МОЛОКО

Дмитрий Ермаков

РУССКИЙ ЛИТЕРАТУРНЫЙ ЖУРНАЛ

О проекте
Проза
Поэзия
Очерк
Эссе
Беседы
Критика
Литературоведение
Naif
Редакция
Авторы
Галерея
Архив 2008 г.

ПОРОГ

повесть

В субботу вечером, лежа в постели, в темноте, Алёша долго представлял себе часы со стрелками застывшими на шести. Это был уже проверенный способ…

Ровно в шесть он и проснулся. Сквозь щель между занавесок видна алая полоска встающего из-за соседнего дома солнца.

Старший брат Колька спит на кровати у противоположной стены, простыня, которой укрывался (жарко), в ноги сбита. Лежит он ничком, лицо к стене отвернув, лопатки треугольно торчат, руки длинные и тонкие – левая вытянута вперёд вверх, правая свисает, на ногах видны золотистые волоски. Хочется пощекотать его пятки. Но Алёша пресёк это желание, натянул штаны, футболку и пошёл умываться.

В ванной на полочке над раковиной стоит отцовская туалетная вода "после бритья". Алёша взял флакон, поглядел на свет сколько осталось и отлил немного в раковину, закрутил обратно красивую "королевскую" пробку – мечту всякого игрока "в пробки". Простенькие "лисички" с тюбиков с зубной пастой и каким-то кремом давно скручены и даже многократно проиграны и отыграны… Влетело, конечно, от матери за эти пробки-"лисички"…

Родители уже в кухне, негромко переговариваются, пьют чай.

- Ты чего это вскочил в такую рань? – спросила мать.

- Мы с ребятами договорились – на карьеры, на рыбалку…

- И не спится в воскресенье-то… Да ведь не встанет никто…

- Червей-то накопали? – перебивая мать, спросил отец.

- Нет ещё.

- С вечера надо было… А я вот на дачу, дача у нас теперь будет.

- Да? А меня когда возьмёшь?

- Возьму, - неопределённо ответил отец.

- Пей, давай, чай-то, дачник. Да беги, если уж договорились…

Сережка Двойников жил в соседнем подъезде. Открыла его мать, в халате, сонная и с бигудями в голове.

- Здравствуйте… Мы с Серёжей договаривались… На рыбалку…

- Все нормальные люди спят в воскресенье, одному тебе бедненькому не спится, - нравоучительно и зло выговорила женщина и закрыла перед Алёшей дверь.

Он сглотнул обиду за "бедненького", перехватил удочку в другую руку и спустился по лестнице во двор. Хлопнула дверь соседнего подъезда, и Алёша увидел, что вышел отец, с лопатой и граблями связанными вместе, с тощим рюкзаком на спине, пошёл со двора. Алёша не окликнул его, дождался, когда отец повернёт за угол, и лишь тогда вышел на улицу.

Мишка Зуев живёт в "бараке". Так называют все длинный двухэтажный бревенчатый, почерневший от старости и неухоженности дом, застрявший с каких-то давних времён здесь между панельных "хрущёвок".

Крыльцо с подгнившими ступенями, длинный, пахнущий хлоркой коридор и двери, двери… В одну из них и постучал Алёша. Открыл Мишкин отец – волосы всклокочены, лицо опухшее, тельняшка с оттянутым воротом и синие длинные трусы.

- Дрыхнет. Иди, буди.

Комната узкая, тесная от мебели, разложенной на стульях и комоде одежды… Единственное окно в противоположной стене, и под ним Мишкина кровать. На диване у стены лежит женщина, Мишкина мать, одеяло до подбородка натянула, и смотрит на Алёшу молча и равнодушно.

Алёша бы и не стал заходить, но уж если пришёл…

- Миха, Миха… - толкнул он приятеля, тот очумело распахнул глаза и тут же будто в прорубь нырнул, накрылся с головой одеялом и больше уж признаков жизни не подавал.

- Не встаёт? – с сочувствием спросил Мишкин отец. – Ну и пусть дрыхнет, всё на свете проспит. - Крутнул барашек настенного радио и оттуда вдруг запело дурацким голосом: "По утрам надев трусы, не забудьте про часы, не забудьте, не забудьте…"

Алёша вышел из комнаты, стараясь не дышать, быстро прошёл коридором и, вышагнув на улицу облегчённо, вздохнул.

Удочка была в руках, солнышко светило… И Алёша даже не расстроился от того, что друзья не встали, получалось – обманули. Один на карьеры пошёл.

За пятиэтажками теснились переулки с "говорящими" названиями: Узкий, Дальний, Кривой, Средний… Домишки тут совсем уж плохонькие – одноэтажные, на две семьи, по крыльцу с торцов. Огороды вокруг этих лачуг по весне почти полностью залиты водой из примыкающего к городу болота.

Алёша остановился у кучи битого кирпича, каких-то обломанных старых досок. Сдвигал те, что лежали на земле, и хватал червей, расползающихся, ускользающих в мокрую и уже тёплую почву. Много набрал, присыпал земелькой и придавил отогнутую крышку консервной банки. Дальше довольный побежал.

Переулок, и правда, был узкий. А навстречу шла лошадь (или конь – Алёша не знал), а за ней катилась телега, на телеге стояли большие алюминиевые бидоны, и сидел старик-цыган – тёмный лицом, с крюкастым носом, с курчавой седой бородой, в чёрной кепке-шестиклинке. Сидел, свесив ноги в кожаных, собранных на голенищах в гармошку сапогах, курил, придерживая вожжи левой рукой, да, кажется, и подрёмывал.

Алёша опасливо прижался к серому дощатому забору…

- Э, мальчик, не надо бояться лошади, - обратился вдруг к нему старик. – Приходи к нам – покатаю! – И в улыбке сверкнули золотые зубы.

Запах кожи и навоза долго стоял в переулке…

Дома и заборы кончились, и сразу подступили густые ивовые и ольховые заросли в свежей листве, и дорога, сузившаяся до тропы, убегала в них зовущая и таинственная…

Тут уже начинался для Алёши другой мир. Мир почти дикой природы, мир опасностей и приключений. И он уже не просто Алёша – он охотник, разведчик, индеец…

Старые, давно заброшенные торфоразработки – "карьеры". Длинные, подёрнутые ряской канавы. Местами они сливаются в небольшие озёрца. Берега их густо поросли берёзой, осиной, а кое-где и стелющейся, спутывающей ноги "карликовой" берёзой. Весной сюда прилетают стаи уток, зимой всё усеяно заячьими следами, летом и осенью полно ягод и грибов.

Алёша, впервые в этом году, пробирался к заветному озеру. Земля под ногами мягкая – торф. Алёша не просто идёт – крадется, ступая легко, чуть пригнувшись, ему кажется, что так должны ходить охотники и индейцы…

Что-то плюхнулось сбоку в карьере. Алёша оглянулся и увидел круглую голову над водой – ондатра…

Вот и озеро (скорее, большой пруд), берега бритвенной осокой поросли. Алёша осторожно пробрался к воде, раздвинул осоку. И зажмурился. Будто жидкое золото перед ним разлилось. По золотой глади неспешно плыли две утки.

Он прошёл ещё немного вдоль озера, выбрал место потвёрже, примял осоку и размотал леску…

Мокрый, чуть гниловатый запах, бесконечный щебет в кустах, свист разрезающих воздух утиных крыльев, блики солнца и облака на воде – всё наполнило его душу тихой радостью, и время перестало существовать…

Однако не клевало. Алёша уж и червей менял, и на другое место перебрался – нет, не клевало.

И есть захотелось. И вспомнилось, что сейчас-то уже все вышли во двор. И у него есть приличный запас для игры "в пробки", а для "пекаря" приготовлена новая палка…

Он заторопился домой, банку с червями оставил на берегу, удочку смотал и пошёл. Уже не думал, как бесшумно поставить ногу, как сторожко, по-охотничьи, раздвинуть ветви кустов. В припрыжку по тропке между карьерами бежал. В одном месте нужно было перейти на другую сторону канавы по стволу срубленной осины…

Алёша сразу по пояс окунулся, ушёл бы и с головой (карьеры, всем известно, "бездонные"), но ухватился за шаткий мостик, выбрался на берег. Кеды, штаны, футболка – насквозь, конечно, мокрые, да ещё в противной этой ряске. Теперь, пока не просохнет всё – лучше дома не появляться, хотя и потом, всё равно, от матери влетит…

Завод и автобус выделил - "Кубань". Сарай на колёсах.

- Вот как партия и правительство заботятся о нас – землю дали! – непонятно, то ли всерьёз, то ли со скрытой усмешкой говорил невысокий с загорелой лысиной и морщинистым лицом мужик, Веня Уваров, электрик.

- Далековато. Своим-то ходом не много находишься, - с сомнением говорит Толя Макаров, тяжеловатый и медлительный токарь пятого разряда…

- А ты не ходи – езди! На велике – милое дело! А если бы на машине… - мечтательно говорит молодой мужик из третьего цеха. Рядом сидит его жена, тихая затаённая улыбка не сходит с её губ. Месяца три назад всего и свадьбу-то они сыграли…

Лёха Зайцев, чернявый с подвижным лицом, смешливый тридцатилетний мужик серьёзно и заинтересованно спрашивает Макарова:

- Анатолий Михалыч?

- Чево? – настороженно откликается Макаров.

- Как?

- Чево как-то? – уже раздражается Макаров.

- Растёт?

Взрыв хохота. Если не весь завод, то весь цех точно знает уже эту хохму, и всё равно смешно…

Макаров страдает спиной. Врач сказал, что полностью разрушен позвоночный диск в поясничном отделе. А тут сын его, моряк, приехал на побывку и привёз импортные уколы. Было же рассказов и о сыне, и о лекарстве заморском. Дошло до того, что Макаров заявил, будто лекарство это восстанавливает позвоночные диски… Ну, вот с того дня и интересуются… "Тебе куда уколы-то делают?.. Так куда делают, там и диск растёт!" "А может в другое место вся лекарственная сила уходит, а? Прикиньте, мужики…" И вот такие шуточки уже полгода…

Сейчас Макаров обиженно к окну отвернулся, а бывало, чуть в драку с шутниками не лез…

Валя Трошкина – толстая румяная баба, уборщица раздевалок, пытается увлечь песней, но её никто не поддерживает.

На заднем сидении, у окна – Василий Петрович Попов, мужчина пятидесяти лет, с гладко зачёсанными седыми на висках волосами, морщинистым кирпичного цвета лицом, серыми, голубеющими на солнце глазами. Сидит он будто бы сам по себе, в общие разговоры не вступает, в ногах у него брезентовый рюкзак. В рюкзаке незатейливая снедь и инструменты – топор, пила ножовка. Связанные вместе грабли и штыковую лопату с новенькими белыми черенками он держит правой рукой.

Лопаты и грабли у всех. Едут на выделенные заводу дачные участки.

Сразу за городом кладбище, на котором почти у каждого кто-то лежит. Притихли.

За кладбищем свернули с асфальтовой дороги на просёлок. И сразу затрясло, закачало, и что-то запостукивало в автобусном моторе. Шофер забормотал себе под нос матюги.

- Довезёшь хоть, Коля? – спрашивают у него.

- Тут уже недалеко. В случае чего – добежите…

Вскоре автобус остановился.

- Ну, за работу товарищи! – притворно-весело вскрикнул председатель профкома Батистов, румяный и круглый, как колобок, и первым ринулся в проём со скрежетом открывшейся двери.

Свои участки все уже знали, ездили до этого-то раза, глядели наделы, и сейчас споро, не теряя времени, расходились, протаптывая стёжки к будущим дачам.

Василий Петрович не спешил. Стоял у автобуса, курил, ждал, когда все разойдутся. Не любил суеты. А чего суетится, если шагни с дороги – вот и его участок…

Он глядел прямо по ходу просёлка и вправо, где было вспаханное, колхозное, наверное, поле. И видимый мир чётко разделился перед ним на три цвета: серая полоса дороги; широкая жёлто-коричневая плоскость вспаханной земли (глинистая, видать, почва-то); и дальше, уже до горизонта, выпукло – зелёный травяной цвет, лишь справа (если не поворачивать голову, а только повести глазами), окоём проткнут чёрными пирамидками елей… Попов поднял голову – голубая безбрежность…

Тихо. Только постукивает гаечным ключом в моторе водитель Коля.

И вдруг за спиной, в кустах, ударил соловей, откликнулся второй, третий…

- Что творят, а! – не выдержал водитель.

- Да.

- Чего не торопишься-то?

- Да вот мой участок. Спасибо, прямо к дому привёз.

Через дорогу от колхозного поля заброшенная давно земля – ольховые, ивовые, осиновые заросли. Чуть дальше по дороге, куда и ушла основная масса заводчан – чистая луговина. А Попову здесь участок достался. Шесть соток. Он и не возражал.

- А у меня вон там, – махнул рукой водитель. – Соседями будем.

Ему тоже заросший кустами кусок достался.

- Ну и хорошо. Пойду, - сказал Василий Петрович, замял сапогом окурок, подхватил мешок, лопату и грабли и шагнул с дороги в росистую ещё траву, раздвинул листвяную завесу, жалея, что вспугнул соловьёв.

Он примерно нашёл центр своего участка – тут и была полянка, солнечный травяной пятачок, свободный от кустов и деревьев. И Попов присел в траву, огляделся. Вот – кусочек мира, который предстоит ему преобразить, обустроить…

И он начал с вырубки молодых кустов, оставляя пока большие деревья (впрочем, по-настоящему взрослых деревьев здесь и не было – самое большее в руку толщиной). Он осторожно раздвигал эту солнечную полянку. Ветки складывал в кучу – к следующему разу они подсохнут, пойдут в костёр. Ветви потолще обстругивал, аккуратно складывал в отдельную кучу – каждая палочка в дело сгодится… И уже видится внутренним взором где и какой домик будет стоять, где гряды под картошку, где под зелень, где теплицы поставит…

Слышен постук топора справа. Слышен гул трактора с колхозного поля. Беспрерывно на все голоса пищат, трещат, кукуют, заливаются птицы… Солнце в зенит выкатило. Жарко. Василий Петрович ткнул бритвенно вострый топорик в ствол намеченной для порубки ольхи. И топор, как игрушечка, висел на кончике лезвия, и лучик серебрил лезвие, а рукоять, новая, ещё не затёртая, желтела…

Попов сел под кустом, примял под себя траву, достал еду и термос с чаем.

Он знал, что мужики соберутся, может, уже и сейчас кто-то "соображает" – как без этого-то… Но он – нет, не будет.

А после обеда взялся и за копку. Надо хоть грядку да сделать сегодня, посеять редиски да морковки. Обязательно.

Целина не легко давалась, тут уже не до запаха трав да пения птичек… Но грядку он вскопал и засеял.

Земля здесь, как и в поле через дорогу, под тонким чёрным слоем была рыжеватая, глинистая. "Ничего, всё будет… Навоз завезу… Будет землица…"

Вспоминалось детство. Жили они на окраине у реки, в собственном доме, и огород, конечно, имелся. И спасал огород-то, и в войну, и после. Но думалось по молодости, когда уж из армии пришёл, хозяином стал, что всё, хватило ему этих огородных работ на всю жизнь – накопался, напололся, наполивался… Оказывается – нет, стоило прикоснуться к земле, как она властно к себе потянула. И радостно и боязно от этой тяги неодолимой, потому что – ведь взял на себя ответственность вот за эти шесть соток земли и надо уж постараться, чтобы не стали они хуже, чем были до него…

Тут то и подошёл Толя Макаров. С бутылкой.

- Давай, Петрович. С почином-то.

Пить не хотелось. Не хотелось и обижать Макарова.

Выпили. Попов какое-то время прислушивался к себе, к организму, потом, успокоившись, спросил:

- У цыган брал?

- У мауглей. – ("Мауглями" в городке называли вьетнамцев, в большом количестве завезённых на строительство завода лет пять назад, и почти поголовно занимавшихся теперь торговлей на вещевом рынке и перепродажей водки). - Как думаешь, Петрович, долго это продолжаться-то будет?

- Чего?

- Да с водкой-то.

- А чёрт его знает! Терпение испытывают, что ли? И ведь терпим.

- А слышал: "Стала водка десять рублей – пили, будем пить, стала водка пятнадцать рублей – пили, будем пить. Станет водка двадцать пять – будем Зимний брать опять. Ну а сделаете больше – будет и у нас, как в Польше!"

Попов махнул рукой:

- Ничего у нас не будет. Мы уже как бараны – куда гонят, туда и идём. Сказали – "перестройка", вот все и перестраиваемся…

- Да… Жили не тужили, ничего не знали, а оказалось-то не так жили, не тем дорожили, и всё-то у нас неправильно было…

- Ага. Теперь по новому жить научат…

Выпили ещё.

- А может, и правда, надо это дело укоротить, - Попов щёлкнул пальцем по бутылке, - избаловался народ…

- Может, и надо бы, да как-то бы не так, - откликнулся Макаров. - Ведь всё равно, захотим так выпьем. У тех же цыган купим, у мауглей. Верно? Вот у них-то откуда? Кто-то ведь и им продаёт и свой навар имеет. Вот кому, точно, этот сухой закон выгоден.

- Я слышал, цыгане говорят: "Ещё пару лет Горбач поправит, мы и лошадям золотые зубы вставим!"

- Во! Нет, не с того боку борьбу эту начали. Да я, например, и сам пить не буду – дай мне цель, дай мне настоящее дело. Как в песне-то: "Дай мне такое дело, чтобы сердце пело!" А нет для меня такого дела… А дома жена. И такая уж власть нынче бабам дадена – она и на работе мужиками командует и дома норовит. В школе вон и то – командир отряда пионерского – девка, комсорг – девка… Моя бы воля – законом бы запретил бабам начальственные должности занимать. Не должна баба мужиком командовать, никогда! – Макаров разгорячился, видимо, наболело. – Ну вот, - он запнулся, кончиком языка облизнул губы, будто пытаясь найти потерянную нить мысли. – Такая вот жена дома. Да дети оболтусы… От тоски и скуки пьём. Интерес к жизни потерян.

- Ну, сейчас вон как интересно, всё меняется, перестраивается…

Разговор был уже настолько обычный, надоевший (в заводской раздевалке, в курилке до хрипоты мужики спорили об "ускорении" и "перестройке"), что и понимали друг друга с полуслова, и понимали бесполезность этого разговора. Из пустого в порожнее…

- Как, правда, лекарство-то помогло? – сменил Попов тему разговора.

Макаров даже брови удивлённо вскинул – неужели и этот посмеяться хочет? Но, увидев, что собеседник спрашивает всерьёз и с сочувствием, ответил:

- Отпустило спину-то. Умеют буржуи. Отчего у нас-то таких лекарств нету? Диск, конечно, не вырос, - сам уж себе усмехнулся, - ляпнул вот тоже спьяну…

- У меня тоже спину-то прихватывает.

- Да это у всех, какого мужика ни возьми. Национальная болезнь. Надорвал хребёт русский мужик. – Он подхватил с травы бутылку. – Вот этим и спасаемся, боль глушим! Давай!

Выпили, закусили.

С дороги бикнул автобус – пора было собираться домой…

И в автобусе они рядом сели, но уже молчали. Василий Петрович стал задрёмывать, и в сонную муть просачивался стонущий хрипловатый голос из приёмника, включенного водителем: "Путана, путана, путана, ночная бабочка, ну кто же виноват…"

- Ну, чего, добавим? – спросил Макаров, когда приехали.

- Нет.

- А я добавлю, вон мужики собираются.

- Нет, - повторил Попов. И спросил: - За сколько ты брал-то?

- За пятнадцать.

- Ну, на вот хоть пятёрку, больше не могу.

- Да брось ты.

- Бери, бери, - сунул всё же Попов синюю бумажку Макарову в руку.

- Ладно, давай. А чего жене-то скажешь?

- Ничего.

И Василий Петрович Попов от проходной завода дорожных машин двинул домой. Заканчивался выходной воскресный день, завтра снова на работу. И вдруг он услышал звон, неспешный, но мощно заполняющий пространство, и звук этот запал в душу Попова, всколыхнул…

Сколько помнил Попов – был в этом здании какой-то склад. И даже и не задумывались, что эти стены из старинного красного кирпича, видного сквозь обвалившуюся штукатурку, эта покатая крыша, крытая рыжим железом и с круглой металлической трубой, эти арочные двери – ведь это церковь… И когда её успели отремонтировать, колокола на колокольню поднять?.. А звон всё длился, разливался над рекой, взлетал к небу… И перестал, истаял…

- Успел, мимо рта не пронёс! – встретила жена Октябрина Савельевна. – Зачем и дачу такую…

Василий Петрович не ответил. Ушёл в ванную. Потом, посвежевший, переодевшийся, вышел на балкон покурить.

Жили они на пятом этаже. Квартиру жене дали "от швейной фабрики". Торцом к их дому, глухой стеной стоит такая же панельная "хрущеба". На стене мозаичная надпись: "1967. 50 лет Советской власти". Не трудно и подсчитать, что дому этому, да и всем соседним по двадцать с хвостиком лет. А на соседнем доме, на такой же стене – мозаичный красавец-атлет в спецовке и с гаечным ключом в руке. Надпись: "Мы строим коммунизм!" Должны бы уж построить. Оказалось – не так строили, теперь вот перестраивают. "А меня уж не перестроить, только сломать если…", - подумал Попов.

- Есть иди! – позвала Октябрина. Хоть и злится за выпивку, а – должна мужа накормить и кормит. Да и не злится уж на самом-то деле, привыкла. Тем более, пришёл сам – что для него поллитра на двоих! Год уже, как на этот завод устроился, год и не пьёт.

Сел за стол. Сын одевался в прихожей.

- Куда, Колька?

- На тренировку. – И дверью хлопнул – вот и весь разговор.

- На какую тренировку-то он? – у жены спросил.

- В "око" какое-то, говорит, записался, так тренировки у них. Драться, что ли, учат… Да пусть, хоть не шляется… - Но тут же недовольно добавила: - Готовился бы лучше к экзаменам. Да ведь не заставишь.

- Ничего. Сдаст. В десятом классе на второй год не оставляют, - успокаивающе сказал Василий Петрович, яростно орудуя при этом ложкой, – жена хоть и ворчливая, а готовит здорово. Да и будешь ворчливой от такой-то жизни…

Поев, Василий Петрович, ушёл в комнату. На столе сына лежала какая-то книга, взглянул: "Сталин без грима". Историей парень интересуется, хорошо. Он взял книгу и прилёг на диван. И столько нового и поражающего вычитал: оказывается, в ГУЛАГе сидело семнадцать миллионов… А каких людей погубил злодей: Бухарин, Енукидзе, Рудзутак…А ведь предупреждал Ильич в своём завещании…

Октябрина Савельевна, вымыв посуду, тоже пришла в комнату, включила телевизор, выступал Кашпировский. Минут двадцать прошли в молчании – муж на диване лежит, то ли читает, то ли дремлет; жена в голубой экран уставилась…

- Ой, - вскинулась она, - ведь уснула. Усыпил он меня!

- Ага, а ты чего хотела? Чтобы шрам от аппендицита рассосался? Или, чтоб позвонок новый вырос? - совсем уж ни к селу ни к городу ляпнул Попов, вспомнив Макарова.

- Да пошёл ты! – рассердилась жена.

А из телевизора раздавался будто загробный голос: "Я настраиваю вас на добро, на добро…"

"Око" – оперативный комсомольский отряд. Но ребята, вместо "комсомольский", посмеиваясь, говорили - "карательный". Популярен этот отряд стал, когда узнали, что на тренировках его показывают приёмы запрещённого каратэ.

А давно ли, и Колька это помнит, со всего-то города валом валили на занятия к первому в их городе тренеру по каратэ Савельеву. Да ещё фильм "Пираты двадцатого века" прошёл по экранам кинотеатров, Колька три раза на него ходил (а на "Легенду о динозавре" четыре)… И чуть не из каждого окна звучала песенка: "Раньше мы о каратэ вовсе не слыхали, в этом нынче мы друзьям признаемся едва ли. Каратэ! Каратэ!", сменившаяся затем знойным "Учкудуком".

Враз замолкла песенка про каратэ, и Савельев из города пропал, говорили даже, что его посадили за то, что вёл тренировки подпольно, уже после запрета.

Поэтому, когда дружок-одноклассник Юрка Мурзаев позвал в "око", да ещё про каратэ упомянул – пошёл, не задумываясь. И только сейчас, уже топая на первую тренировку, подумал: "Я же не комсомолец, какой же мне комсомольский отряд?.."

В комсомол он не вступал не потому, что не принимали или не хотел, а всё как-то некогда и неважно это для него. И не переживает, что остался в классе едва ли не единственным не комсомольцем. Вот когда в пионеры не в первую очередь приняли, учился-то уже и тогда не ахти, особенно по математике, переживал, а когда всё же повязывали пионерский галстук, когда произносил слова торжественной пионерской клятвы – гордостью сердце полнилось, и даже слёзы на глаза набежали… А комсомол… Ну, если очень нужно будет, то вступит. Да никто его сильно-то и не заставляет вступать. Недавно, правда, поймала его комсорг школы Лидка Разумеева: "Попов, когда вступать будешь? Ты мне всю отчётность портишь!" "Вступлю", -ответил и забыл. Но вот сегодня это важно: комсомолец – не комсомолец…

На автобусной остановке уже стоял Юрка Мурзаев – в джинсовой куртке "варёнке", в таких же штанах, в кроссовках, и сумка у него спортивная – "Адидас". И Колька враз вспыхнул, почувствовал, как краснеет от стыда за свои обычные брюки, тупоносые ботинки, болоньевую куртку на пуговицах…

А сумка сшита матерью из кожзаменителя, не хуже появившихся на рынке "кооператорских" сумок.

Тренировки проходили в спортивном зале пединститута. В раздевалке к Мурзаеву и Попову подошёл высокий светловолосый широкоплечий парень лет двадцати пяти, с выпирающим уже брюшком. А брюшко-то выпирало – из-под кимоно… Настоящее кимоно! Белые штаны и халат из плотной ткани и оранжевый, почему-то, пояс. Колька обомлел. Никогда ещё наяву кимоно не видел, только по телевизору.

- Новенький? – кивнул на Кольку парень (а точнее, конечно, мужик, хоть и молодой, но мужик).

- Да, мой одноклассник, - поспешно и, вроде бы, подобострастно ответил Юрка.

- Ну-ну, сегодня потренируешься, а завтра и в деле проверим, - и отвернулся, пошёл в спортзал. – Поживее, пять минут осталось! – командирским голосом уже для всех (а переодевалось человек пятнадцать) прикрикнул.

- Командир ОКО Прибыткин, - пояснил Мурзаев для Кольки.

- А какое завтра-то дело?

- Как какое? Дежурство. Ночной рейд с милицией. А ты думал… Всё по взрослому, - покровительственным тоном изрёк Юрка Мурзаев.

Были тут ребята Колькиного возраста – старшеклассники, были студенты первокурсники, были и вполне взрослые мужики после армии. Все в спортивных штанах, футболках и босиком. На одном только – чёрненьком, усатом – была какая-то странная красная куртка с красным же поясом и надплечниками. Потом уж Юрка пояснил, что это "самбистка", куртка для занятий борьбой самбо…

Тренировка была долгой и нудной. Бегали по кругу (стопы от непривычки к "босоногости" у Кольки горели), "растягивались", отжимались от пола под счёт Прибыткина…

Потом, выстроившись в две шеренги, встав в "позу всадника" (ноги расставлены вдвое шире плеч, согнуты в коленях, стопы развёрнуты пальцами вперёд, спина прямая), сперва медленно, затем резче и резче имитировали прямой удар – кулак от бедра вперёд-вверх с разворотом…

Прибыткин ходил между шеренг, громко считал (на каждый счёт нужно было выкинуть кулак-удар) и время от времени неожиданно толкал кого-нибудь в плечо, проверяя устойчивость. Досталось и Кольке – приложился "пятой точкой" об пол.

Лишь в конце тренировки, когда уж осточертели монотонные движения и команды Прибыткина, настало некоторое оживление.

- Славик, давай теперь ты покомандуй, - сказал Прибыткин, а сам отошёл в сторону и, встав в каратисткую позу, стал отрабатывать удары руками и ногами. Здорово, красиво это у него получалось. Белое кимоно, резкие, отточенные движения…

Славик, тот чернявый усатый мужичок в самбистке, подозвал всех к себе. Выбрал парня на две головы выше себя.

- Бей.

Парень обречённо вздохнул и бросил в Славика кулак-кувалду.

Славик ловко перехватил руку и тут же заломил её за спину – парень аж взвыл…

- Вот так. Смотрите медленно…

Колька и Юрка в паре отрабатывали показанный приём.

- Полегче, - вскрикнул Мурзаев, когда Колька крутанул его руку.

- Я не хотел, - ответил Колька и почему-то добавил, - виноват.

- Виноват, что хреноват, - последовал грубый ответ. Колька и не ожидал такого от приятеля.

Потом мылись в душе. Шум воды, клубы пара, громкие разговоры, смех…

- Эх! По России мчится тройка – Мишка, Райка, Перестройка! – выдал кто-то не к месту на манер частушки, видать, от избытка радости и физического удовольствия.

На что сразу последовал такой же весёлый ответ Славика:

- Товарищ, верь, пройдёт она, так называемая гласность, и вот тогда госбезопасность отыщет ваши имена!

И был этот Славик весь перевит тугими мышцами, а на левом плече заметил Колька кривой рубчатый шрам.

И в этих подвижных эластичных мышцах, крепких белых зубах, блеснувших при улыбке-оскале, даже в усиках, показалось вдруг Кольке что-то животное, неприятное…

Когда вышли из спорткомплекса на улицу, видели, как Прибыткин и Славик садились в подъехавшую милицейскую машину…

- У нас завтра физика есть? – спросил Юрка.

- Да вроде есть…

- Светке позвоню, надо задачи списать, а то пару опять схвачу.

Они остановились у телефона-автомата. Колька слышал, как Мурзаев слащавым голоском напевал в трубку:

- Светик, приветик. Мама, папа дома? Я зайду… Найдём, чем заняться… - При этом Юрка с кривой ухмылкой посматривал на Попова.

И Колька отошёл в сторону, в тёмный скверик со скамьями, с размашистыми липами. Пахло тут свежей листвой, сырой землёй, травой, и Кольке, так бывало с ним иногда, показалось, что он в каком-то ином, не здешнем мире…

- Нормалёк! – довольно сказал Мурзаев. – Пойду к Светке. И физику спишу, и музончик послушаем, и пожмёмся…

Вышли к остановке. Юрка вдруг вытащил сигарету, спички, прикурил со второго раза, пояснил:

- Если штуку в день курить – вреда не будет.

- А зачем вообще-то курить? – резонно спросил Колька.

- Зачем, зачем – для солидности!

Юрка Мурзаев вскоре сел на восьмой автобус, а Колька Попов дождался десятку.

Колька прокомпостировал талон и встал у окна. Напротив сидела девушка. Мельком на Попова глянула и больше уже не отрывала взгляд от проплывавшей за окном улицы – будто что-то там очень интересное. Лицо у неё тонкое, русая прядка из-под берета на лоб спадает. И дыхание у Кольки перехватило… Юрка бы сейчас заговорил с ней, сразу бы познакомился, а Колька лишь покраснел и вышел из автобуса на одну остановку раньше.

Во дворе у подъезда под освещёнными окнами копошилась малышня, пинали какие-то пробки – новая всеобщая детская забава. И Алёшка тут…

- Кыш, пернатые, - грубовато вспугнул мальчишек Колька, проходя в дом.

- Сам пернатый! – откликнулся Алёша.

- Дома получишь, - пообещал старший брат…

… - Уроки-то хоть учил? – сразу спросила мать.

- Учил, учил.

- Алёшу там не видел?

- У подъезда толкутся.

- Так и гнал бы домой, ночь уж…

Колька не дослушал, ушёл в комнату, разделся и лёг. Он очень устал. Проваливаясь в сон, но ещё в полуяви, то слышал резкие команды-окрики Прибыткина, то видел белозубый оскал Славика, то вдруг опахнуло запахом весенней земли, и тонкое лицо девушки встало перед внутренним взором…

Октябрина Савельевна вышла на балкон:

- Алёша, домой!

- Иду!

Он ловко подпнул свою "лисичку", и она ударилась о "слоника" Серёжки Двойникова. Алёша, довольный, сунул обе пробки в целлофановый пакетик, где ещё штук двадцать "слоников" и "лисичек" побрякивали, и уже собрался идти домой.

- Нет. Дай отыграться. Ты лисичкой слоника взял, значит, должен дать шанс отыграться, - сурово напомнил правила Васька Козлов.

- Да завтра отыграется! Меня вон домой зовут…

- Нет, сегодня! Правда, Серый? Ты ведь сегодня хочешь отыграться? – И Серёжа Двойников покорно кивнул.

Козлов любит свою власть показать. Он старше их на два года, в седьмом уже учится. Из седьмого класса он единственный в их дворе, вот с мелкотой и водится, старшие-то не особо его в свою компанию берут.

Мальчишки Козлова не любят, побаиваются, но никуда и не денешься от него – в одном же дворе живут.

Алёша достал только что выигранного "слоника" – красную пробку от одеколона. Серёжка такую же из кармана вытащил, последнюю. Одновременно об стену их бросили. Козлов подставил Двойникову зажатые в пальцах спички:

- Тяни.

Серёжка вытянул короткую – ему первому бить. С первого же раза и попал, пробки-то рядом упали.

- Вот так вот, - сказал Козлов.

- Алёшка! Быстро домой! – снова раздалось с балкона.

- Серёга! Домой! – раздался тут же мужской голос.

- Ну и влетит же вам от родичей, - довольно сказал Козлов и лениво зашаркал в тёмный угол двора, из которого слышна была гитара и тянуло сигаретным дымком.

- Время совсем не понимаешь? – встретила мать. – Десять часов! Быстро умываться и за стол. Колька с отцом и то уж спят…

Но Василий Петрович не спал. Он подремал чуть-чуть, а теперь смотрел телевизор – репортаж их Карабаха. И не верилось, что это возможно: "армянские боевики", "азербайджанские националисты", бородатые мужики в пятнистой форме с автоматами, пылающие дома, рыдающие и разъярённые женщины… "Что случилось со страной?.. Поскорее бы уж порядок навели… Кольке в армию скоро, не поступит ведь в институт-то оболтус…" "Ладно хоть Серёга успел до всей этой заварухи отслужить", - подумал о старшем и пошёл на балкон, курить…

Алёша, наконец-то, лежал в постели, и весь этот длинный воскресный день: цыган на телеге, карьеры, игра в "пекаря" и "двенадцать палочек", поход к "цыганям" всей дворовой компанией и катание на лошади (старик-цыган дядя Саша водил лошадь по двору, а мальчишки по очереди сидели на ней, держась за шею, а молодая цыганка Люба с огромными серьгами в ушах, в широкой юбке и белой прозрачной кофте, сказала, проходя мимо:"Раньше были лошади, а теперь машины", и правда, чёрная "Волга", как у какого-нибудь начальника, стояла тут же рядом с телегой), и устройство "домушки" за сарайками, и игра в "пробки"… - весь этот день с розовым утренним солнцем, с полуденной жарой, вечерним ознобом; весь этот день с запахами травы, навоза, бензина, болотной воды, пота лошади, хлорки, свежей хлебной корочки; весь этот день с мокрыми кедами и ободранными коленями; весь этот бесконечный и мгновенный день промелькнул в его голове, и что-то, одновременно радостное и грустное, охватило душу, и он вдруг понял, что такого дня (самого ведь обычного воскресного дня), может, и не будет больше никогда в жизни…

- Ты чего? – шёпотом спросила мать, заглянувшая в комнату.

- Ничего.

- Ну, спи.

- Сплю.

И Алёша уснул.

… Василий Петрович снова курил, снова смотрел телевизор. Спать не хотелось – передремал. Мысли всякие лезли в голову, которыми и поделиться-то не с кем. Они с женой уж давно каждый сам по себе живут. Нет, баба она хорошая, нормальная баба. Только больно уж, чтоб всё "по её" было хочет. Но можно и понять, не каждая бы и терпела его запои да перебежки с одного места работы на другое. А она терпит, хоть и пугала, было, разводом. Да разве ж его этим напугаешь… Ну, сейчас, вроде бы, тормознулся – и работает, и не пьёт. Но вот эти мысли, этот непокой душевный – он уж знал – только вином и зальёшь…

Октябрина Савельевна вымыла посуду после Алеши. Присела за стол, достала с висевшего на стене радиоприёмника конверт – письмо от старшего сына Сергея с фотографией. Вчера получили, по два раза уж перечитали, а и ещё захотелось…

На фотографии Сергей с приятелем стоят на фоне каких-то кустов, костёр виден, палатка. Оба в резиновых закатанных "броднях", в штанах брезентовых, в фуфайках. У Серёжки в руке сигарета, а дома не курил… Щетина даже на фотографии видна. А дружок его, с виду, вообще, бандит какой-то. В левой руке двуствольное ружьё держит, а правую Сергею на плечо положил. И явно старше Сергея на много.

На обратной стороне фотокарточки: "Это я с Лёней Стрижёвым в нашем лагере. Кличка у него "Королевский бич".

Точно, бич и есть. А Сергей, видно что на него старается быть похожим.

Пишет, что наконец-то попал туда, куда хотел – рубят просеку в тайге для геологов. Охотятся, рыбачат… Он, конечно, с детства природу любил и путешествиями бредил – и до сих пор стоят на полке его любимые книжки: "Рассказы о животных" писателя Сетона-Томсона и что-то Джека Лондона (теперь Алёша за них взялся). А потом уж, постарше – всё Федосеева какого-то читал…

О такой ли судьбе для сына мечтала она… Ведь и учился хорошо, и в художественной школе успехи были. Но после школы ни в какой институт не пошёл. Поехал поступать в художественное училище, но то ли не прошёл по конкурсу, то ли и не пытался. Работал там, в том городе, грузчиком, как поняла потом уже из обрывочных случайных фраз. Оттуда и в армию ушёл. И опять была надежда, что вернётся из армии и возьмётся за ум. Вернулся… Месяц отдохнул-погулял и уехал на БАМ…

Ей захотелось немедленно вставить фотографию в альбом. Она прошла в комнату, где в голубоватом сумраке, под бормотание телевизора на разложенном и застеленном бельём диване спал муж. В соседней смежной комнате спали сыновья… Она не стала выключать телевизор, чтобы неожиданной тишиной не разбудить его. Сейчас, в полумраке, когда не видны морщины, лицо его совсем такое же, как тогда…

В дни их молодости, ещё только знакомства, первых свиданий, в те дни его нетерпеливых глаз, букетов из полевых цветов (однажды, принёс даже одуванчики), в те дни и долгие (до утра даже) вечера, когда ходили по улицам, сидели на скамейке, глядели на воду реки, и что-то говорили, и молчали, в те дни была популярна песня со словами: "Если я тебя придумала, стань таким, как я хочу". Вот и полюбила придуманного. А настоящего, пожалуй, так и не смогла…

Октябрина Савельевна взяла из ящика комода альбом и снова ушла в кухню.

И горько было от того, что вся жизнь её уместилась в этот, не очень и толстый, хоть и с картонными страницами, фотоальбом, с потёртой уже и прорвавшейся на углах матерчатой тёмно-синей обложкой. Хотя… Если даже часть воспоминаний и мыслей возникавших вокруг (и в глубине) каждой фотографии записать, толстенная книга бы получилась… Да начать хоть с имени вот этой девочки в крапчатом платье, в ботинках (намазанных вазелином – просила фотографа, чтоб непременно ботинки были видны), с косичками и неестественно расширенными глазами (боялась моргнуть) – Октябрина. Придумала дать это дурацкое имя старшая сестра (на пятнадцать лет старше). И ведь уговорила мать на это имя (отец погиб в первые дни войны). В память, якобы, о деде – видном революционере местного масштаба…

Октябрина Савельевна безжалостно пролистнула свою жизнь и вставила фотографию сына на последнюю страницу. Не стала перечитывать письмо, сунула его обратно в конверт. Выключила свет, прошла в комнату, убрала альбом и письмо в комод, выключила телевизор, разделась и легла рядом с мужем.

Третью неделю в тайге, всего лишь, а уже надоела эта палаточная и лесорубная романтика…

На БАМ он приехал поздно. "Золотое звено" уложили уже.

Конечно, работы тут ещё на век вперёд, да без специальности не очень, мягко говоря, ждали. Помотался по станциям и посёлкам и к зиме, наконец, осел в Тынде – "столице БАМа". Тот же мужик, что купил у него по дешёвке часы (подарок на возвращение из армии), вдруг и предложил:

- Ну, пошли, романтик. Есть тут тёплая хата.

"Хата", и впрямь, была тёплая – котельная. Тут в зимнее время жил и трудился этот Лёня ("Королевский бич" - это уже Сергей сам придумал). Тут и Сергею Попову место нашлось. И было ещё много всяких приходящих-уходящих Лёнчиковых "корефанов". И всегда были спирт и чифир. К чифиру Сергей так и не привык, пил, хоть и очень крепкий, но всё же чай, а спирт быстро освоил.

Лёня был настоящий бич – приблатнёный, бездомный, бывавший-живавший, кажется, везде от Урала до Чукотки, сорокалетний, быстроглазый и, иногда, резкий в движениях мужик.

И Сергею даже нравилось там – гул котлов и труб, жаркое пламя, топчан в бытовке, стол, разговоры… Хотя, в общем, жизнь была, конечно, скучная и, по большому счёту, Сергей готов был закончить свою бамовскую одиссею. Но приехать домой с пустыми руками, услышать от матери её обычное: "А я тебе говорила…" Нет уж. До весны в этой котельной перекантоваться, а там, Лёня обещает в какую-то геологическую партию пристроить. Мечта ведь всей жизни! И денег заработает. Вот тогда уж и домой…

А Лёня мужик нормальный – кормит, крышу дал… Поёт только всё время…

- За туманами приехал? – спрашивал Лёня. И тут же запевал: "Снятся людям иногда голубые города…" Он, видимо, знал всю советскую эстраду. И пел иногда серьёзно, а иногда смешно или похабно меняя слова в песнях. И никогда всю песню – куплет или два.

"А ты улетающий в даль самолёт в сердце своём сбереги…" И тут же добавлял уже простой речью: "Главное, ребята, перцем не стареть! Верно, Серый?"

А как-то раз, ночью уж, когда лежали на своих топчанах, вдоль противоположных стенок бытовки пристроенных, Лёня вдруг выдал:

- Слушай, Серый, есть вот такой стих: "Где-то в поле возле Магадана, посреди опасностей и бед, в испарениях… какого-то тумана шли они за розвальнями вслед…" – он наборматывал стихи хрипловатым голосом, но бормотание это как-то сразу захватило. "От солдат, от их лужёных глоток, от бандитов шайки воровской здесь спасали только … та-та-та-та да наряды в город за мукой. Вот они и шли в своих бушлатах два несчастных русских мужика, вспоминая о родимых хатах и томясь о них издалека…" И совсем на шёпот, но пронзительный и тоже хриплый перешёл: "Вся душа у них перегорела вдалеке от близких и родных…" И тут резко прервал:

- Дальше не помню… там чего-то… замёрзли они… - И уже в голос, жёстко закончил: "Не нагонит больше их охрана, не настигнет лагерный конвой, лишь одни созвездья Магадана засверкают, став над головой!"

Молча покурили. И Лёня спросил:

- Ты не знаешь, чьи это стихи?

- Нет, впервые слышу. А ты откуда знаешь их?

- Рассказывал один. Учёный. Геолог. Я даже просил его переписать, а потом бумагу-то потерял ту, конечно… Видно, посидел этот… поэт-то…

- Да, - согласился Сергей. И тут решился спросить: - А ты, Лёня, сидел.

- Было дело. Не долго. Ерунда. Не блатной я, бродяга, бичара, - пояснил.

Так и жили…

Однажды Лёня сказал:

- Поедем к эвенкам.

- К каким ещё эвенкам?

- К настоящим. К тунгусам, в общем. Праздник у них, погуляем, огненной воды с корефанами попьём…

- А котлы?

- Да тут в очередь стоят, чтоб на котлах-то пожить.

- Так потом сюда и не пустят.

- Меня-то? – Лёня усмехнулся. – Завтра едем. Договорюсь с корефаном, подбросит.

"Корефаном" оказался угрюмый, молчаливый водитель "Камаза", не проявлявший особо дружеских чувств к Лёне, а с Сергеем и вовсе не поздоровавшийся.

В кабине троим было тесновато, и жарко, и пахло бензином, и за окном унылый редкий пихтач, и снег, и какие-то холмы вдалеке, и пихты, пихты, и снег, снег…Сергей задрёмывал, клевал носом. Водитель молчал, сурово курил какие-то особо едкие сигареты. Лёня пел, всё одну фразу повторял: "Выбери меня, выбери меня, птица счастья завтрашнего дня!" И опять: "Выбери меня, выбери меня…"

- Слышь, ты, птица, помолчал бы, а…- не выдержал шофер.

- Кто птица? Какая птица? – в голосе Лёни мгновенно появилась нешуточная угроза.

- Какая, какая… Никакая!

- То-то же…

А расстались, на удивление, тепло.

- Ну, бывай, Николай! – срифмовал Лёня.

- Бывай! – с неожиданной улыбкой ответил водитель.

Ладони их, со шлепком, встретились в пожатии.

- И ты будь здоров! – сказал Николай Сергею и так жиманул руку, что хрустнуло.

Посёлок весь был из одноэтажных домишек. Чистые белые улицы, пухлые сугробы. Клуб из серого силикатного кирпича, школа. А на площади в центре посёлка стоял настоящий (так думал Сергей) чум; и подмостки эстрадные свежесколоченные, и ряды прилавков; запах горячего теста, спирта и сгоревшего бензина (кажется, только что закончились гонки на снегоходах); олени – маленькие, низкорослые; собаки – лайки с точеными мордами и упруго загнутыми хвостами; люди – многие в национальной одежде…

Всё это напомнило Сергею праздник "проводов русской зимы" в родном городе, что-то подобное и было тут.

А Лёня уже громко здоровкался с кем-то, даже обнимался.

На эстраду вышел национальный ансамбль – узкоглазые девушки в меховой одежде поплыли в танце. А мужчина с бубном в руках притопывал, взвизгивал и закрутился волчком…

- А говорят – нет проблемы шаманизма в районах крайнего севера, а они вон – шаманят, камлают, то есть, - прокомментировал танец Лёня.

Был тут и столб водой облитый, ледяной, и на макушке его что-то было, Сергей не мог понять - что (в его городе, обычно, на столбе бывала мягкая игрушка).

И Лёня к столбу протолкнулся, скинул рюкзак свой тощий на снег, бросил и шапку рыжую собачью, и унты с лохматыми из собачьей же шкуры голенищами, и темно-зелёный новый ватник (ради праздника так приоделся)…

Со столба уже скатилось несколько парней, не солоно хлебавши… А Лёня вытряхнул вдруг из рюкзака резиновые бродни, натянул, до паха раскатал, по пояс разделся… Он всё рассчитал – те, первые уже немного растопили ледяную корку на столбе, а крепкого и уверенного парня, который, наверное, долез бы до макушки, Лёня, как бы случайно, оттолкнул, сам к столбу выскочил… А все всё уже поняли… И он лез при полном молчании, без одобряющих криков. И залез по-деловому, легко, как залезают на столбы электрики со специальными скобами на ногах…

Шкурка соболья там была…

Спас их компанейский Лёнин характер, то, что и тут чуть ли не каждый второй был его "корефан", а то быть бы им битыми…

А уже скоро шкурка обернулась в рубли, и уже пили в каком то доме спирт. Причём, собутыльником был тот мужик из ансамбля, что кружился с бубном на сцене.

- Большой шаман, однако! – сказал о нём Лёня.

- Нет! Дед был шаман!

А на стол подавала, тарелки меняла узкоглазая смуглая девушка, с едва заметной, но при этом откровенной, улыбкой…

Была во всей этой эпопее у Сергея заветная мысль, заветное дело… Везде он возил свой альбом и пару простых карандашей – твёрдый и мягкий, и чиркал в альбоме. Карандашные рисунки у него всегда хорошо получались (он учился когда-то в художественной школе), особенно, моментальные наброски. А живопись не шла, усидчивости не хватало, наверное… Был в том альбоме и Лёня, и другие всякие люди, и пихты были, и снег… А в этот раз не взял альбом, там, в котельной оставил.

И он показал руками девушке, почему-то решив, что она не понимает по- русски, что ему нужна бумага и карандаш. Она по-своему поняла – принесла школьную тонкую тетрадку в клетку и ручку, улыбнулась и опять завертелась с тарелками и кастрюлями.

Лёня и Лёха, так звали эвенка, пили спирт, закусывали рыбой, и салом, и мясом, говорили об охоте и рыбалке, о собаках и снегоходах… И Сергей пил, и закусывал… Он принялся чиркать в тетрадке и там, в несколько штрихов, появился Лёня, Лёха, бутылка спирта, раскосая девушка. Она заглянула через его плечо в тетрадку и прыснула, прикрыв рот ладошкой…

- О! Серый у нас художник! Большой художник, однако! – рявкнул Лёня, увидев тоже рисунки Сергея…

А потом Сергей только смутно чувствовал что-то, но ничего уже не понимал…

Проснулся в каком-то тёмном закутке, в постели. Девушка, показавшаяся теперь не такой уж и молодой, тут же проворно подала стакан с мутной жидкостью – огуречный рассол.

- Спасибо, - со стоном сказал и опять на подушку голову опустил.

- На здоровье, - с едва сдерживаемым смехом, ответила девушка. Скинула длинную белую рубашку и скользнула смуглой змейкой под одеяло, прижалась, обвила: "Глупый русский мальчик!", - горячо в ухо шепнула…

И сейчас, сидя у костра, щурясь от дыма, вспомнил эвенкийку, и сладко в груди заныло…

Закинули их сюда на вертолёте. Пятерых. Прогалина в тайге, полянка травянистая, вагончик на ней строительный. Замок на вагончике был сорван, внутри всё переломано.

- Дядя Миша в гости приходил, - сказал "бугор" Кондратьев.

Установили ночное дежурство, по три часа с заряженным ружьём поочерёдно сидели. Медведь, недавно проснувшийся, голодный ещё и злой бродил где-то рядом.

А днями гнали неширокую, метров в пять, просеку, зачем-то нужную геологам. На третью ночь в вагончик уже не возвращались, в палатке и у костра ночевали…

Об этом ведь и мечтал когда-то Сергей, вот о такой таёжной жизни, но – надоело, устал… Держался только из самолюбия, да никуда ведь и не денешься – на месяц их закинули. Потом отдых три недели, и опять – вахтовый метод…

"Держись, геолог, крепись, геолог – ты солнцу и ветру брат!" – чувствуя его состояние, подбадривал Лёня.

Зато в свободные минуты листки в новом альбоме один за одним рисунками заполнялись. Была тут ель с шершавой корой, склонившаяся над ручьём ("рУчей" – говорили все, с ударением на первый слог), костёр и собака с зажмуренными глазами, и все члены бригады… И даже было облако напоминавшее формой медведя, снизу свинцово тёмное, а выше всё светлее и совсем белесое…

- Тебе в художники надо идти, - серьёзно сказал Игорь, молчаливый серьёзный тридцатилетний мужик, увидав рисунки.

Но свободные минуты редко бывали. Все дни были наполнены рёвом бензопил, шорохом-треском-грохотом падающих стволов, матерщиной, запахом бензинной гари и дымом костра…

А засыпая, думал, как приедет домой, спокойно так положит на стол пачку денег, удивлённым родителям скажет: "Не стал я подарки – ерунду всякую - покупать, сами чего надо купите". А младшим даст по трёшнику: "Гуляйте, ребятня – брат с Севера приехал!" И будет, рассказывая о своих скитаниях, говорить "рУчей", и курить на балконе с отцом, вспоминая тайгу, костёр, девушку из эвенкского посёлка… И пойдёт в художественную школу, к старому учителю Леониду Владимировичу, тот посмотрит рисунки, помолчит и скажет: "Не плохо, не плохо… Надо бы выставку сделать…"

А сейчас – третья неделя в тайге, дым выедает глаза, от чифира (стал и к нему привыкать) дерёт глотку, собака опять, сторожко навострив уши, крутит головой – где-то рядом бродит голодный медведь…

Последние месяцы учёбы в десятом классе совсем скучные. Бесконечное надиктовывание билетов. Билет номер такой-то, вопрос номер один, ответ на вопрос… Да ещё приговаривают: "Успевайте записывать, в институте для вас никто повторять не будет". Обязательная фраза всех учителей. Наверное, им тоже когда-то так говорили… И ведь всем понятно, что вот хотя бы и этим "успевайте записывать… в институте не будут" – придаётся ложная значимость, тому, чем занимаются, глупой этой надиктовке… И Кольке даже жалко учителей (себя не жалко, хочет – пишет, не хочет – не пишет), что вынуждены они вот читать и читать эти билеты, эти ответы на вопросы, потому что ведь, неровен час - завалит кто-нибудь выпускной…

Но если он все эти годы учился по физике, например, на двойки, что же за месяц выучит тридцать билетов?.. Только и надежда, что на тройку всё равно вытащат. И если бы только по физике…

Большинство, конечно, в институты и собираются, не зря же и в девятый класс пошли.

Кто-то уже готовил "шпоры", кто-то ничего не готовил… Колька билеты всё же кое-как писал, но не учил ничего. А по истории и не писал, потому что это был единственный предмет, по которому на пятёрки учился, любил историю.

Вот и сегодня – сидел, поглядывал в окно, почиркивал ручкой в тетрадке: дома, кружевные макушки деревьев, небо… Он ходил в ту же художественную школу, что и старший брат Сергей, и, как и он, бросил недоучившись… "Не получится из меня художник", - дома заявил. Родители не настаивали – хоть бы в обычной-то школе успевал. Когда же отдавали в художественную школу довод был: "Хоть по улице меньше болтается…"

- Попов, на память надеешься? – всё же сделала замечание Ирина Николаевна, диктовавшая билеты.

Колька пожал плечами и сделал вид, что пишет.

Рядом с ним за партой сидит Ромка Финашев, хоть не друзья они и даже не приятели. Но в эти последние школьные дни мода такая определилась – на каждый урок садиться на другое место – любое…

На задней парте Рощин и Лебедев дуются в шахматы, "дорожные" – с дырками в доске и штырьками на концах фигур.

Девчонки из коричневых своих платьиц чуть не выпадают – взглянешь, в жар бросает.

Колька стал по памяти рисовать ту, вчерашнюю девушку.

Финашев заглянул к нему:

- Ни чё тёлка, - одобрительно сказал. Потом ещё спросил: - Ты в око, что ли, записался?

- Да.

- Как пролез-то? Туда ж не берут.

- Я с Мурзаевым…

- А-а, Мурзик везде свой человек, - понимающе кивнул Финашев. И добавил: - Ну, и он у тебя что-нибудь попросит…

- Коля, Роман, я не задерживаю – выйдите и поговорите.

Было желание тут же встать и выйти. И, пожалуй, на любом другом уроке Колька так бы и сделал, но Ирину Николаевну уважал, поэтому просто замолчал. Прикрыл плечом от Финашева рисунок, ещё несколько штрихов добавил. Вроде бы и похоже получилось, но чего-то не хватало… Жаль, что скорее всего уже никогда не увидит он эту девушку…

После уроков Мурзаев сказал:

- Не забыл? В шесть вечера в опорный пункт.

Колька кивнул.

Отец в этот вечер почему-то задерживался с работы. Мать пришла в пятом часу, и, не увидев отца дома, предположила, конечно же, что он пьёт, – по другим причинам отец и не задерживался никогда, - злая по дому ходила.

Всё же, надо было с ней говорить.

- Мама, я ухожу до утра… - только приступил к разговору.

- Куда это? Не рано ли гулять начинаешь?

- Я не гулять. Дежурство у меня. Я же в око…

- Да мне плевать на твое око! Ты экзамены как сдавать собираешься? Поступать в институт как будешь? Или как старший бродяжить собрался…

- Мама, я пошёл.

- Алёшка где?

- Да вон идёт, - как раз раздался звонок в дверь.

Октябрина Савельевна открыла дверь и перекинулась на младшего:

- Уроки сделал? Шляешься… Посмотри, что есть-то, ведь все штаны ухайдакал!

Колька дождался, когда они уйдут из прихожей, и быстро оделся.

- Я ушёл!

- Да хоть и не возвращайся!..

Опорный пункт милиции находился неподалёку, в здании общежития для семейных, в комнате на первом этаже.

Тут были уже почти все, кого видел Колька вчера на тренировке. Славик оказался в милицейской форме (вот в чем дело!) с погонами, кажется, сержанта. Прибыткова не было. Зато был ещё милиционер-офицер. Колька не разбирался в этих лычках и звёздочках, но почему-то решил, что это капитан.

"Капитан" инструктировал: "Вы как обычно разбиваетесь по два-три человека и придаётесь к милицейскому наряду, поступаете в полное его распоряжение. Никакой самодеятельности. Напоминаю, главное – выполнение постановления партии и правительства о борьбе с пьянством и алкоголизмом. Заметили нездоровый огонёк в глазах – смело берите… "

Он ещё минут десять что-то говорил. Колька не слушал. Он чего-то вдруг заволновался, поглядывая на "ориентировки", висевшие на стене, думая о том, что вот придётся, может, кого-то "брать"…

- Ну, пошли, дружинник. На вот тебе повязку, - это ему неожиданно Славик сказал.

Мурзаев помог привязать на руке красную повязку с белыми буквами "ОКО" и сказал:

- Ну, давай.

Юрку прикрепили к другому наряду.

А Колька вместе со Славиком, ещё одним милиционером – молодым парнем с чистыми погонами, и здоровым парнем на котором Славик вчера показывал приём, сели в милицейский жёлтый "уазик". Водитель ещё был, молчаливый, постоянно курящий немолодой милиционер. Итого – пятеро.

- Ну, вперёд, оперативный карательный отряд! – весело скомандовал Славик.

Водителя все называли по имени-отчеству – Евгений Иванович. Второго милиционера – молодого, веснушчатого, с белесыми бровями и красными почти безресничными веками - звали Миша. Крупного парня с повязкой на рукаве синей болоньевой куртки – Игорь, он был студентом второго курса.

Евгений Иванович неторопливо вёл машину по давно, видимо, наезженному маршруту. Уже смеркалось, загорались фонари.

Свернули в тёмный проулок. И тут фары выхватили фигуру склонившуюся над мусорным баком. Человек обернулся на свет, но, наверное по инерции, сунул в рот и начал жевать что-то, только что из помойки вынутое…

Проехали мимо…

- Сумасшедший! – вырвалось у Кольки.

- Нет, - спокойно возразил Славик, - это бомж. Не видели, что ли, таких?

- Что такое "бомж", - спросил Игорь, тоже, явно, потрясённый увиденным.

- Без определённого места жительства, - расшифровал Миша. – Бездомный, бродяга.

- Да, у нас все теперь есть – и бездомные, и наркоманы, и проститутки. Догоним и перегоним буржуев по загниванию! – подал вдруг голос водитель.

- Ты мне, Евгений Иванович, давай, вражескую агитацию не разводи! – строго и как всегда весело (и всегда в его веселье была злость) прикрикнул Славик.

- Чего разводить-то, включай телек и смотри – гласность. – Спокойно ответил Евгений Иванович.

- Вот именно. Партия сказала надо, комсомол ответил – есть! Верно, орлы-комсомольцы?.. Чего носы повесили, вон клиент тащится…

Мужчина шёл, очень стараясь держаться ровно.

Вышли Миша, Игорь, ну, и Колька за ними.

- Мужчина, вы пьяны, - сразу сказал Миша, равнодушно, привычно.

- Да, я выпил. Вон мой дом.

- Пройдёмте в машину.

- Ребята, мужики, вон дом-то мой, - заволновался мужчина. Был он лет сорока пяти, в кепочке, в какой-то спецовке или старой давно ношенной куртке…

Миша, не говоря больше ни слова, прихватил его за правую руку, сразу как-то кисть на излом взял. Колька оказался ближе к ним, чем Игорь, и ему пришлось схватить левую. Он просто взялся двумя руками за предплечье, будто бы придерживая, помогая идти. Рука была твёрдая и необхватная. Мужик поглядел на Кольку и презрительно скривил губы:

- Да не бойся ты, не бойся… И не стыдно…

- Пошёл давай, пьянь! – зло рявкнул Миша и, видимо, нажал на кисть.

Мужик ойкнул и пошёл быстро, молча.

Он сидел у задней двери, на откидной какой-то скамейке, молчал, но глядел с презрением. В полутемном салоне мужик этот показался Кольке похожим на отца.

Славик сказал кому-то по рации:

- У нас тридцать восьмой.

Вскоре подъехали к медвытрезвителю, именуемому в народе "метро".

Славик и Миша увели бедолагу в недра "метро", Евгений Иванович, вышел из машины поразмять ноги. Колька спросил у студента Игоря:

- Ты давно в око?

- С самого начала. Год.

- Нравится?

Игорь усмехнулся:

- А тебе?..

- Пока не знаю, - неопределённо ответил Колька (хотя ему уже определённо не нравилось). – А зачем ходишь-то тогда? – спросил опять, поняв ответ Игоря, как отрицательный.

- Ну, знаешь, по некоторым предметам зачёты ставят автоматом, - не понятно ответил Игорь. Но Колька опять спросил.

- Почему?

- Потому… Хотя бы потому, что Прибыткин член горкома комсомола и чего-то там для нас в ректорате договорился… - И добавил, опять не понятно: - Не мы такие, жизнь такая…

Снова ехали по совсем уже ночному городу.

- А сходим-ка на последний сеанс, - сказал Славик.

Евгений Иванович сразу понял его, тормознул у кинотеатра. На огромной афише было написано: "Маленькая Вера". А сбоку от афиши зачем-то был прикреплён плакат поменьше: "Перестройка - это революция!" Когда проходили мимо плаката, Колька увидел, что спереди к слову "революция" приписано более мелкими и неровными буквами, синим фломастером: "контр".

Вошли в тёмный уже зал, сели на указанные билетёршей места в последнем ряду.

Колька уже знал, что в этом фильме будет "секс" (одна из главных тем разговоров в последнее время был этот фильм), и уже мучительно чувствовал, как наливаются краской уши – хорошо хоть темно в зале.

Впереди похихикивали, в предвкушении, видимо, парни. Славик сразу прикрикнул:

- Ну-ка, тихо там!

Примолкли.

… Выходили все, весь зал, молча, и, кажется, стараясь не глядеть друг на друга.

- Весьма сексуально, - констатировал Славик, когда уже вышли на улицу.

- Да уж, - откликнулся Миша.

Игорь и Колька промолчали.

Неподалёку от них мгновенно вскипела какая-то заварушка, похожая на начинавшуюся драку, но отчётливый голос: "Менты здесь", сразу прервал её.

Разбудили дремавшего Евгения Ивановича. Поехали.

Колька, кажется, впервые и увидел-то ночью свой город. Если и случалось загуляться допоздна, так в своём районе. На дискотеки и ночные сеансы кино он не ходил. Был один раз в парке на танцах прошлым летом – больше не захотелось…

И сейчас он даже не сразу узнавал знакомые, конечно же, улицы (город-то маленький). Фонари, витрины с дежурным освещением, редкие машины… Кусты, деревья, стены сливаются в единый чёрный фон.

В сквере на скамейках под фонарём необычная ещё для их города компания: все в каких-то рваных куртках и джинсах, а на головах высокие и (в свете фонаря было видно) выкрашенные в зелёный цвет гребни.

Игорь вопросительно взглянул на Славика, а тот, подняв указательный палец вверх, успокаивающе сказал:

- Есть указание, не трогать без особых причин неформальную молодёжь. Это панки у нас завелись…

- Ага, - опять неожиданно подал голос водитель. – Легко ли им – молодым… Тяжело им, бедненьким. А пожилым легко быть? А старым?.. Скоро с голыми задницами ходить будут – и не тронь…

- А то как же, - оборвал его Славик. – Свобода!.. – И, будто успокаивая Евгения Ивановича, добавил: - Ничего, мы ещё своё возьмём – кровью ср…ь будут… Неформалы…

Свернули в тёмный завокзальный район – дома тут деревянные, двухэтажные, серые, заборы длинные, фонари редкие.

Тряско переехали рельсы. Остановились у кирпичного ярко освещённого здания. Колька здесь раньше никогда не был.

- Подхарчимся малость, - деловито сказал Миша.

- Эх! Люблю повеселиться, особенно пожрать! – выскакивая из машины и потягиваясь (видимо, задремал пока ехали), выкрикнул Славик.

Евгений Иванович запер машину и поотстал, закурил.

- Это чего? – спросил Колька у Игоря.

- Столовка деповская.

Пока стояли в очередь в кассу, Колька стыдливо пересчитывал мелочь. На "второе" и компот не хватало десяти копеек.

Ввалился и ещё один милицейский наряд, в котором был Юрка Мурзаев. Не замечая недовольного бормотания и даже громких резких восклицаний рабочих депо, этот наряд пристроился в кассу за первым.

- Юрик, десятунчик займи до завтра, - сразу попросил Колька.

- Отдашь двадцать, - сказал Мурзаев, подавая монетку.

- Конечно.

- Да шучу я, шучу! Ты уж совсем… Слушай, мы в клетке были! Это цирк! Там все наши были… Ну и махач с мухинскими начался…

"Клеткой" называли танцплощадку в парке, обнесённую сетчатым забором. Ходили туда больше не танцевать, а драться. Район на район – старинная забава…

Юрка возбуждённо продолжал, когда уже сидели за столом – успевал набивать рот, жевать и рассказывать:

- Ну, стали разгонять, хватать там самых борзых – все бежать, через сетку полезли. На меня Старый выскакивает – я думал сметёт меня, а он увидел повязку-то, да через кусты, как ломанётся… Старого напугал, да, не хило, да… А потом Финашев на меня бежит – встал, и глаза на лоб… Ну, я ему говорю – дуй, давай, Финик. Он бежать, я за ним – будто догоняю, чтоб не прихватили его… Так что причитается с Финика… Слушай, ну, цирк…

Из столовки вышли отяжелелые. Славик, Миша, Евгений Иванович сразу закурили.

Заработала рация, и всю расслабленность со Славика, как рукой смело. Он сразу опять стал бодр и резок. И опять показался Кольке похожим на зверя… На волка или на рысь, точнее. Была в его резкости ещё и какая-то кошачья опасная мягкость…

- Понял! Всё едем!... Быстренько в машину, бойцы, - скомандовал Славик и сказал Евгению Ивановичу адрес. Тот деловито кивнул и завёл двигатель.

Вскоре подъехали к одному из тех тёмных двухэтажных домов, что и составляли весь этот завокзальный район. Свет горел в одном из окон второго этажа.

- Вы здесь будьте, не суйтесь, - сказал Славик Кольке и Игорю. – Миша со мной. Евгений Иванович…

Водитель кивнул и тоже остался в машине. Когда Игорь хотел выйти вслед за милиционерами, Евгений Иванович резко остановил:

- Сказано же, не суйтесь!

Через открытую форточку послышался хриплый крик:

- Не подходи!.. – потом какой-то грохот. – А, пусти, а…

- Взяли, - удовлетворённо сказал водитель. – Вот теперь выйдите, освободите место клиенту.

И вскоре из дома вышел, открыв дверь головой, мужик согнутый в дугу, с заломленной рукой, вёл его Славик, за ними шёл, отстёгивая на ходу от пояса наручники Миша, а за ним женщина в халате:

- Пустите его, пустите, он не виноват… - схватила Мишу за руку.

- Отвянь, а то и тебя приберём, - вырвал Миша руку.

Наручники защёлкнулись, и дебошира втолкнули в машину. Усевшись, он оглядел всех, будто запоминая и сказал спокойно:

- Всё, вам не жить.

И тут же Миша, севший рядом с ним, без замаха вдавил локоть в него.

Мужик сразу будто бы поперхнулся и замолк.

- Что ж ты, жену-то? А она тебя ещё защищает, - сказал Славик.

- Петухову зарежу, у нее телефон, - озвучил свои мысли мужик, и опять был прерван Мишей.

Приехали в райотдел милиции.

- В обезъянник его, - небрежно бросил Славик, и Миша выдернул хулигана на улицу, увёл.

- Ну, всё, бойцы, на сегодня. Спасибо за службу. Евгений Иванович раскинь их по домам, - сказал Славик и тоже вышел.

Сначала подвезли Игоря, он жил неподалёку в новой девятиэтажке. Потом Евгений Иванович спросил, куда везти Кольку, кивнул и развернул машину. Пока ехали, Колька задремал.

- Здесь, что ли? – спросил водитель, тормознув у дома.

От толчка Колька очнулся:

- Спасибо, - сказал, вылезая из машины.

- Давай-давай, - кивнул милиционер, не подав руки.

Был пятый час утра, двор был забит туманом, в котором, как в вате гасли все звуки…

Колька придержал дверь в подъезд, чтобы не хлопнуть, поднялся к квартире, своим ключом открыл дверь, не включая свет в коридоре, прошёл в ванную. Затем пошёл в кухню, попить и споткнулся… Отец лежал поперёк кухни, и запах перегара…

Колька прошёл в большую комнату.

- Чего ползаешь? Спи на кухне! – громко прошептала мать с кровати.

- Мам, это я… - сказал Колька и торопливо прошёл в маленькую комнату.

Алёша спал, сбив одеяло в ноги, раскинув руки.

Горько стало Кольке, горько… "Ведь целый год не пил и опять…" Он торопливо разделся и провалился в сон, скоро нужно было вставать – в школу.

Леонид Владимирович знал, что дед его лежит на этом кладбище. Он даже знал, примерно, в каком месте должна находиться могила - где-то рядом с храмом, у алтаря.

Но если всё кладбище содержалось в относительном порядке, то как раз рядом с храмом-то и не сохранилось ничего из того времени. Потому как от кладбища его отгородили забором, а здание церкви использовали под авторемонтные мастерские, потом просто под какой-то склад. Ну и, разумеется, в радиусе тридцати метров вокруг храма – всё было сровнено, все памятники убраны…

И всё же он ходил сюда. А сегодня увидел, что забор убран. Да там за забором уже и раньше, год примерно, другая, не складская жизнь чувствовалась – храм восстанавливали…

Рядом река, центр города рядом, но здесь тихо, здесь всегда тень, здесь покой… "Австриец Артур Гальперин. Умер в 1920 году". Пленный, наверное, был, родни здесь никакой, и всё же небольшой гранитный камень и оградка до сих пор стоят, а берёзка, наверное, тонкой вичкой посаженная, уже большое взрослое дерево…

Чем ближе к церкви, к черте бывшего забора, разделявшего храм (вернее, автомастерскую-склад) и кладбище, тем старше могилы – всё правильно, от храма же и начиналось оно, кладбище. Тут уже совсем вдавившиеся в землю под собственной тяжестью помпезные мраморные купеческие тумбы с нечитаемыми уже эпитафиями и иногда различимыми, но кажущимися нереальными датами: 17… Тут и удивительный памятник - ангел стоящий на коленах перед крестом. Крылья ангела давно оббиты…Храм построен в восемнадцатом веке.

И дед Леонида Владимировича был священником этого храма. Нет не последним. Господь, может, милость Свою явил, прибрав протоиерея Георгия в мае 1914 –го. Здесь же где-то и бабушка его…

А уже отец Леонида Владимировича был скромным совслужащим. Скромным-то скромным, но войну с первых дней до конца прошёл. И ему Леониду, сказал, что он, Леонид, крещён в младенчестве. И про деда священника рассказал. Лежит отец на "новом" кладбище, на выезде из города. Там и мать.

Леонид Владимировч живёт неподалёку, вот и ходит сюда, хотя и на "новое" частенько ездит – там ведь не только отец и мать, там и жена, и сын. Так уж случилось…

Может, кто-то и считает его неудачником, но нет – сам себя он таковым не считает. Ну и что, что не стал большим художником, зато половина нынешнего местного отделения Союза художников через его руки прошли. Он почти сорок лет отработал преподавателем в художественной школе. Ну и что, что остался один, зато есть у него это чудесное время жизни – старость, когда уже некуда спешить, когда есть время посидеть на скамейке близ храма…

А там, у храма, и сейчас работали, прибирали территорию – оттаскивали и забрасывали в кузов грузовика какие-то железки, оставшиеся со времён автомастерской, битый кирпич, доски разобранного забора.

Леонид Владимирович поднялся со скамьи и пошёл туда, к храму…

- Да вы бы не пачкались, мы уж тут доделаем…

Но Леонид Владимирович не отставал, помогал…

За алтарём, под листами железа, в неглубокой яме и лежали в рядок, будто ждали, могильные камни.

"Диакон Феоктистов Андрей Софронович…", "Иерей Илья Конюхов…" "Протоиерей Георгий Пафнутьевич Ковалёв 184…- 1914".

Невыносимо сдавило сердце, до слёз. И потекли, и отлегло…

Что-то главное, главное в его жизни приблизилось, то, для чего он и жил на этой земле, пережив сына – лейтенанта погибшего в Афганистане, жену, не выдержавшую того горя, схоронив уже давно родителей…

- Вам плохо? – спросил молодой священник с реденькой бородкой, в фуфайке надетой поверх подрясника и в рабочих рукавицах.

- Нет. Мне хорошо. Дед это мой.

… Сергей своего преподавателя Леонида Владимировича Ковалёва часто вспоминал. Школу тогда по глупости бросил – загулял в девятом классе. Компания у них была – гитара, портвейн, магнитофон "электроника" - и в обычной-то школе забросил тогда учёбу. Потом армия, потом ветер странствий, а вернее, желание вырваться в самостоятельную жизнь сюда вот, в Сибирь, забросило…

Однажды он написал письмо Леониду Владимировичу на адрес художественной школы. Ответ пришёл только через три месяца.

"… Я ведь из школы-то, Сергей, ушёл. Служу теперь в церкви дьяконом, - писал Ковалёв. – То, что ты бросил тогда учёбу – плохо, конечно. То, что не бросил рисовать – хорошо. Талант у тебя есть, глаз острый, рука твёрдая. А теперь и жизненный опыт прибавляется. А учёба… Жизнь – главная учёба…"

Ещё писал он в том письме: "Но есть предел человеческому творчеству, есть то, что уже нашим мирским творчеством невыразимо, великие художники, писатели лишь прикасались к чувству того, невыразимого, даже и в определённо религиозных сюжетах (например, Нестеров). В литературе к этой черте, по-моему, наиболее очевидно подошли Пушкин, Лермонтов, Тютчев, Гоголь, как ни покажется кому-то странным – Чехов… Вообще, выразительные, и даже изобразительные средства писателя несравненно более сильные, чем любого художника или музыканта…"

Никто ещё не разговаривал с Сергеем Поповым, столь серьёзно. И хотя он не всё понял, но чувствовал… И вот, ему очень хотелось, вернувшись домой, показать Леониду Владимировичу свои работы, услышать его мнение…

Вечером, уже лёжа в постели, Алёша слышал, как мать ругала отца. Он пришёл поздно и, видимо, пьяный. И ему было жалко и маму, и папу. И обидно… Когда там, в коридоре, в кухне всё затихло, он стал думать о другом...

Кольки не было, он ушёл на какое-то ночное дежурство. В приоткрытую форточку доносилось глухое урчание проезжавших по дороге с другой стороны дома машин, неразборчивые голоса из двора…

Разное сегодня было – и плохое и хорошее. По математике пару схлопотал, зато по литературе прочитал стих на пятёрку. Последние два урока была физкультура. Физрук бросил на школьном стадионе мяч, а сам ушёл куда-то.

Алёша не очень любил футбол. Но сегодня даже забил гол. Случайно. А нет – не случайно, просто оказался в нужный момент в нужном месте и ногу ловко подставил. А забив гол, и разохотился – бегал, кричал, просил пас, сам отдавал пас. И столкнулся с Клыпиным. А тому только повод дай:

- Ты чего, обурел, Поп?

- Я тебе не поп…

Клыпин был намного сильнее и давно уже невзлюбил Алёшу Попова…

Дрались, как положено, за школой, один на один. Остальные парни вокруг стояли…

Пока девчонки бегали за физруком, пока он пришёл, Алёше уже крепко попало. Но и он разок-то достал Клыпина – губу разбил…

А потом было самое лучшее сегодня – библиотека.

"Дети капитана Гранта"! Ольга Ивановна ещё в пятницу сказала, чтобы приходил обязательно, новые книги поступят. Алёша Попов у неё один из лучших читателей. А он помнил, как ещё в первом классе, в самые первые школьные дни, случайно заглянул за эту дверь. И был поражен полками от потолка до пола, и на них всё книги, книги. Дома у них тоже довольно много книг – и детских, и взрослых, но, почему-то, особенно интересно брать книги в библиотеке. И ещё там удивительный книжный запах…

Теперь он всё время, если не в школе и не гуляет – читает. Не всегда и уроки успевает сделать, зачитавшись очередной книгой.

И сегодня он уже успел прочитать несколько страниц, но ещё самое начало, ещё только собираются в путешествие, а дальше будет всё самое интересное…

Он любил лежа, перед сном, вспоминать прочитанное, и как бы проигрывать в лицах, представляя себя то одним героем, то другим. И часто придумывал для них уже новые приключения, которых не было в книжке…

Мама, когда пришла с работы, проверила дневник. За двойку отругала, а увидев пятёрку сказала:

- Можешь ведь, когда захочешь.

Ещё Алёша думал – ну почему мама так часто ругается с папой. Ведь они должны любить друг друга, а как же…

И ещё вспомнил, что теперь у них есть какая-то дача, и надо будет обязательно напроситься в следующий раз с отцом.

Потом вспомнилась ещё одна сегодняшняя неприятность – продул "королевскую" пробку.

Домой шёл из школы. Один, потому что задержался в библиотеке. И увидел во дворе – играют. Козлов его и раззадорил – давай да давай сыграем…

И что-то сегодня не получалось. Алёша то выигрывал, то проигрывал, но в результате у него осталась лишь одна "королевская" пробка. "Давай на все", - сказал Козлов. "Если выиграешь – все свои обратно заберёшь".

Алеша проиграл.

Потом опять вспомнил книгу и даже улыбнулся…

А потом, наконец-то, уснул.

В тот день неожиданно наклюнулась халтура – глупо было отказываться.

В конце смены появился в цехе тот мужик – Гена. Сначала он переговорил с бригадиром Хрыновым, а потом уж Хрынов подозвал Василия Попова и Толю Макарова.

Когда-то Попов работал с Геной во "Вторсырье", да и в школе одной учились, только в разных классах. Хрынов знал Гену по бане – вместе парились, да и Макаров был с ним знаком.

- По двадцатке на брата. И три пузыря сверху, - сказал Гена.

Просил он сварить металлические ворота для гаража.

Металл у них был. У каждой бригады своя заначка – и у них есть. Да и начальство на все эти халтуры сквозь пальцы смотрит. С охраной, правда, бывают проблемы. Но все проблемы при желании можно решить. Так что – договорились с Геной, по рукам хлопнули.

Покурили, поговорили. Гена рассказал-похвастал, что занимается скупкой ондатровых шкурок и пошывом шапок, что всё, мол, "окей" у него, вот – гараж для своего "Запора" строит.

- Нашёл, тоже, для кого гараж ладить, - усмехнулся бригадир.

- Так ведь и сын растёт. Ему-то уж "Жигуля" брать будем, - резонно ответил Гена.

Что-то не нравился этот Гена Василию Петровичу Попову, суетился много. Но деньги – они и есть деньги. Жена и так всё пилит – мало, мало…

- Я к мауглям тогда? – сказал Гена.

- Давай. Но доделаем только завтра, - сказал Хрынов.

- А сегодня-то никак?..

- Нет. Да и не вывезешь сегодня. А завтра охрана наша. Машину-то найдешь? "Газон" надо.

- Найду-найду, - недовольно, вроде бы, ответил Гена и ушёл за водкой во "вьетнамское" общежитие.

- Ну, погнали, мужики…

… И что было делать-то? Не пить? Попов бы и не выпил ещё день назад, а сегодня – хотелось. И уже гори всё синим пламенем!

- Так, говоришь, "Жигуля" сыну-то будешь брать? – спросил Макаров у Гены.

- Да. Он же в "Запорожец"-то и не сядет… А по мне так самая лучшая машина "Запорожец"… - отозвался Гена, поддержал интересную для себя тему.

- "Девятку"? – спросил уже бригадир Хрынов.

- Можно и "девятку".

- Да, красивая машина, - уважительно ответил Хрынов. – На иностранную похожа.

- Да ты видел иностранные-то? – насмешливо спросил у него Макаров. – Похожа… На мыльницу похожа.

Наверное, у него опять болела спина, и поэтому он был зло-категоричен.

- Видел, чево… - с обидой даже в голосе отозвался Хрынов. – Все видели. Вчера директор на "Мерседесе" приезжал.

- Ну, вот и сравни "Мерседес" с "Девяткой"… - Но понял, что задевает самолюбие Гены и сменил тему: - Наливай! Боремся с зелёным змеем, но он пока побеждает…

Но деньги Василий Петрович домой в целости принёс. Не побежали за добавкой, хотя, что для них три пузыря, на четверых-то… Гена тоже выпивал с ними.

А дома жена… И он, не стал слушать её – старая песня. Ушёл. Не хотелось никого видеть, но знакомые попадались на каждом шагу. В этом городе, дожив до пятидесяти, знакомыми или даже приятелями можно считать чуть ли не каждого второго. Но сегодня Попов не хотел ни с кем говорить. Он дошёл до цыганского дома. Ткнулся в калитку. Люба тут же встретила его.

- Бутылку?

- Да.

- Пятнадцать.

У него были две десятки, и он подал их. Люба, сходив в дом, честно вернула ему пятёрку сдачи и подала бутылку водки.

Василий Попов миновал дома и там, где начинались уже карьеры, где тропа уводила в иной - травяной, листвяной, природный мир, сел под ближайшим кустом и распечатал бутылку… Всё же он был очень крепок на выпивку…

Снова брёл по вечерней улице. Своим ключом открыл дверь. Жена не вышла из комнаты. Сыновья, наверное, спали. И Василий Попов сначала сидел в кухне, не включая свет, а потом лёг на пол. Ни о чём он не думал – один вопрос будто бы занял весь мозг: "На хрена такая жизнь?" Какая это "такая" – он не мог бы объяснить. Но вот такая, какая есть, не лично его жизнь, но и вообще жизнь, и его жизнь в этой общей жизни. На хрена?..

…Попов шёл вдоль бесконечной бетонной стены. Единообразные серые плиты с выдавленным посерёдке ромбом, а в ромбе ещё серп и молот – красной краской выкрашены. На каждой серой плите – красные серп и молот… И от этого сочетания – красное на сером – ещё тоскливее. А по низу стены серая от пыли трава, её пошевеливает ветерок, и каждая серая травинка жёстко, не по живому, трётся о соседнюю, и какой-то целлофановый шелест от этого… А за стеной, - он знает точно, - что-то самое важное, самое главное… И он идёт, идёт вдоль серой стены, идёт всё быстрее, уже бежит, но нет стене конца, и ни ворот, ни калитки. И высокая стена-то, не перелезешь… А по эту сторону стены – жить невозможно, нет сил жить по эту сторону… И он бежит, бредёт, падает в бессилии…

Василий Петрович долго вздрагивал во сне, двигал ногами, и, наконец, затих.

В шесть часов заиграл гимн в радиокоробке. Не громко, чуть слышно. Но сразу разбудил Василия Петровича.

Он попил воды из чайника. И с ужасом подумал, что всё продолжается. Продолжается это пустое, бессмысленное существование. И вовсе не важно трезвое или пьяное. Пустое…

И он поспешил уйти из дома.

Работал, как говорится, "на автопилоте" – хоть и тяжко было после вчерашнего, а руки привычно выполняли все движения. Он "варил" из металлического уголка каркасы для строительных вагончиков. Усилиями директора завод получил большой заказ на эти вагончики. И все знали, что это благодаря их замечательному директору – писали об этом даже в газете и говорили по радио… Гнали эти вагончики потом куда-то на Север, к газовикам или нефтяникам…

Бригадир намётанным глазом определил, что творится с Поповым (хотя Василий Петрович за год работы здесь и не бывал ни разу в таком состоянии, но да ведь и другие мужики не трезвенники), поддержал:

- Нам бы только день простоять, Петрович! Вечером освежимся. Держись!

И Попов держался. Не то чтобы его сильно мучило похмелье. Нет. Всё вместе тут было – и физическое недомогание, и, главное, душевное. Душа болела, и эта душевная боль, ощущалась уже как физическая, как, например, боль от натёртой пятки. Только не пятка, а мысль: так и будет. Сегодня, завтра, всегда, до смерти… И ничего не изменить. Вот, вроде бы жизнь меняется в стране, "перестройка", а его-то жизнь уже никак не изменится, и ни на что он уже повлиять не может, и даже сыновьям уже не нужен. Пусть даже они думают, что нужен (это в лучшем случае), но он-то сам знает, что ничего им дать не может, даже младшему… Но ведь было и по другому, верилось, что впереди большая, светлая, интересная жизнь… То была молодость… Но разве только в молодости дело, ведь и сейчас он не стар. Какой-то сбой произошёл, какая-то пустота в жизни появилась … Вернее – пустота жизни. Ну, в самом-то деле, ведь не может быть целью жизни строительство коммунизма (теперь и эта призрачная цель, если и была когда-то, растаяла), не может быть целью и квартира, машина, одежда, еда… Даже дача. Хотя там, на даче, точнее – на земле, что-то ведь всколыхнуло его, какие-то надежды, замыслы появились… Но и это, по большому счёту, не цель. А без цели, без смысла – как жить-то, зачем…

К Гениному приезду всё уже было готово, оставалось лишь загрузить. Приехал он на "пятьдесят третьем" ГАЗе. Хрынов уже договорился на проходной – пропустили. Ну сколько-то Гена сунул всё равно, конечно, и на проходной…

- Ну, так давайте, мужики, быстренько закинем, - суетился он. – За машину-то по времени плачу.

- Быстренько… - недовольно буркнул бригадир. – Не договаривались. У Макарова вон спина болит.

- Да я рассчитаюсь, мужики, - правильно понял его Гена. Достал из кармана джинсовой куртки "варёнки" толстый кошелёк из кожзаменителя.

- Всех купил, да, Гена? – спросил вдруг Попов. Зло спросил.

- Всех не всех, а многих – тоже вдруг твёрдо и нагло ответил Гена. – Ну, так чего? По трояку дам.

- По пятёрке! – заявил Попов.

- Да пошутил он, - вмешался Хрынов. – Тут делов-то… Давай по трояку.

За десять минут всё закинули в кузов-фургон. Водитель – молодой мордатый парень - даже не шевельнулся в кабине, сидел себе спокойно, покуривал, пока мужики возились.

- Ну вот и всё, вот и спасибо, - опять почему-то суетливо, хотя суетиться, вроде бы, было уже незачем, говорил Гена. – Ну, Серёга, давай, давай, поехали! – это уже водителю.

… Макаров всё же сорвал спину. Нагнулся, когда переодевался и еле разогнулся.

- Так чего, скинемся? – проявил инициативу Василий Попов.

- Нет. Я пас, - сказал Хрынов. – И вам не советую. Тебе, Вася, особенно. Ты же сколько держался. И опять. Отсюда погонют, куда пойдёшь? Тебя уже везде знают…

- Ладно, давай без нотаций, - огрызнулся Василий Петрович.

С Макаровым ему было по пути.

- Ну, ты будешь? – спросил.

- Нет, Петрович.

- Тогда, займи мне трёшник.

- Нет. Нельзя тебе. Остановись, Петрович.

- И ты туда же… А почему нельзя-то? Кто это определил, что нельзя? Я что, если выпью хуже этого барыги Гены стану? А? Душа болит, понимаешь? Может, я выпью и мне хватит, может – уйду в запой, я не знаю. Это не важно. А важно, что душа болит… Да ты же знаешь, что отдам. Хоть с аванса, хоть с расчёта…

Они подходили к остановке, где Макаров садился на свой автобус. Если бы автобус подъехал прямо сейчас, он бы отвязался от Попова, не дал бы ничего, сел бы и уехал. Но автобуса не было. Попов орал на всю улицу. На них уже оглядывались…

- Да на, на… Хоть совсем ужрись. – Макаров дал ему трёшник.

- Спасибо, друг.

Попов не стал больше шуметь, а прямиком двинул "в гаражи".

Гаражи из силикатного кирпича бело тянулись линия в линию по окраине тёмного ночного города. И в одном из них всегда горел свет, всегда был кто-то…

Да известно кто: либо Фёдор – немногословный, здоровенный, под два метра ростом, краснорожий мужик, с синими от наколок руками; либо Санёк – мелкий, белобрысый, подвижный и разговорчивый . Да ещё приезжает туда часто на белой "Волге" грузин со странным для русского уха именем – Мамука. И с ним всегда двое или трое в машине спортивных парней, чаще – "чёрные", как их называют, но бывают и русские – то ли охрана, то ли… не поймёшь… Да не об этом и думает сейчас Василий Попов, продвигаясь по ночной улице к заветному гаражу.

Он ведь почему год не пил-то – а закодировался.

Чудно это было – ладно, по телеку Кашпировский колдует, а тут у них в городе объявился какой-то "кодировщик".

Сперва посмеивались, читая объявления в местной газете, а потом – как не поверишь, если на себе испытали те, что решились с пьяной жизнью расстаться.

Вот и у Попова тогда такой момент настал. С очередной работы уволили, и жена в очередной раз условие поставила – или бросай пить или уходи. Уходить ему не хотелось. Да и пить, как он-то пил, уж невмоготу стало, не смотря на крепкое, как во всей их родовой, здоровье.

Получив расчёт, и никому не сказав, утаив заначку, пошёл тогда к кодировщику. Тот, почему-то, в городском Доме культуры сидел в одном из кабинетов.

Врач как врач – белый халат, белая шапочка. Невзрачный какой-то, лицо – не упомнишь, смазанные усреднённые черты. И ухмылочка всё время…

- Ну, что? Бросить хочешь?

- Хочу.

Кодировщик вдруг, молча, быстро указательным пальцем что-то начертал на лбу Попова. То ли буквы, то ли цифры.

- Ну, и всё. Не пей больше, - сказал.

Попов недоверчиво спросил:

- Всё, что ли?

- Всё, всё.

- А если выпью?

- Умрешь, - спокойно сказал кодировщик, и ухмылка расползлась в неширокую и, кажется, презрительную улыбку.

С тех пор и не пил. А выпив на даче с Макаровым (а он всё ждал случая проверить и не решался, хотя и знал, что обманул его кодировщик), разозлился сам на себя – поверил мошеннику, деньги отдал. Да не в деньгах дело-то, а в том, что взял-то его чем тот кодировщик? Страхом. А для Попова жить в страхе – не лучше, чем пить.

И вот шёл в гараж. Прекрасно зная, что водка там "палёная". Палёная – зато дешёвая. Дешевле чем у цыган, у "мауглей", в магазине…

Сегодня дежурил Фёдор. Ну и хорошо – без лишних слов бутылку подал.

Этикетка на ней прилеплена кое-как, "Столичная". А и ладно… Главное теперь – быстрее. Зашёл за гаражи, присел на травяной бок канавы, пробку стянул. И пока не учуялся ядовитый сивушный запашок, большими глотками…

Ему, как выпьет, сразу идти надо: или домой, и тогда сразу спать, или, если домой нельзя, как сегодня (а он почему-то твёрдо решил для себя, что домой нельзя ни в коем случае), то куда угодно – идти, двигаться, действовать… Пока не упадёт.

И он пошёл. На дачу. В твёрдой уверенности, что придёт и будет работать, копать гряды, вырубать кусты… И плевать ему на всё: на Гену-барыгу; на этот завод, на котором работает только потому, что надо же где-то работать; на жену, которая только и умеет пилить, а если молчит, то какой укор-то в глазах. А за что его укорять-то? Ну, пьёт… Не менее бессмысленное занятие, чем любое другое… Но жаль, если и сынам такая же судьба… "Алёшку потом возьму на дачу. Пусть к земле привыкает. Природу-то любит…"

Василий Петрович Попов был абсолютно пьян, и, вместе с тем, мыслил абсолютно чётко и по-своему разумно.

Он уже шёл мимо загородного "нового" кладбища, скоро дачные участки начнутся…

"А наврал кодировщик-то… Поживу ещё…"

Темно было. Попов едва различал дорогу. А надвигалась и кромешная тьма, тучи уж пол неба заволокли. Но он уже нашёл спуск с дороги к своему участку.

И тут, в единый миг, он почувствовал, как что-то внутри него сжалось в тугой горячий ком, и разжалось болевым взрывом, и будто огонь по всем жилам пролетел, наполнил каждую клетку, каждую частицу его плоти. От этой внезапной боли он даже упал на карачки, будто споткнулся. Но сразу же и поднялся, выпрямился. "Нет, не возьмёшь!"- возмущённо подумал.

Но то, что произошло с ним, было сильнее его воли. Он снова упал, пополз. Не к участку, не в кустовые заросли, а на дорогу… И при этом он чётко думал, осознавал, и десятки мыслей, эпизодов, догадок пролетали в его мозгу в доли секунд, не путаясь при этом.

"А ведь я сам во всём виноват. Никто не виноват. Ни жена, никто. Я сам себя предал. Никто не мог заставить меня предать то, что я знал о себе. Я же крещёный… " Он увидел мать, молившуюся в своём уголке выгороженном шкафом и занавеской… Услышал колокольный звон, не случайно же взволновавший, пусть на мгновение, душу два… три… дня назад. Время – секунды, минуты, дни – уже отступало. Он шептал что-то…

А вокруг гремела радостно и яростно, сверкала молниями, рвалась порывами ветра гроза, кажется, вторая в этом году.

В тот день Лёня завалил медведя.

День у них был выходной – впервые за эти недели. Надо было отоспаться, постираться. Просто не спеша пожить, без рёва бензопил…

Лёня к реке пошёл – хариуса половить, но и ружьё взял.

Медведь уже давно рядом с ними не появлялся. Еды хватало, а без нужды близко к людям зверь не пойдёт.

Не ахти какой охотник был Лёня, но за годы скитаний по "северам" доводилось стрелять во всякого зверя. Но вот так, с медведем один на один, такого ещё не бывало.

Лёня был с подветренной стороны, его прикрывали невысокие молодые ёлочки. Медведь же – хозяин этих мест – забыв, видно, обо всё шлепал по воде когтистыми лапами и выбрасывал на гальку серебристых рыбин, тут же и сам шустро за ними выскакивал, прижимал лапами к камням, сжирал и снова шёл в воду.

Лёня не сразу решился. Было у него с собой шесть патронов заряженных пулями (от медведя и взял ружьё-то), два в стволах, четыре в кармане фуфайки. Расстояние как раз для убойного выстрела, а если что, и перезарядить успеет…

Он выцелил зверя, и когда тот вновь занёс лапу для удара и чуть приподнялся, выстрелил.

Медведь на мгновение замер, потом вздыбился на задние лапы, обернулся в ту сторону, откуда прилетела так больно жалящая пчела, коротко рыкнул, и рухнул всей тушей в неглубокую воду, взметнув облако брызг.

Лёня и не ожидал от себя такого выстрела. Ещё постоял.

Уже было видно, что медведь мёртв, но он не спешил. Потом пошёл и всадил ещё пулю в мёртвого зверя…

Густая кровь сочилась из-под туши, красила воду.

Тут он понял сам, что зря медведя убил-то. Тощий он, линяющий, но уже опасности для них не представлял.

Подбежали бригадир Панкратов и Серёга Попов.

- Он кинулся на тебя, что ли? – спросил бригадир. Но опытным глазом уже всё увидел, понял. – Ты зачем это сделал-то?

- А чего? – с вызовом, зло спросил Лёня.

- А вот чего! – не сильно, вроде, и ткнул-то, но Лёня упал сразу, вскочил, но не сказал больше ничего.

- Э, бугор! Ты чего делаешь-то? – подражая грубоватым повадкам мужиков, встрял Сергей, даже за плечо Кондратьева тронул. И тут же на мокрую гальку сел, кровь на разбитые губы выступила.

- Не лезь, парень. Я охотник. Потомственный. Батя мой за такое бы дело… - он не договорил, обратился к Лёне: - Ну. Давай, разделывай!.. Помогай коллеге, - иронично добавил для Сергея и пошёл.

- Он прав, - сказал Лёня.

… А когда вернулись в лагерь с рюкзаком набитым мясом, бригадир отозвал Сергея в сторону.

- Это… ты извини меня… это… радиограмма была… Отец у тебя умер. Завтра вертолёт будет.

… Не под крылом самолёта, но под винтом вертолёта разливалось зелёное таёжное море. На солнечных склонах сопок чётко видна была тень огромной стрекозы, просверкивали ручьи, и опять, и дальше, без конца, зелёная, где светлее, где темнее, где с жёлтыми подпалинами – даль. Сибирь. И только сейчас Сергей ощутил к какой мощи, к какой огромной тайне и силе он прикоснулся. И будет ехать поездом и сутки, и вторые, и всё будет Сибирь, а потом Урал… И всё будет Россия…

Так и было.

Не отпуск взял – расчёт. И ехал, ехал в поезде, в купейном своём вагоне. То глядел в окно, то спал на верхней полке. Ехал домой, ехал туда, где умер отец.

Вернувшись после школы домой, Алёша сразу ухватился за книгу.

Он сидел в своей (на двоих с братом) комнате за столом, снимал школьную форму и не переставал читать; так же, читая, оделся в домашнее; отвлёкся от книги, чтобы быстренько повесить форму на спинку стула, и опять книгу в обе руки, глаза в страницу – путешественники уже достигли Патагонии.

Ушёл в кухню. Тут опять пришлось на время книгу отложить. Поставил на огонь сковородку, в неё кусок маргарина, ломтик хлеба. Когда хлеб обжарился, перевернул на другую сторону, залил двумя яйцами, посолил. Чайник поставил кипятиться.

Ел и пил чай, опять читая…

Успел ещё математику сделать (задачу, вроде бы, верно решил – его ответ сходился с тем, что был дан в конце учебника), чтобы не оставлять на вечер неприятное, и, быстро одевшись, вышел из дома, заспешил к автобусной остановке. Договорились с матерью встретиться у фабричной проходной, чтобы идти потом "в центр", по магазинам.

День после ночной грозы был по-настоящему летний, повсюду, отражая солнышко, подсыхали лужи, густой тополиный аромат витал в воздухе, листва и трава были умытые, сочно-зелёные. И настроение у Алёши было самое хорошее, какое только может быть у двенадцатилетнего мальчишки.

Хоть и не любил он ходить с мамой по магазинам, но сегодня и это казалось ему приятной прогулкой. Покупать, насколько он знал, мать собиралась ему на лето одежду и обувь.

И уже минут через двадцать он стоял у проходной. Большие железные ворота для машин, рядом одноэтажное жёлтое здание, а в нём проход с "вертушкой" и рядом с ней строгий дедушка, которому все показывают пропуска, а к некоторым он даже заглядывает в сумки.

Алёша постоял на выходе из проходной – мамы не было. Он взглянул на большие круглые часы над дверью – без пятнадцати четыре – и вышел на улицу. Тут был тенистый скверик, клумбы с ярко оранжевыми цветами, памятник - солдат с автоматом времён Великой Отечественной, выкрашенный серебряной краской… На высокой кирпичной стене фабричного здания, уже там, за воротами, огромными буквами написано: "Слава КПСС". И он вспомнил обрывок анекдота, который услышал сегодня в школе (на перемене подошёл к брату Кольке, а ему дружок как раз рассказывал): "… а Слава Капээсэс, вообще, не мужик!"

На стене соседнего здания надпись: "Перестройка – это революция! М. С. Горбачев".

Люди идут и идут через проходную, мамы всё нет и нет… И мысли к нему пришли совсем не детские (конечно, сам он не мог оценить – детские или нет, подумал вот так – и всё): вырастет он, станет взрослым и тоже будет ходить на какую-то работу. Каждый день – на работу-с работы. Выходные, и опять на работу. А разве можно, честно-то, любить, например, работу смазчика оборудования, как у матери. Да ведь и любимая, но каждый день одинаковая работа, надоест. Да ведь и помимо работы жизнь тоже однообразна… Ведь все эти путешествия, приключения – это только в книжках. А на самом деле даже работа, допустим, космонавта – однообразна. Так ведь скучно жить-то!.. И Алёша сам испугался этих мыслей. Он знал, что в них какая-то неправда, но вот явились они, эти мысли, испугали, чем-то ещё незнаемым, и в чём защита от них, и как понять их неправду…

…А только жизнью, вот этой самой, которая вся ещё впереди. Но этого Алёша Попов ещё не знает…

Вот и мама!

Быстрые и, как всегда, строгие её вопросы: "Уроки сделал? Поел?.." И ещё спросила:

- Отец не появился?

- Нет.

Вчера он не пришёл ночевать. Это бывало. И Октябрина Савельевна, пока что не переживала особенно – вечером явится, никуда не денется. И всё же беспокойство, неуют в душе у неё, но вида не показывает.

Вчера аванс получила – вот и решила по магазинам пройтись. Да Кольке сорок рублей дала на кроссовки, давно уж обещала. И даже разрешила самому идти покупать – взрослый парень-то уже. "Взрослый-то, взрослый, а ребёнок ведь ещё, купит ерунду какую-нибудь… Да уж что купит, то и купит…"

Вскоре они зашли в большой, со множеством отделов, магазин "Детский мир".

Алёше особенно нравился отдел обуви. Вернее – запах новой обуви ему нравился, витавший здесь, запах кожи. Он помнит, как ещё когда маленький был, раньше, просил мать в этом отделе или в другом обувном магазине: "Мама, давай ещё здесь постоим, понюхаем…" Сейчас он уже большой, с улыбкой те слова вспоминает, но запах этот всё равно нравится ему…

Уже несколько пар полуботинок примерил – то жмут, то велики… Наконец, выбрали – чёрные, на кожаной с невысоким каблучком подошве, блестящие. Конечно, хотелось Алёше, что-нибудь "повзрослее", но, и эти хорошие, очень хорошие… Не хотелось уж и снимать их, но пришлось. Он сам понёс картонную коробку с покупкой.

В соседнем отделе продавались рубашки. Купили Алёше голубую с короткими рукавами – сразу впору пришлась.

Брюки ещё купили.

Некоторые из приятелей и одноклассников в настоящих джинсах щеголяют или в новомодних "варёнках". Появились ещё какие-то "бананы" – ну, это для взрослых, "бананы" ему и не надо. А вот джинсы бы… Но они в магазинах не продаются, да и стоят дорого. Так что, брюки мама купила самые обычные, прямые, серые.

Потом зашли в соседний магазин. А там женское бельё. Алёше стало стыдно.

- Мама, я на улице подожду.

- Ну, подожди, - равнодушно, как показалось Алёше, ответила мать.

Он вышел на улицу. По дороге, под ярким солнышком, посверкивая лакированными чёрными боками, с тёмными, скрывающими машинное нутро стёклами, ехал автомобиль. Это был автомобиль! Не только Алёша, но и большинство прохожих, наверное, никогда таких не видывали, останавливались, оглядывались.

"Мерседес!", - восхищенно выдохнул кто-то…

Мама вышла из магазина:

- Ну, домой.

- А в книжный? – Они всегда заходили в книжные магазины, но покупали книги редко – не было хороших-то. Вернее, они были, но по какой-то, непонятной Алёше, "подписке". И стояли эти "подписные" книги на отдельной витрине, за стеклом. Там и Жюль Верн бывал, и Фенимор Купер… Хоть поглядеть-то…

Большой магазин "Дом книги" был рядом, на этой же улице.

- Ну, пошли, - сказала Октябрина Савельевна, но опять, показалось Алёше, равнодушно сказала.

Вот и сегодня стояла там, за стеклом близкая, но недоступная, такая желанная книга "Последний из могикан". Алёша уже читал, брал в школьной библиотеке, книги "Зверобой" и "Следопыт", тоже о Нати Бампо, отважном охотнике и друге индейцев. А вот этой, "Последний из могикан", не было в библиотеке…

- Мальчик, ты что? Что с тобой? – всполошилась продавщица, полная беловолосая женщина.

- Я… ни… ничего…

- Ну-у, ещё не хватало! – увидела и мать его беззвучный плач, две горошины, оставляя мокрые полоски, ползли по щекам.

- Подождите! Мальчик, не плачь. Какую ты хочешь книгу? Эту?

Алёша молча кивнул. Мать крепко держала его за руку, но уже не тянула на улицу и тоже молчала.

- Есть, есть у меня такая книга. Есть, - обрадовано даже заговорила продавщица. – Не выкупили одну, так я и отложила для себя… - и тут же споткнулась на слове, поняла, что лишнее сказала.

- Нет, нет, спасибо, не надо, - сразу же, будто за подсказку ухватившись, сказала Октябрина Савельевна.

Алёша уже веривший, знавший, что книгу купят, опять, в миг единый, ощутил, как рушится что-то вокруг него или внутри него, будто в этой книге, о которой ведь и не думалось несколько минут назад, заключалось что-то самое-самое для него…

- Да может и другую не выкупят, - спохватилась сердобольная продавщица. – Я-то найду себе. Идите в кассу, пробивайте рубль сорок.

- Мама… - зачем-то сказал Алёша едва слышимо.

- Выревел… - откликнулась Октябрина Савельевна, уже направляясь к кассе.

- Спасибо, - прошептал Алёша, принимая книгу из рук женщины.

Книга совсем новая (Алеша больше привык к библиотечным), пахла клеем, типографской краской, картоном обложки. Серия: "Приключения и фантастика" – рамка из множества маленьких рисунков: корабли, пальмы, космические ракеты… А в центре большой рисунок: молодой индеец с выбритой головой (только длинная косица на макушке и в ней несколько перьев), в одежде, наверное, из кожи, с бахромой по швам, с большим охотничьим ножом на поясе. Алёша уже знает, что это Ункас, сын Чингачгука, последний из племени могикан… Запах книги пьянил сильнее, чем запах новой обуви…

… Октябрина Савельевна понимала, что для особого волнения причины нет. Одну ночь её загулявший муж мог провести где угодно – у кого-то из собутыльников, на улице (тепло уж, не замёрзнет), в вытрезвителе в конце-концов… И всё же, она не могла ничего поделать с собой, чувствовала – что-то плохое с ним… Ну, то что с работы уволят или сам уйдёт, это понятно, не впервой… Но нет, не это, что-то другое…

… Нашёл Василия Попова председатель профкома завода Батистов. Взял в тот день отгул и ехал на собственном "Жигулёнке" шестой модели (за зелёный цвет называл его "лягуша") на дачный участок – договорился с мужиками из соседнего совхоза, что вспашут трактором и проборонят ему гряды. Да брёвна и доски на дом должны ещё сегодня привезти. Хлопот, в общем, полон рот.

А он и лежит – почти уж выбрался из придорожной канавы на саму дорогу. Батистов, конечно, решил, что пьяный, но почему-то остановился, вышел из машины. Запах перегара, и правда, чувствовался в утреннем свежем воздухе. Да только уже не пьяный был Василий Петрович Попов. Был он уже мёртвый.

И так стало Батистову… не страшно, нет – тоскливо.

Ярое, будто обновлённое ночной грозой солнце всходило. Серая лента дороги – без конца, в синий горизонт. Молодая зелень совхозного поля справа, густая зелень придорожных кустов слева. Воробьи, топорща пёрышки, купаются в луже. Шмель прогудел по своим делам. А человек мёртв.

Только в воскресенье ведь вместе ехали сюда на заводском автобусе. Да вчера, после уж смены, видел его мельком, копошились с Хрыновым и Макаровым в цехе – не секрет, что халтурили. Так как же он здесь-то оказался?

Ближайший телефон в конторе совхоза, оттуда и позвонил. Сперва в милицию, потом вспомнил телефон (часто приходилось звонить когда-то) недалёкой соседки Поповых, бывшей работницы их завода, а ныне пенсионерки Соколовой. Попросил её сходить к Поповым.

…Неля Павловна Соколова, работавшая когда-то на заводе бухгалтером, жила в этом же доме, через подъезд. Она-то и сидела сейчас на скамейке у подъезда Поповых. Строгая и даже торжественная, в сознании своей миссии.

- Октябрина, постой-ка, - сказала, поднявшись, не меняя торжественного и скорбного выражения на лице.

Алёша не стал мешать разговаривать старшим, но и домой один не пошёл. Отшагнул в сторону. Его привлёк котёнок – маленький, серый, сжавшийся в комок на газоне, под кустиком.

Обернувшись на мать, увидел её лицо – строгое и будто окаменевшее, даже глаза застыли.

- Что, мама?

- Отец умер у нас.

Алёша не понял, что отца больше нет, но понял, что случилось страшное… Книга, которую он держал в руке – выпала прямо в тротуарную лужу. Он сразу же схватил её, стал вытирать, но обложка и края страниц успели намокнуть. Так и остался насовсем серый потёк на картинке обложки, страницы по краям стали кочкастые, и книга никогда не закрывалась плотно.

На барахолку Коля Попов позвал с собой Юрку Мурзаева. Тот охотно согласился.

Два последних урока была физкультура, "физра", как говорили в школе. И они даже не стали отпрашиваться, ушли и всё, хотя, физкультурник, конечно, отпустил бы их, чего ему выпускников-то гонять – им сейчас не до "физры", а и ему не до них – вон сколько тут в школе баб молодых симпатичных, хотя бы историчка Ирочка, а на улице весна… Да уже лето почти…

Раньше вещевой рынок работал лишь по выходным, теперь ежедневно. И чего там только не было. Потому Колька и Мурзаева позвал, тот-то в барахле лучше разбирается…

Не останавливаясь миновали бабулек и алкашей, разложивших прямо на земле, на подстеленные клеёнки или доски свои товары: вязанные носки, рукавицы, старые книги, настольные лампы, сантехнические вентили – всякая всячина…

Дальше были вьетнамские ряды с футболками, картинки с которых смывались при первой же стирке, с пластмассовыми шлёпанцами – недавним дефицитом… Представители Кавказа торговали джинсами и входящими в моду как повседневная одежда яркими спортивными костюмами…

Местные "кооператоры" предлагали "варёнки"…

А вот и целый ряд с кроссовками. Совсем ещё недавно даже на барахолке их можно было купить лишь из-под полы у фарцовщиков, а теперь – выбирай любые… Любые да не любые… Мурзаев сходу отмёл несколько предложений, лишь коротко глянув на бойко хвалимые торговцами, вроде бы и нормальные, на взгляд Кольки, кроссовки.

- Фуфло! Дерибас!.. – презрительно комментировал.

Хоть день был обычный рабочий, до вечера ещё далеко, а народу толклось – будто пол города тут что-то покупает. А другая половина торгует…

Цыганки крикливыми пёстрыми кучками стояли повсюду, и не понятно было, что они тут делают – вроде и не продают ничего, но и не покупают… Цыганята между рядов рыскают… А может и не цыганята, а дети "детей Кавказа"…

- А вот тут давай посмотрим, - сказал Мурзаев, когда они добрались уж до самого дальнего ряда.

Колька всё проверял свои четыре десяточки, лежавшие в левом внутреннем кармане школьного тёмно-синего пиджака. Сейчас он переложил деньги поближе – в правый наружный карман, чтобы не шариться долго, когда придётся платить… И парня того, он буквально за руку и поймал. Но тот успел вырвать руку с деньгами и нырнул под прилавок, выскочил уже с другой стороны... Ещё бы немного и затерялся бы в толпе – ищи-свищи.

Но Колька с отчаянной решимостью ломанулся за ним. Да и Мурзаев не растерялся, ещё быстрее Кольки побежал за вором.

Прижали парня – цыгана их примерно возраста – к забору.

- Ладно, ладно, парни, - весело заговорил цыган, - поймали, поймали, на, на, - сунул Кольке деньги. Понял, что Мурзаев собирается ему звездануть, и сказал уже с угрозой: - Свистну, и тут столько наших соберётся… Я честный цыган… Поймали так поймали…

- Да уж, честный парень, - уже мирно сказал Попов.

- Вишняков? – спросил Мурзаев.

- Вишняков, Вишняков…

Все знали, что половина цыган в их городе были Вишняковы, ещё половина почему-то Ивановы…

А цыган уже добродушно, будто приятелям хорошим говорил:

- Мы же такие ж, как вы, православные. Но цыганам воровать можно. Знаете почему? Когда Христа распинали – два гвоздя в руки вбили, два в ноги, а пятый хотели в лоб, да его цыгане украли! С тех пор для цыгана воровать не грех!..

И будто бы вот он всё ещё рядом, что-то плетет ещё, мелет языком, а уж и нет его…

Попов и Мурзаев посмотрели друг на друга… да и засмеялись…

- Во даёт!..

- Да уж…

Снова пошли в тот ряд, где продавались настоящие "фирменные" кроссовки.

Колька Попов всё силился понять, где же наврал-то цыган… И понял – ноги-то Христу не двумя гвоздями прибивали, одним. Откуда он это знал – он не знал, но, точно – одним…

В кроссовки новые сразу и обулся. Чёрные полуботинки, купленные ещё прошлым летом, казались теперь уродливыми и не верилось, что он ходил в них, протирал мокрой тряпкой, начищал щёткой, и уже абсолютно невозможным казалось надеть их снова. Колька и выбросил бы их в ближайшую мусорку, да ведь мать-то не поймёт этого, ведь крепкие ещё, целые ботинки… Сунул их в пакет шуршащий пластиковый.

Вышли с барахолки. Юрка сразу же закурил. Колька уже ничего и не спрашивал у него про курение – кури, если хочешь.

- На тренировку придёшь сегодня?

- Нет.

- А чего?

- Да некогда, билеты надо учить.

- Ну, смотри… Думаешь, легко было договориться, чтобы взяли тебя в око…

- Учить-то надо… - Колька придумал себе это оправдание и держался его твёрдо. Не мог он почему-то сказать Юрке, что не понравились ему ни тренировка, ни ночное дежурство с милицейским нарядом.

- Больше уж не возьмут.

Попов молча поджал плечами.

- А я, на фиг, тоже сегодня не пойду! – сказал вдруг Юрка. – В клетку сегодня пойду – поплясать, подраться, с тёлками пообниматься! Прикинь, от своих же из карательного отряда драпать придётся… Пойдём?

- Не…

- Ну, ладно, пока, - стал в миг абсолютно чужим Мурзаев. Но всё же ещё сказал: - А кроссовки клеевые. – Но тут же и ложку дёгтя добавил: - За полтинник можно было и лучше купить.

И они разошлись в разные стороны, как чужие.

И Колька Попов не жалел, что Мурзаев, хоть и ходил сегодня с ним, помог выбрать кроссовки, но не друг ему, совсем не друг. А ведь ещё недавно, кажется, дружили, с первого класса…

Он шёл, стараясь не глядеть на свои кроссовки и всё же, то и дело, взглядывал на них. Да ведь и чувствовал, как ладно сидят они на ногах, как мягко пружинят подошвы…

А на автобусной остановке стояла та девушка.

Одета она была сейчас совсем не так, как в тот раз: светло-голубые джинсы, приталенная лёгкая какая-то кофточка с короткими рукавами, на руках, по нынешней моде пластмассовые разноцветные кольца-браслеты и волосы свободно распущены по плечам, и ветерок подхватил прядку и скинул на лоб. И девушка смотрит на него, Кольку Попова и будто ждёт чего-то. И он, спокойно и весело сказал: "Привет, как тебя зовут?"

- Наташа.

Только сейчас, вблизи, он разглядел, что лицо её – нос и щёки – усеяно веснушками, и русые волосы на солнце золотились. И в глазах, будто золотинки зажглись от её улыбки…

Она училась в другой школе, тоже в выпускном классе. Ехала сейчас на тренировку. И Колька поехал с ней во Дворец культуры и спорта, и ждал её, и видел в приоткрытую дверь, как кружит её – лёгкую золотую пушинку в облачном платье – высокий, стройный чернявый парень… Колька хотел уйти. Но Наташа выглянула в перерыве за дверь:

- Ты здесь? Уже не долго, - и веснушки на щеках засмеялись.

Колька сегодня только и узнал, что есть такой вид спорта – "спортивные танцы". Наташа по этим танцам даже кандидат в Мастера…

Он провожал её домой, и они всё говорили о чём-то, говорили. Он даже читал стихи, Есенина…

И уже по пути домой, один всё продолжал говорить с ней, и всё улыбались в ответ веснушки на щеках и носу.

Дома узнал про отца.

Василия Петровича Попова хоронили, как и положено, на третий день. И день был воскресный.

Жёлтый автобус "ПаЗ" с траурной чёрной полосой вёз гроб и людей, пришедших проститься.

Октябрина Савельевна, в тёмной одежде, осунувшаяся за эти дни, сидела у гроба, придерживала крышку, чтобы не съехала на рытвине или повороте.

Цветов было не много, венок один, из тёмно зелёных металлических листьев, с чёрной табличкой – с последнего места работы.

Да и людей-то немного: бригадир Хрынов, Анатолий Макаров, Батистов; какая-то дальняя родственница Попова, пожилая, всё время беззвучно плачущая женщина, которую никто не знал, кроме Октябрины Савельевны; знакомый Василия Попова по одной из прежних работ – незаметный мужчина, чем-то и похожий на Попова; сыновья… Сергей, конечно же, приехать не успел. Николай сидел рядом с матерью, тоже положив ладонь на крышку гроба, и тупо глядел вниз, на блестящие от гуталина старые свои полуботинки.

Соседка Соколова, никогда раньше близко с Поповыми не общавшаяся, все эти дни была рядом с Октябриной Савельевной, помогала, и сейчас рядом сидела, всё такая же торжественная.

Алёша сидел на заднем сиденьи, вжавшись в угол. Он понимал, знал, что там, в ящике обитом красной материей, лежит отец, в чёрном костюме, в котором Алёша видел его раньше лишь на фотографии, непохожий на его живого папу, но это он. Он ещё здесь, рядом, но его уже нет, нет, не будет никогда…

Вспомнилось, как прошлым летом ходили они в парк вдвоём – нечастая радость – карусели, мороженое… Всё, не будет больше этого… Алёша смотрит на гроб, на строгие лица, и поспешно отворачивается в окно – там яркий день, спокойные безразличные к его горю люди…

Гроб на руках (Хрынов, Макаров, тот незнакомый мужчина и кладбищенский рабочий в тёмно-синем комбинезоне) пронесли от автобуса к яме, опустили на железные подставки…

Сказал немного и хорошо Батистов. Макаров будто вытолкнул из себя:

- Прости… Василий… Петрович…

Рабочий ловко и безразлично забил уже вставленные в отверстия в крышке гвозди, достав молоток из глубокого кармана комбинезона. На верёвках опустили гроб в яму, бросили по горсти земли, зарыли…

… Сергей только и успел на девятый день.

Бесконечная дорога в поезде прервалась на день в Москве, с утра до вечера пришлось ждать. Хотел купить подарок матери, да так ничего и не выбрал (и денег-то не ахти, да и – он уж знал – не угодишь ей), промаялся весь день на вокзале и привокзальной площади – всё там походило на барахолку. Сходил даже два раза в вокзальный видеосалон. В первый раз показывали старый фильм про Фантомаса. А второй фильм был порнографический – Сергей уж не знал, как и досидеть, рядом ещё девчонки какие-то… И ночью, в поезде – то картинки из фильма, то узкоглазая сибирская красавица привидятся… Утром он вышел на вокзальный перрон родного города, в котором не был почти год…

- Ты откуда взялся, бичара? – окликнула молодая смазливая бабёнка, в которой Сергей не сразу и узнал бывшую одноклассницу, тайную любовь, недоступную в то школьное время, Светку Рогозину. (Да она, вроде, уже не Рогозина…)

- Из-под снега вытаял.

- Так заходи в гости-то.

- Зайду.

… Днём вдвоём с матерью поехали на кладбище. У Алёши сегодня, кажется, последний день в школе перед летними каникулами, у Кольки "консультации" перед выпускными экзаменами.

У входа на кладбище женщины продавали искусственные цветы – карнавально-яркие. И так это показалось Сергею неуместно здесь… А мать два цветка купила…

Стояли у осыпавшегося с боков, чуть осевшего уже бугорка, с металлической, окрашенной серебряной краской пирамидкой, на ней чёрная с белыми буквами табличка: "Попов Василий Петрович 193… - 198…" Увядшие гвоздички по верху могилы, железный венок примотан алюминиевой проволокой к ограде: "Василию Петровичу от товарищей по работе".

- Надо было лопату взять, подровнять хоть, дёрном обложить, - когда справился с подступившим к горлу слёзным комом, сказал Сергей.

- Мне сказали, что до сорокового дня не положено ничего на могиле делать, - отозвалась мать, убирая, всё же, завядшие цветы, втыкая в глинистую землю купленные только что искусственные.

- Отчего он, хоть сказали? – решился спросить, наконец, Сергей.

- Сказали… От палёной водки какой-то… - сдерживая подступившие слёзы проговорила мать. И добавила с отчаянием даже в голосе: - Ты-то хоть не пей!

Сергей не ответил.

"Эх, отец, отец… Эх, отец, отец…" Он отошёл к соседней могиле, присел на скамейку, впервые открыто при матери закурил. Она промолчала.

Подул ветер. Не со стороны города – из полей, из лесной, речной, озёрной дали. Сергей, почему-то сейчас представил эту безмерную даль, весь огромный мир… который заканчивается для человека на земле бугорком земли, могилой…

Легкий звон, сливающийся в гул, стоял над кладбищем – огромным городом мёртвых. То позванивали, дребезжали металлические венки…

Мать поехала на работу (отпросилась сегодня лишь до обеда), а Сергей домой.

Во дворе он снова, случайно, встретил Светку Рогозину.

Можно было даже и не говорить, не спрашивать ничего, но Сергей спросил:

- Ну, зовёшь в гости-то?

- Зову, зову, - и деловито пояснила, - дочка у бабушки.

- Я тогда в магазин.

- Давай. Помнишь ещё, где живу-то?

- Помню, помню…

В магазине он понял, что вина-то не купить, талоны же надо. Талоны у матери есть, спрятаны где-то. Да и с поминок кое-что осталось. Но брать из дома не хотелось.

Купил кое-каких продуктов, конфет. Вышел с пакетом в руке на крыльцо, стоял в растерянности.

- Чего, земляк? Закусить есть, а выпить нечего? – Сергей обернулся на голос. Машина такси стояла у тротуара, и в приоткрытую дверь выглядывал лысый, но при этом усатый, мужик. Лысина аж сияла на солнышке, а кудреватые волосики вкруг неё золотились.

Сергей сразу сообразил, отозвался:

- Есть что предложить?

- Садись, сладимся…

Взял сперва лишь бутылку портвейна, чем явно разочаровал таксиста. Подумал и взял ещё бутылку водки.

И Колька, как по заказу, встретился. Шёл, видно, из школы, с консультации. В новых кроссовках, в чёрных штанах зауженных "под джинсы", в белой рубахе…

- Матери скажи, что не приду ночевать сегодня.

- А чево?

В пакете звякнули бутылки, хорошо, что не прозрачный пакет-то.

- Дела, брат, дела! Должен человек после Якутии, - (он сказал "Якутии" с ударением на первую "и", как говорили там, в Сибири), - отдохнуть, друзей повидать? А?

- Скажу, - без особого энтузиазма ответил Колька. Он тоже дома засиживаться не собирался – договорились с Наташей о встрече.

… Со Светкой всё получилось как-то быстро, неряшливо.

Утром трещала голова, и во рту, как говаривал "королевский бич" Лёня, будто драгунский полк ночевал. И ещё запах горелого масла с кухни.

Поняв, что его сейчас вытошнит, поспешил в туалет.

Умылся холодной водой – вроде легче стало. Светка сидела в кухне, в несвежем коротком халате… Ему как-то стало… стыдно самого себя, что ли…

Сергей быстро оделся.

- Ну, я пошёл.

- Поешь? – лениво спросила женщина. Лицо её сейчас было страшным – опухшее, бледное, морщины у глаз. А ведь вчера-то красавицей казалась, будто бы та, из десятого класса, Светка.

- Нет.

- Ну, приходи вечером-то.

- Поживём – увидим. Пока.

Хорошо хоть матери дома не было. Братьев тоже. Ключ мать ему отдала отцовский.

Сергей поковырялся в консервах, но не смог есть. А чаю крепкого и сладкого выпил, да ещё и лимон нашёлся. Стал в себя приходить.

Из радиокоробки раздался знакомый уж до тошноты тоже голос: "Все спрашивают, что такое перестройка. Работать каждому честно на своём месте – вот что такое перестройка…"

"Умеют же люди трепаться, - Сергей выключил радио, - А ведь надо чего-то думать, куда-то, и правда, на работу… Нет. Не смогу я тут. Уеду, уеду".

Днём собрался сходить к Леониду Владимировичу, бывшему преподавателю художественной школы. Папку с рисунками достал. И только сейчас вспомнил, что искать учителя надо теперь не в школе, а в церкви.

Он знал, что действующая церковь у них в городе одна, у вокзала, туда и направился.

На входе подумал, что надо бы перекреститься, но уже было поздно, уже вошёл.

Шло, как понял Сергей, отпевание, гроб стоял, стояли люди с печальными и строгими лицами, священник (а может, дьякон) ходил вокруг гроба, помахивая кадилом, из которого шёл сладковатый дым, выпевал что-то непонятное. Но слова: "Христос воскресе из мертвых, смертию смерть попрал и сущим во гробех живот даровал", - Сергей понял. И слова эти поразили Сергея. И поразил тон, голос священника, едва ли не радостный, в такую-то минуту…

Леонида Владимировича было не видно. Спросить Сергей постеснялся, постоял у дверей, поглядел на

> XPOHOC > РУССКОЕ ПОЛЕ > МОЛОКО >

Дмитрий Ермаков

XPOHOC

Русское поле

БЕЛЬСК

ПОДЪЕМ

ЖУРНАЛ СЛОВО

ВЕСТНИК МСПС

"ПОЛДЕНЬ"

"ПОДВИГ"

СИБИРСКИЕ ОГНИ

РОМАН-ГАЗЕТА

ГАЗДАНОВ

ПЛАТОНОВ

ФЛОРЕНСКИЙ

НАУКА

ГЕОСИНХРОНИЯ

Дмитрий Ермаков

ПОРОГ