950—1954 годах при специальном геологоразведочном комбинате, проводившем разведку урановых месторождений на гранитных массивах хребта Черского. Здесь заключенные были заняты проходкой штолен. Разведочные участки, обслуживаемые отдельными лагерными пунктами (ОЛП), от основной базы размещались в 10—20 километрах. Постоянных дорог в этом районе нет. Завоз грузов проводился только в зимнее время. Все горные работы выполнялись вручную. С помощью ломов и кувалды пробивали шпуры — запальные углубления в штольневых забоях. Взрывали. Загружали в тачки разрушенную породу и вывозили на поверхность, в силикозной пыли и радиации в придачу.
И в базовом поселке, и на месте ОЛП по сей день видны разрушенные бараки заключенных, сложенные из камня карцеры, пулеметные вышки и проволочная ограда. На краю штольневых площадок стоят маленькие бараки охраны с нарами перед окошком и железной печкой. В 70-е и 80-е годы на внутренних стенах сооружений еще можно было найти пожелтевшие газеты с горячими откликами советских людей на вопросы языкознания, борьбу с безродными космополитами, всенародным гневом на врачей-вредителей и войну в Корее.
Среди заключенных лагеря могли быть и геологи. В 1949 году арестовали большую группу томских ученых-геологов. Их обвинили в злонамеренном искажении прогнозных оценок минеральных ресурсов, что якобы отразилось на эффективности поисковых и разведочных работ в годы войны. Часть осужденных из томской группы (а также из московской и ленинградской) попала на Колыму. В их числе был профессор Ф.Н. Шахов — крупный знаток уральских и алтайских колчеданных месторождений.
Один из политзаключенных Индигирского лагеря — Алексей Игнатьевич Милай — в тридцатые годы работал в Киеве научным сотрудником геологического института. Судьба его круто переменилась после командировки в Германию. В беседе с немецкими коллегами о решении некоторых геологических проблем Милай имел неосторожность сказать: «Вам в этом отношении легче, у вас техника более развита». При разговоре присутствовал его сослуживец по институту. «Там, где надо» поняли сказанное как намек на отсталость Страны Советов. В условиях, когда пропаганда громогласно трубила об успехах, это было оценено как клевета и контрреволюционная пропаганда.
Получил А.И. Милай за свои слова 10 лет лагерей. Прошел по всему ГУЛАГу, пока не попал на Индигирку. Привезли его в момент создания горнодобывающих предприятий, когда шло интенсивное пополнение рабочей силы. В конце срока из Инлага, в числе многих других, Милай был направлен в Верхне-Индигирское геологоразведочное управление на полевой сезон на бесконвойные работы. После освобождения Алексей Игнатьевич сюда же и вернулся, проработав здесь десять лет.
Алексея Игнатьевича, прекрасного специалиста, открывателя нескольких золоторудных объектов, в 1949 году судьба еще раз испытала на прочность. В тот год после ледохода на пароме через Индигирку переправлялись сотрудники трех геологических партий. Один из тросов лопнул от напряжения. Паром резко дернулся и накренился. Люди посыпались в воду. Камнем ушел на дно с двумя ружьями за спиной начальник Тобычан-Черняйской партии Г.М. Никитин. Намахавшись руками и наглотавшись грязной ледяной воды, чудом выбрался из реки Милай.
«В пятидесятые годы, — вспоминает Л. Н. Попов, — мы вместе работали в петрографо-минералогической лаборатории. В светлом костюме, высокий, с глубокими морщинами на лице, Алексей Игнатьевич всегда был спокоен и доброжелателен. Лишь однажды прорвалась наружу горечь жестокой обиды. В этот день он принес из библиотеки стопку новых книг и обнаружил среди них монографию своего бывшего коллеги по поездке в Германию. Он резко вскочил со стула, швырнул книгу на пол, топнул по ней ногой, вымолвил пару крепких слов, а несколько успокоившись, рассказал, какую роль сыграл донос этого человека в его судьбе».
Управление Дорожного лагеря на Хандыгской автотрассе размещалось в поселке Адыгылах в долине реки Аян-Юрях. От центрального поселка вдоль трассы были раскинуты дорожные командировки Куранах-Сала, Индигирская переправа, Куйдусун, Агаякан и Кюбюма, на которых постоянно или временно размещались отдельные лагерные пункты. Заключенные этих ОЛП после постройки дороги и многочисленных мостов поддерживали трассу в исправном состоянии. В 1951—1953 годах в Дорлаге отбывал оставшийся срок писатель Варлам Шаламов. В качестве фельдшера он бывал на всех дорожных командировках, в Куйдусуне, как можно понять из его рассказов, жил как минимум год, а может быть, и все три.
Летом 1982 года я побывал на Аляскитовом руднике. Старая дорога к фабрике по ущелью реки Арангас пробита по скале, в обход долинных наледей. Справа — стена, и слева вниз — стена. Местами давно не чищенное дорожное полотно завалено упавшими сверху глыбами камня. Чем выше по реке, тем безжизненнее местность. И вот за последним поворотом дороги внезапно открывается белое здание обогатительной фабрики, неожиданное и неуместное в этом безлюдье, как ангар космических пришельцев. Потом в глаза бросаются не столь привлекательные следы лагерной цивилизации — вышки, колючая проволока.
Дальше размытая дорога идет к руднику мимо лагеря, по узкому голому распадку. Лагерь оставляет самое тягостное впечатление поразительным сходством с нацистскими учреждениями сходного профиля, как представляем мы их по фильмам и книгам. Частокол вышек, колючая проволока в три ряда, массивные ворота. Кажется, ничуть не удивился бы, прочитав на воротах: «Arbeit macht frei». Или: «Jedem das Seine». Внутри ограждения — ряды бараков, каждый отделен от соседних колючей проволокой — во избежание возможности объединения зеков при бунте. Каждая ограда между внутренними секторами — с будками для овчарок, говорят, настоящих бестий, натасканных для охоты на человека. Бараки уже развалились, а будки и вышки стоят — построены на века.
Сам рудник — четыре отверстия устьев штолен в обоих бортах распадка и шахтный копер в днище долины. Кругом отвалы добытой породы, в которых лежат тяжеленные ломы и кувалды с маркировкой «Кузнецкий металлургический комбинат имени И. В. Сталина» и рельсы с той же отметиной. К штольням ведут бревенчатые рудоспуски, когда-то крытые листовым железом, и тропы для подъема людей, по обе стороны от каждой — колючая проволока. У входа в штольню в голове крутится: «Оставь надежду, всяк сюда входящий».
Внизу — бывшее помещение бани, угадываемое по рядам шкафчиков для одежды. Стены и крыша давно рухнули, а шкафчики стоят как часовые. Баня тоже ограждена проволокой.
Возле обогатительной фабрики — пруд-отстойник для промывки породы. Вечером, и так уже потрясенный увиденным за день, был окончательно подавлен поразительным зрелищем, почти символическим. Закатные лучи солнца, отразившись от склонов гранитного гольца, нависающего над долиной, преломились в зеркале воды, окрасив ее в багрово-красный цвет. Словно озеро крови. До сих пор тайком от окружающих массирую сердце, когда эта фабрика и багровое озеро зловещими монстрами оживают в памяти.
В 1999 году судьба занесла меня в сходное место — бывший рудник Кинжал на водоразделе систем рек Оротукан и Среднекан Магаданской области, известный тем, что здесь в молодости с трудом волочил тачку с оловянной рудой и загибался от дистрофии некий Георгий Жженов, в будущем всенародно любимый артист. Очень похоже на Аляскитовый своей безжизненностью, инопланетной окраской скал, печальной заброшенностью, рельсами в никуда с той же маркировкой и аурой забытых мучений. А на Колымской трассе, на прииске Мальдяк, никак не удосужатся поставить мемориальную доску — «Здесь с 1938 по 1941 г. работал в забое и медленно умирал от истощения, цинги и побоев будущий Генеральный Конструктор Сергей Павлович Королев»…

«ГРУЗ-200»
После войны Северо-Восток превратился в место наказания множества людей, сотрудничавших с оккупантами. Из миллиона граждан СССР, кто по принуждению, а кто и добровольно воевавших на стороне немцев, оставшиеся в живых, не успевшие бежать на Запад, этапами отправлялись на СП — «спецпереселение». Многие после освобождения так и остались на Севере. Работали такие и в нашей экспедиции. Памятен благообразный снабженец, которого все с ноткой почтительности звали Феоктистыч, седой, как лунь, поджарый жилистый гуцул с пронзительно-синими глазами, орлиным носом и по-военному прямой спиной, в молодости лейтенант дивизии СС «Галичина» на Западной Украине. А его сослуживец по дивизии некоторое время возглавлял деревообрабатывающий цех экспедиции. Был еще каюр, воевавший на стороне немцев в Югославии и участвовавший в неудачной для вермахта операции по поимке Тито. Л. Н. Попов рассказывает в своей документальной повести о неком технике — геологе, которого угораздило повоевать с англичанами в ливийской пустыне в танковой дивизии генерала Роммеля. Кроме СП, здесь нет-нет да и попадались серьезные военные преступники, запятнанные не просто кровью, а большой кровью. Эти, не попавшись в СМЕРШ, приехали когда-то на Север добровольно, подальше от недобитых свидетелей своих «подвигов», за десятилетия обзавелись здесь семьями, превратились в тихих пенсионеров. И все же их иногда находили, к ужасу и изумлению людей, проживших много лет с ними по соседству.
Иные из бывших бандеровцев и полицаев оказались настолько ловкими, так хорошо спрятали хвосты своего прошлого, что стали большими начальниками, участвовали в заседаниях бюро райкома. Как в том старом анекдоте: «В СС я уже был, теперь хочу в КПСС». Время от времени случались громкие скандалы, когда тайное становилось явным.
Летом 1982 года меня вдруг оторвали от написания геологического отчета, поручив деликатную миссию — доставить на родину «груз –200», цинковый ящик с телом работника райисполкома, ранее много лет проработавшего топографом в нашей экспедиции. Я, осознав важность и человеческую значимость поручения, выслушал инструкции, наставления, а также заверения, что везде мне будет обеспечена «зеленая линия», получил деньги и проездные документы, тотчас по райисполкомовской брони купил авиабилет до Украины.
На следующий день в нашем экспедиционном клубе должна была состояться красивая и торжественная гражданская панихида по безвременно усопшему. Поутру, надев темный костюм, я со своими сотрудниками пришел в клуб. Не успели мы ступить на порог, как нас оттуда погнали в шею. Главный геолог экспедиции, бледный и перепуганный, с бисером пота на челе, пересыпая речь трехэтажным матом, зашипел, чтоб того и духу тут не было. Обескураженные, в полном недоумении мы пошли обратно.
Через полчаса узнали ошеломляющую новость. Оказывается, наш многоопытный экспедиционный кадровик, готовя речь о долгом и славном трудовом пути ветерана Колымы и Индигирки, вдруг наткнулся на справку о том, что в Усть-Неру означенный товарищ прибыл в клетке по этапу СП. Я оказался в предельно дурацком положении. Деньги и документы получены, авиабилет взят, но помощи теперь ждать не от кого. С грехом пополам доставив на попутной машине «груз-200» в аэропорт, на три дня там завис. Куда-то исчезли все «зеленые линии». Наконец, отчаявшись, я пришел к начальнику аэропорта и сказал, что вверенный мне цинковый ящик, кажется, не очень герметичен, и пусть начальник берет на себя последствия его хранения под солнцем в 30-градусную жару. После этого место на рейс до Якутска нашлось.
В Якутске, где о прошлом «груза-200» никто не знал, все обошлось гладко. Наняв аэропортовских забулдыг, я сам помог им загрузить цинк в багажное отделение и с чувством огромного облегчения полетел в Москву. Оказывается, рано успокоился.
Размышляя в полете, что мог натворить в молодости мой подопечный, я пришел к выводу, что, наверное, не очень много. Судя по его возрасту, во время оккупации центральной Украины ему было 15—17 лет. Моя тогдашняя комсомольская пылкость не помешала прийти к некоторому сочувствию юному хохлу, оказавшемуся на территории, отданной на три года во власть тевтонам, и попавшему между гитлеровским молотом и сталинской наковальней. В любом случае, за свои дела он получил сполна, а теперь я за него ответственен и доставлю его домой всем чертям назло. С этими помыслами долетел до Новосибирска, где рейс задержали на сутки по метеоусловиям Москвы.
За эти злополучные сутки в аэропорту Толмачево, одном из самых бестолковых и неуютных в родимом Аэрофлоте, скопилось четыре рейса Якутск — Москва. Когда наконец объявили посадку, сев в кресло, я увидел другой цвет обшивки салона — это другой борт. Нехорошее предчувствие шевельнулось в душе — а как же груз? Стюардесса снисходительно заверила, что весь груз перегружен, и волноваться нечего. Отчего-то мои подозрения при подлете к Москве только усилились. И я не удивился, узнав на грузовом складе Домодедово, что телеграмма о наличии на борту «груза-200» из Новосибирска пришла, а самого ящика нет.
Поскольку все четыре задержанных рейса вылетели в Москву почти одновременно, то приняли их разные аэропорты. Пришлось провести поиски гроба во всех грузовых складах, в надежде, что ящик попал на другой борт. За два дня насмотрелся на вереницы цинковых «грузов-200», в основном из соседней южной страны, где танками и пушками хотели превратить исламских фанатиков в строителей коммунизма. Один местный остряк посоветовал забирать любой, мол, какая жмурикам разница, куда их везут. Не наигранной ненависти в моем взгляде было столько, что он заткнулся на полуслове.
На третий день сомнений не осталось — гроб сняли и оставили в Толмачево. Зачем — объяснить невозможно. Скорее всего, без умысла, по извечному аэрофлотскому бардаку. Я пошел к начальнику смены Домодедово, объяснил ситуацию, он разрешил дать телеграмму по служебному телетайпу. Ответ пришел быстро — никаких гробов не видели, ничего не знаем. На четвертый день с помощью начальника аэропорта Домодедово я дозвонился до его однокурсника, начальника группы розыска Министерства гражданской авиации по имени Никитюк Владимир Никитович. Он пообещал быстро разобраться и сказал, чтобы я сидел, где сижу, и ждал его звонка. Через час моего ожидания в мозговом центре огромного аэропорта, настолько наэлектризованном привычной для местных управленцев нервотрепкой, что, кажется, вот-вот заискрит от напряжения, меня позвали к телефону. Владимир Никитович сообщил, что мой «груз-200» найден, виновные в бардаке понесут наказание. Для меня единственно важным было сообщение, что ближайшим рейсом груз уйдет в Домодедово.
На пятый день московской эпопеи знакомый до боли цинковый ящик оказался под моим контролем. Осталась одна проблема — как доставить его во Внуково для рейса на Украину. Теоретически как бы существовало грузовое такси, но практически никто не ведал, где его искать. Пришлось нанимать фургон-почтовик. По дороге водитель на вполне конкретных примерах показывал мне, сколько рублей таксы за левый груз означает та или иная отмашка жезла ГАИ. Ему эти отмашки обошлись в четверть гонорара, уплаченного мною. Во Внуково я успеваю дать телеграмму родственникам, которые, наверное, давно сходят с ума от беспокойства.
Наконец я сижу за столом в уютной кооперативной квартире в приднепровском городке, которую благополучно успел приобрести ветеран Колымы и Индигирки. После всего пережитого водка льется в меня как вода, без ощутимого воздействия. И все же я то и дело ловлю тревожный взгляд вдовы. Причина тревоги ясна как день — не проболтаюсь ли я о покойном. Улучив момент, шепчу ей, чтобы не волновалась, никто ничего не узнает. Спинным мозгом чувствую, как ее отпускает напряжение.
После всех похоронных ритуалов мне остается только искупаться в Днепре и ехать на вокзал. Как назло, погода, еще вчера жаркая, резко испортилась, на берегу нет ни души. Но для меня после северных рек вода кажется специально нагретой. Вылезши из воды, направляюсь к ближайшей пивнушке. Оказывается, за моим заплывом внимательно наблюдал один мужик лет сорока. Он спрашивает, не с Севера ли я? А откуда с Севера? А откуда из Якутии? Мир тесен, он много лет работал в том же районе, откуда я привез «груз-200». Пожав ему на прощание руку, навсегда расстаюсь с этим городом.

БРОСОК КУВАЛДЫ
Моя жена часто ворчит — откуда в твоем лексиконе столько лагерных словечек, вроде сам не сидел. А как им не взяться, когда почти семнадцать лет работал бок о бок с людьми, битыми жизнью — кто по дурости, кто по стечению обстоятельств. Среди них попадались разные. Самые интересные и по-своему надежные — немолодые, те, кто успел хлебнуть порядки ГУЛАГа. В 1980-е годы много их еще оставалось на «северах» — на «дожитии», не имея толком ни пенсии, ни угла, ни семьи. Работали в геологических организациях каюрами, проходчиками, взрывниками, реже шоферами, и эта нелегкая работа поддерживала в них жизнь — не только в смысле заработка, но и как средство отойти от отчаянных запоев, когда пьют «все, что горит». До конца жизни эти бесшабашные и бесстрашные мужики проходили под кличками, вероятно, еще лагерными — Курносый, Соловей, Король, Барабан… и даже диковинными, вроде Чомбе или Куба Противный. Многие из тех, кто работал с ними, и не знали, что Чомбе, к примеру, — это Николай Васильевич Токарев. Фольклор этих людей был столь же экзотичным, как и их татуировки, по части ругательств они могли заткнуть за пояс матерого пиратского боцмана. А у Курносого самое уничижительное определение в адрес недостойного, по его мнению, человека, когда самый навороченный мат уже не мог передать степень подлости и ничтожности означенного типа, было — «комсомолец».
К этим тертым суровым мужикам, прошедшим жизненную школу в «Дальстрое», было всеобщее уважительное отношение. Как на войне — к расхристанной с виду, но надежной в бою роте, пусть даже и штрафной.
Те, кто помоложе, были поскучнее. Водились среди них и такие, к кому спиной лучше не поворачиваться. Меня Бог миловал от серьезных разборок, а вот мой знакомый Алексей Штукатуров однажды влетел по полной программе.
В 1980 году его, молодого, совсем еще зеленого специалиста, отправили командовать участком по проходке шурфов на касситеритовой россыпи. Контингент там подобрался — почти сплошь вчерашние уголовники. Юного начальника по работе они еще слушались, а в быту — не очень. И однажды по весне, в конце апреля, в честь завершения работ закатили пьянку — наварили браги, сколотили из горбыля стол между жилыми балками и «загудели» на открытом воздухе. Алексей заперся в своем балке от греха подальше и не заметил того, что надо было бы заметить.
Среди работяг был натуральный отморозок с ярко выраженным комплексом неполноценности, отсидевший за стрельбу в человека 13 лет — явно мало. Отличала его сильнейшая неприязнь к двум «бичам», бывшим интеллигентным людям. Один — бывший учитель физики, другой — спившийся летчик, абсолютно безобидные ребята. Отойдя в тайге от пьянки, они вернулись к нормальному облику умных, эрудированных, общительных, доброжелательных людей, замечательных рассказчиков. А у этого ублюдка — раздражение: все мы тут в одних шурфах роемся, а чего это они такие умные?
И вот все труженики «гудят» за столом, начальник сидит взаперти в балке, а любитель пострелять по людям, единственный из рабочих, не принявший участия в застолье, подождал, пока народ расслабится, потихоньку обошел все балки, украдкой собрал и притащил все ружья в свой балок, запер его на замок. А сам, прихватив две двустволки, подошел к столу и в упор разнес обе «шибко умные» головы. А потом, явно торжествуя от своей внезапной власти над ошарашенными людьми, объявил: «Сейчас пойду завалю начальника, а вы тут посидите, подождите, потом еще и кое с кем из вас разберусь». И добавил: «Дергаться бесполезно, все оружие я запер, всем сидеть и не двигаться». И пошел убивать начальника.
Алексей, выскочив на выстрелы из балка и увидев, что убийца идет к нему, опрометью кинулся за угол балка. Далеко бежать ему было некуда — вокруг базы открытое снежное поле. И началась его отчаянная гонка со смертью, вокруг собственного полевого жилища, с предрешенным исходом — рано или поздно убийца подловил бы его из-за угла.
Положение спас Лёха Соловьев — Соловей — кряжистый пожилой проходчик с пудовыми кулаками, способный голыми руками своротить навесной замок. Все работяги мгновенно протрезвели, но Соловей был единственный, кто хладнокровно оценил ситуацию. Незаметно подобрав небольшую кувалду, валявшуюся рядом со столом, он коротким взмахом метнул ее вдогонку убийце. На манер ирокеза, бросающего томагавк. Бросок был снайперски точным — кувалда со свистом рассекла воздух и рубанула негодяя промеж лопаток.
На этом трагедия закончилась, дальше пошел фарс. Через три часа прилетел вызванный по рации вертолет с милицией и «скорой помощью». Проходчикам с простреленными головами помощь не требовалась, а вот парализованного убийцу, лежащего без сознания, положили на носилки и понесли на борт вопреки советам работяг сбросить его в ближайший шурф. В райцентре его кое-как привели в чувство, на инвалидной коляске привезли в суд и там приговорили к высшей мере.
Вспоминая эту дикую историю, я все время ловлю себя на чувстве гордости за наши настоящие северные «кадры». Окажись такой Лёха Соловей на борту злополучного «Боинга», угнанного с помощью смешных ножичков для резки бумаги, разве врезался бы лайнер с людьми по воле террористов в нью-йоркский небоскреб?!

ДЕМОКРАТИЧНЫЙ ДИРЕКТОР
Со времен Дальстроя на Северо-Востоке утвердился особый тип людей — директора приисков, властные, а то и грубые до самодурства, на дух не выносящие любое проявление инакомыслия, недолюбливающие «шибко умных», по манере поведения типичные феодалы. Если такой директор возглавлял крупный прииск, ежегодно добывающий пару-тройку тонн золота, то он прекрасно сознавал, что в стране таких, как он, немного, и ему все простится. Без тени смущения эти люди входили в любые двери, не потупив очи перед высоким партийным начальством. Даже внешне они были схожи — прямые спины, тяжелые подбородки, властный взгляд. Их уважали, боялись и не любили.
В далекие уже 70-е годы прииск Нелькан, крупнейший на Индигирке, возглавлял директор Боголюбов, полный антипод своих коллег. Вполне соответствуя своей фамилии, мягкий, интеллигентный человек, говорят, ни разу не повысивший ни на кого голоса. Будучи «белой вороной» в директорском корпусе, он не только никому не уступал как организатор — превосходил остальных. Много воды утекло с тех пор на россыпных полигонах, много директоров сменилось на Нелькане, но старожилы до сих пор вздыхают с ностальгией, стоит кому-нибудь помянуть Боголюбова.
Его личный водитель с шефа брать пример не стремился. Как это часто бывает у ординарцев больших начальников, был хамоват и развязен. Однажды приисковое начальство объезжало на «уазике» эксплуатационные полигоны. По дороге проголодались, приметили зеленую лужайку на берегу реки, остановились перекусить. Шофер тотчас схватил свой дежурный котелок и побежал собирать спелую голубику — себе домой. А директор тем временем сам развел костер, принес в другом котелке воды, вскипятил ее и заварил чай.
Вернувшийся водитель, не видевший этой возни у костра, будучи уверенным, что чай — дело рук кого-нибудь из начальников помельче, налил кружку и возмущенно заорал: «Это какая-растакая… бурду заварила?!» Директор, не моргнув глазом, просто сказал: «Я». Без секундной паузы и тени смущения водитель елейным голосом воскликнул: «Ох, и до чего же чаек хорош!» На много лет эта фраза стала чем-то вроде басни Крылова в местном фольклоре.

ЗНАМЯ В РЕКЕ
Солнечным летним днем 1982 года Петя Михайлов плыл на моторке по Индигирке, время от времени останавливаясь на береговых отмелях, чтобы взять пробы грунта. В обеденное время он и его напарник львовский студент Игорь Груник остановились на симпатичном острове, заросшем густым тальником. Игорь, собирая на берегу хворост для костра, заметил, что в реке рядом с сушей проплывает что-то большое и ярко-красное. Забежав в воду, он торжественно вышел к маршрутному биваку с мокрым знаменем. Как красноармейский знаменосец, только что форсировавший Сиваш.
Развернув на горячем песке находку, с легким удивлением увидели не успевшее поблекнуть шелковое полотнище с золотым тиснением: «Победителям районного социалистического соревнования». Долго гадали, как эта священная хоругвь оказалась в бурной индигирской воде. Просто так их никому не давали. Единственное объяснение, которое приходило в голову — передовики, награжденные переходящим красным знаменем и приличной премией в придачу, должно быть, славно отметили свою трудовую победу на лоне природы.
Потом Петр долго ломал голову, что делать с находкой. Сообщить о ней — крепко подставить злополучных передовиков. Чего доброго, им еще и политику пришьют. А так, глядишь, по-тихому, без огласки все и утрясется.
Выбрасывать такую симпатичную находку обратно в воду тоже не хотелось. Сполоснув ткань от речного мусора, высушили и забрали с собой. Потом в поселке развернули и поставили в углу своего служебного кабинета. Соседи из других геологических партий, заходя в гости, на находку дивились, но вслух лишнего не болтали. Так она и простояла до Нового года в кабинете, пока ее не узрел с превеликим изумлением новый начальник экспедиции Филиппов Валерий Константинович, обходящий полевой народ с поздравлениями и пожеланиями. Поначалу лишившись дара речи — такие знамена райком вручал лишь директорам приисков, а передовым геологическим партиям по чину полагались лишь скромные вымпелочки, он выдохнул: «Откуда, знаете ли, это у вас?»
Пришлось Пете, потупив очи в ожидании разноса, поведать начальнику историю находки. Валерий Константинович мужик оказался справедливый, шума поднимать не стал, но настоятельно посоветовал убрать трофейную реликвию куда-нибудь подальше, заметив: «Это, знаете ли, не порядок».
Совету начальника тотчас вняли. Знамя свернули и убрали на склад. А весной его увезли на нашу новую полевую базу в устье речки Кербе-Герекич и водрузили над командирской избой, где оно развевалось три прекрасных года нашего владения этой чудесной местностью, поблекнув под палящим солнцем и колючими метелями. Как и полагается настоящему, заслуженному походному знамени.

ЯКУТСКАЯ ЛОШАДЬ
Однажды Оймяконье посетил иностранный журналист. По возвращении домой он написал пространный репортаж о полюсе холода. Эта статья, в общем доброжелательная и даже с восторгом от увиденного, перекочевала в советскую прессу и добралась до нашей районной газеты. Один из журналистских пассажей звучал так: «Якутия — удивительное место, где медведи бегают быстро, как лошади, а лошади мохнаты, как медведи».
Журналист не преувеличил. Якутская лошадь действительно мохната, как медведь, а шерсть у нее еще и длиннее медвежьей. Вообще это необычное существо, явно сохранившее генетические признаки диких лошадей, когда-то пасшихся многотысячными стадами в тундростепи плейстоцена. Приземистые, коротконогие по сравнению со скакунами благородных кровей, с плотным, почти цилиндрическим туловищем, они обладают незаурядной силой и выносливостью. Вес взрослой лошади достигает трехсот килограммов. Нрава якутская лошадь упрямого и полудикого, но польза от нее многогранна — это и деликатесное мясо, взращенное на диких травах, и теплая меховая одежда, обувь, и кумыс, и транспорт. Молоко якутской лошади обладает слабым пьянящим эффектом. Издревле любимым праздником якутов был ысыах, время летнего сбора всего рода с угощением чуть подбродившим кумысом.
Для саха-якутов в их многовековом продвижении на север и восток это неприхотливое живучее животное было стратегическим преимуществом перед эвенами, юкагирами, чукчами, лошадей не знавшими. Для них не нужны конюшни, стога сена, заботливый и хлопотный уход. Летом лошади всласть отъедаются на разнотравье в поймах рек и альпийских лугах. Зимой их загоняют в долины, откуда они не могут незаметно уйти, и долгие месяцы почти антарктической стужи табуны предоставлены сами себе. Корм добывают, копытя неглубокий снег (в Якутии толщина снежного покрова редко где превышает 20—25 сантиметров), волки им не страшны. Серые разбойники и сами предпочитают обойти стороной могучих табунных вожаков, способных сражаться с хищниками и разбираться с соперниками внутри стада с одинаковой легкостью как задними, так и передними ногами, на манер сохатых. В случае опасности табун встает в круг, жеребята внутри, сопящие от ярости, шумно бьющие копытами землю взрослые жеребцы по краю. Такую оборону не прорвать никакому хищнику.
За долгую северную зиму эти лошади становятся почти мустангами, привыкнув к воле и житью по своим табунным ритуалам. И для них не слишком приятно возвращаться под власть человека, подставлять спину под груз. Весна — время привычных испытаний для погонщиков лошадей. В течение месяца, а то и двух после возвращения с зимних пастбищ лошадь норовит взбрыкнуть при каждом удобном случае, скинуть седло и груз, встать на дыбы, толкнуть, лягнуть или даже укусить неосторожно подошедшего к ней человека, особенно незнакомого. Процедура навьючивания в это время нередко превращается в подобие корриды. Бывалые каюры, выведенные из себя, не церемонятся с бунтарями, решительно воспитывая их увесистым крепким дрыном. Обычно лишь к середине лета лошадь становится относительно смирным и предсказуемым домашним животным. Обычно, но не всегда.
Двадцать лет памятен мне ярко-рыжий конь, летом с грехом пополам смирившийся с участью вьючного животного, а в сентябре ухитрившийся сбежать с нашей геологоразведочной базы. Будучи оседланным, он вдруг рванул в лес, там скинул седло и ушел вверх по Ольчанской долине. Стоимость взрослой лошади и тогда была немаленькой, поэтому все обитатели базы, бросив свои дела, пошли на поиски. Несколько раз его обнаруживали на лесных полянах, но Рыжий, едва завидев людей, уходил галопом, все дальше и дальше отрываясь от базы. Так он и ушел на вольную жизнь мустанга –одиночки. Обойдя стороной приисковый поселок, конь поднялся на широкий тундровый водораздел Ольчана и Арангаса и решил, что теперь это его угодья. Два года он попадался там на глаза приисковым охотникам, несколько раз его пытались подстрелить, как обычного сохатого, но он вовремя обнаруживал опасность и уносился наперегонки с ветром. А потом его перестали видеть. Может быть, он ушел в якутский поселок, откуда был родом, а может, его все же настигла пуля браконьера, или одолела волчья стая. Последнее мне кажется наиболее вероятным.
Выносливость лошади необычайна. Если ездок в состоянии провести в седле двадцать часов подряд, то лошадь его выдержит. Эти мохнатые лошадки могут подниматься с грузом на кручи гор как заправские туристы. Правда, при этом они предпочитают травянистые склоны, так как при долгой езде по голым камням конь отбивает копыта, может встать как вкопанный, и не найдется силы, чтобы сдернуть его с места, пока он не отдохнет и не сменит гнев на милость.
Будучи расседланными и стреноженными, они все равно норовят уйти короткими скачками туда, где им больше нравится. Однажды я был немало изумлен, обнаружив в бинокль на перевальной седловине большое стадо горных баранов, а среди них спокойно, без всякого антагонизма с дикими копытными, пасущихся лошадей из соседнего поискового отряда. Как зебры среди антилоп в африканской саванне. Иногда лошадям нравится принимать пылевые ванны — кататься в нагретой солнцем пыли. А в горах Якутии такая пыль часто образуется в местах регулярных сборищ горных баранов, из года в год дробящих камни сотнями копыт на излюбленных перевалах традиционных миграций.
Единственное существо, которого боится якутская лошадь — это медведь. Достаточно свежего запаха недавно прошедшего зверя, чтобы лошади заволновались, начали биться в связке, пытаясь вырваться из нее и уйти прочь. А уж если Топтыгин пожаловал собственной персоной и рявкнул, как заправский хулиган, то испуг лошадей переходит в панику. Они рвут упряжь, сбрасывают вьюки, опрокидывают друг друга в стремлении разбежаться куда глаза глядят.

Медведи
ВСТРЕЧИ НА ЗВЕРИНЫХ ТРОПАХ
Побывать в северной тайге и не столкнуться с медведем — почти то же, что прожить в Париже и не увидеть химер собора Нотр-Дам. Пожалуй, ни один обитатель российских лесов не является персонажем стольких историй, легенд, домыслов и поговорок. Самое удивительное, что навороченные охотничьи байки иногда бледнеют в сравнении с реальностью.
Бурый медведь тысячелетиями выживает рядом со своим неутомимым преследователем — разумным двуногим хищником, более опасным, чем все остальные, вместе взятые. И он многому научился у человека. Достаточно один раз сходить в цирк, чтобы убедиться в этом. Да и в природе, сталкиваясь с косолапыми, трудно отделаться от ощущения, что у них есть не только звериная хитрость, но и цепкая память, смекалка и явные зачатки аналитического мышления. Интеллект бурого медведя и его белого собрата, живущего в арктическом безлюдье, — две большие разницы.
Будучи милыми, забавными, игривыми существами в щенячьем возрасте, мишки к трем-четырем годам превращаются в грозных зверей, опасных даже для своих сородичей. Не приведи Господь попасть под медвежью лапу, наделенную силой трех Шварценеггеров и длинными, как у киношного Фредди Крюгера, острыми когтями. Проклятье для охотника, если в его отсутствие зимовье посетит косолапый. То ли из шкодливого хулиганского куража, то ли из мести за потревоженную жизнь, сомнет, словно консервную банку, сваренную из стального листа печку, разорвет в клочья оцинкованное ведро, вышибет окна и дверь, все перевернет вверх дном. Найдя банку сгущенки, раздавит ее между лапами, как куриное яйцо, мешок сахара или муки разорвет, часть слижет, остальное утащит в кусты, рассыпав по земле содержимое.
Питаясь большую часть теплого времени года растительной пищей, перед спячкой для медведя вопрос жизни и смерти — раздобыть белковую еду. Без нее он не наберет запаса жира и не переживет зиму в безмятежном анабиозе. Перед зимой и в голодное лето, бедное ягодой, медведь часто теряет страх перед человеком. Иной раз оторопь берет от его изобретательности, находчивости и дерзости, с которой он орудует под носом у человека. Как тут не вспомнить жуткий образ отарков в фантастическом рассказе С. Гансовского «День гнева» — разумных медведей-мутантов, выведенных в тайном военном эксперименте, обладающих вычислительными способностями ЭВМ и сохранивших звериную силу и лютость.
Лето 1982 года на востоке страны выдалось жарким, засушливым. От БАМа до Заполярья небо подернулось прогорклой дымкой от бесчисленных лесных пожаров. На Индигирке это бедствие обернулось нашествием голодных и обозленных медведей. В Усть-Нере появились разговоры о медведях, шастающих по помойкам и свалкам бытового мусора за окраиной. Мне на втором году жизни в Якутии они поначалу показались местным фольклором.
В жаркий июньский день большая компания сотрудников геологоразведочной экспедиции, оставленных в душном поселке для написания отчетов, отправилась на пикник к симпатичному слиянию Индигирки и Неры в версте от поселка. Отдых на природе, как обычно, сопровождался обильной выпивкой. Почувствовав, что начинает покачивать, я решил охладиться в реке. Переплыв нерскую протоку, заметил за ней другую, более широкую. Не долго думая, с шумным плеском ринулся и в нее. Не успев доплыть до середины, услышал какой-то треск в прибрежных кустах на другой стороне. Заинтригованный, кто или что там ломится, доплыл до источника недавнего шума и остолбенел: на влажном песчаном берегу — свежие отпечатки когтистых лап внушительного размера, ведущие в глубь залесенного острова. И рядом с ними — две строчки следов помельче, но тоже когтистых.
Хмель из головы вылетел мгновенно. Забыв про свое недавнее желание понежиться на горячем песке после заплыва в холодной воде, немедля ринулся обратно, то и дело оглядываясь на оставленный берег. Вернувшись к месту пикника, никому ничего не сказал, решив, что все равно не поверят.
А через пару недель вся Усть-Нера только и говорила о крупном звере, разогнавшем дорожных строителей возле моста через Индигирку, в четырех километрах от поселка. Перепуганные дорожники, оставив свой бивак на произвол мохнатому пришельцу, понеслись на машине в милицию. Милиционеры похватали служебные автоматы и примчались к месту происшествия. Зверь, и не думавший уходить с захваченных позиций, пал жертвой своей неосмотрительности, изрешеченный очередями. Вскоре трагедия чуть не произошла в местном пионерском лагере, стоящем на берегу реки чуть выше аэропорта. Медведь пришел среди бела дня, наведя панику среди ребятни. Хорошо, что сторож оказался не робкого десятка, убил зверя на месте.
Потом пошли повторяться кому смешные, а кому не очень истории о сборщиках ягод, в выходные дни выбирающихся на моторках на заветные поляны вниз по реке. Медведи приноровились разгонять их в самый подходящий момент, когда ведра уже наполнены голубикой. Завидев внезапно объявившуюся клыкастую и рычащую морду, люди с воплями кидались к лодкам, бросив собранный урожай под ноги хозяину тайги.
Петя Михайлов в тот год на пару с Игорем Груником плыл на моторке по индигирским протокам, отбирая пробы скальных пород из бортовых обрывов. В один прекрасный день они выбрались из лодки на берег, намереваясь перекусить после трудов праведных. Дело было рядом с поселком, карабин в тот день Михайлов с собой не взял. Не успев развести костерок, услышали близкий шорох в кустах у себя за спиной. Обернувшись на звук, обомлели — в четырех шагах мохнатая морда размером с ведро. Одним прыжком слетели к лодке, столкнули ее на быстрину, мотор, словно почувствовав серьезность положения, завелся с пол-оборота. Рванув по протоке, увидели колыхание кустов параллельно своему курсу; несколько раз медведь показался на берегу, потом отстал. Вернувшись в лагерь, Михайлов в запале схватил карабин и помчался назад брать реванш за свое бегство. Но медведя и след простыл.
Двумя годами позже Виктор Ткачев шел с напарником вдоль левого скального борта долины реки Ольчан в ее низовьях. Обогнув очередной скальный выступ, они замерли. Впереди на небольшой поляне выясняли непростые личные отношения сразу четверо медведей. Дело было в июле, в разгар медвежьих свадеб, очевидно, трое из этой компании были соперниками-самцами, пытавшимися превзойти друг друга в глазах мохнатой дамы.
Ткачев, хоть и нес на спине кавалерийский карабин образца 1944 года, надежное, безотказное оружие, решил в такой ситуации не испытывать судьбу. Еще будучи студентом-практикантом, работая на безлюдной реке Халкан в истоках Индигирки, он был свидетелем того, как атакующая медведица, получив пулю в сердце, прошла еще два десятка метров, прежде чем упасть. Тихонько отступив, Ткачев со студентом сочли за благо подняться на высокий обрывистый берег и пойти по его кромке, обходя сверху место нежданной встречи. Пройдя, как им показалось, достаточно, они спустились по промоине в скале к берегу и вновь остолбенели — следом за ними к воде выскочила та же самая мохнатая компания. Оказывается, медведи не остались на месте, а двигались по прибрежному лесу параллельным курсом и вот теперь обнаружили присутствие людей.
Не будь на дворе времени гона, звери, наверное, тотчас скрылись бы из виду. Но теперь для них отступить — «потерять лицо» перед дамой. Разом зарычав, все трое самцов, закрыв собой самку, двинулись вперед. Ткачев со студентом забежали в реку, но увидели, что преследователи, похоже, отступать не намерены. Тогда Виктор пальнул из карабина над головами. Те ушли не сразу, выдержали паузу, потом не торопясь скрылись в зарослях, оставив людей по пояс в воде.
Трагикомичная — смех сквозь слезы! — встреча с медведем произошла с одним из наших геологов на том же Ольчане, рядом с приисковым поселком Октябрьский (который ныне остался только на карте). В тот день Гена пошел один, не слишком беспокоясь о правилах ТБ, одиночные выходы категорически запрещающих. Да и чего бы ему было беспокоиться — с сопки, по которой он шел, поселок виден как на ладони, внизу по дороге пылят машины, в речке плещутся приисковые ребятишки. Поднявшись на лысую вершину, он нос к носу столкнулся с медведем, деловито слизывающим прошлогоднюю бруснику. Если бы у парня хватило ума тихонько, без шума и паники отступить, то все бы и обошлось, но появление медведя в людном месте, почти на окраине поселка настолько его шокировало, что он сломя голову помчался прочь, треща ветками кустов и гремя камнями на склоне. И у медведя сработал тот же рефлекс, что и у обычной дворняги, норовящей укусить убегающего человека.
Завидев, что зверь несется следом, Гена, потеряв очки, белкой взлетел на вершину тощей невысокой горной лиственницы. Будь у мишки серьезные намерения, ему бы ничего не стоило добраться до перепуганного труженика геологических полей. Но он ограничился тем, что подошел к дереву, накренившемуся под непосильным для него грузом, встал на задние лапы, взмахнул передней лапой и порвал когтями Генкин сапог, зацепив при этом и ногу. После этого с сознанием собственной крутизны и выполненного долга ушел доедать ягоду.
Убедившись, что обидчик ушел, Гена слез с дерева и приковылял в поселковую амбулаторию за первой помощью. По дороге он мучительно размышлял, как ему изложить причины травмы. Сказать правду — вылезет наружу его одиночное хождение, а начальского гнева он боялся пуще медведя. И он не придумал ничего лучше, как сказать, что приисковые собаки подрали. Пришлось вдогонку к пережитому получить два десятка болезненных уколов для профилактики от бешенства.
В августе 1989 года я попал на капитально обустроенную геологическую базу моего товарища Володи Нужина, расположенную на речке Курун-Агалык в четырех километрах выше приискового поселка Победа. Целью моего визита было посещение бани. Странствуя с летучим отрядом, для помывки мы довольствовались теплой водой в палатке, а тут вышли к участку детальных работ, где быт налажен основательно, и как не воспользоваться возможностью попарит