|
О проекте
Проза
Поэзия
Очерк
Эссе
Беседы
Критика
Литературоведение
Naif
Редакция
Авторы
Галерея
Архив 2008 г.
РуЖи
|
Виктория Гетманова
У ворот
Рассказ
- Последний. Во-о-он, последний… он это, – приклеится ладонь, словно
намертво, к обледеневшему стеклу, накрыв колышущееся вдалеке пятно.
Точно он. Я его чувствую. Как впервые увидела. Среди окоченевших пареньков,
свезенных к зиме на телегах сюда, в Западную Сибирь. Тогда гулом пронеслось:
«Политических, детей политических везут!» Зашумел трудпоселок. Девчонки
свеклой щеки и губы вымазали, приосанились, на шиканье старших внимания не
обращают, платки с голов посрывали, и на улицу – испуганно хохотать. Бедные.
Да, еще подумала: «Бедные. Разве здесь, во все это, из-за чего губы
подкрасить хочется, верить можно?».
Женщинам же не до смеха – только мальчонок привезли - которая вдруг
заплачет, которая кулак ко рту приложит и замрет. Надолго. Словно окаменеет.
В рукавицу что-то там себе нашептывая. Другая увидит, подойдет тут же:
«Пойдем, душа, пойдем. Не надо. Не дело». И оттащит: к сараю, за угол, в
плечо, куда-нибудь. Руку от лица отнимая. И нет-нет прорвется несдерживаемое
больше рукавицей: «Ой, на сыно-о-очка моего старшого похож! Вон –
лохматенький. Точно сы-ы-ы-ыначка моя убиенная!»
Расселили прибывших. Слабенькие совсем ребятки были. Мы же из раскулаченных
крестьян тут все. Нас работой и трудом не согнешь. А они - из городов.
Бледные, не шумные. Нескольких и сюда, в дубильню, работать послали. Кипяток
носить. Кожу отбивать. Зашли. Серьезные. А последний… а он последним. Дверь
осторожно прикрыл. Бережно. Чтобы не грохнула. Да, еще подумала: «Вот,
значит, чтоб не грохнула», так он уж с разворота глазами в меня и вперился.
И эдак покойно стало, что в сердце дядькин голос запел – как дома, когда
траву косить вместе ходили –
у ворот гусли вдарили,
про меня, младу, баяли,
у меня, младой, муж ревнив,
он на улицу не пустил,
а хотя пустил – пригрозил -
«ты гуляй, млада, недолго,
ой, недолго».
Работы много было, и себя не жалели, и месяцы шли, и некоторые из них в
год успели сложиться – так мы кожу дубили. И до того жарко иной раз
становилось, что ворот рубахи рванешь, чтобы продышаться, а заново
застегнуться – ни сил, ни времени. Вот и подошел, в шею взмокшую, с
налипшими завитками темных волос ткнулся. Что оборвалась даже песня дядькина
внутри. Остолбенела. Руки будто крылья раскинула. Крылья, да деревянные. Ни
его от себя, ни к нему. Развела в стороны: «Что… ну, что?». А он дальше - в
шею, за ухо, куда-то: «Самая ты… моя». Светленький. И такие волосы льняные,
что обманываешься поначалу – думаешь, седой.
Все хотела его по головушке погладить, но неужто решиться? Одна радость –
тайком любоваться: на руки, на глаза, на губы – со страхом. Со страхом. Что
прильнут снова жарко, пересохшие, царапая шею… или не прильнут. И плакала
ночами горько. Стыдно было за щеки впалые, и за отцовскую кровь, которая не
позволяла лишнего слова теплого сказать. И за брови, сросшиеся почти у
переносицы, словно нарочно, чтобы еще суровее лицо, платком линялым
перетянутое сделать, стыдно было. Плакала и песню дядькину, казалось,
забыла.
А потом перевели их. Землянки они себе за поселком выстроили.
И на девок мы уже не шикали. У девок прав – больше нашего. Им конвоиры даже
у ворот прогуливаться разрешают. У ворот – это ж радость хоть минуточку
побыть, пока ребятки проходить будут. Там и весточку передать можно, и
хлебца, и в глазоньки любимые посмотреть. Нет, не изводили девок. Удалось
какой с ребятами перекинуться, пока те за оградой поселковой на лесопилку
шли – такая придет, усядется на самое уютное место – у котлов, где потеплее,
и начнет рассказывать, обменянное на свеклу: «Нормально там у их все. У их
там еще землянку достроили. На полу не спит никто, на лавках… Третьего дня
трое памерли. Кто? – не знаю кто. Еще говорят, что половину переведут.
Больно резво взрослыми кой-какие стали. Или постреляют. Кого? - не знаю
кого. У солдатиков мож спрошу, мож и нет».
Сидим мы и слушаем. И слушаем. Вертлявые скороговоркой отговорятся, семечки
тыквенные лузгать принимаются. А мы слушаем. Может, просыплется с шелухой
еще словечко.
И только когда колонна вдоль забора нашего пройдет, встрепенемся, к окнам
бросимся –
- Ой, худющие какие, бабоньки. Неужто их измором!
- Чего там у некоторых на головах, а? Душа, посмотри, чего у них, шапки
отняли что ли, пошто пеленаются, а?...
- Господи, помилуй нас с детьми нашими, да не увлекутся духом времени…
Так и говорили, пока не затихло все. Да, погремело, погремело как-то ночью
за воротами и тихо так вдруг стало. Больше в дубильню никто не приходил.
Даже девки не хаживали. Пробежит какая за окном – пальцем постучишь – мол,
айда, иди, ну, миленькая! А она вид делает, что не услышала. Голову только
склонит и быстрее пройдет.
Ну, вопросы задавать мы отучены. Весну переждали - девичьи наскоро хороводы,
пока не видит никто. И лето переждали – деток народилось много. А к осени, с
тягучими рассветными туманами с болот, поглядела я однажды в окошко, - а
там, за воротами, идут. Миленькие, стройно так. Как приказывали им ходить.
Запричитала, помню. Забилась, а в голове – только бы углядеть его. И так
много этого «только бы! только бы!» было, что и выбежать не додумалась.
Проснулись на крик в бараке. Подскочили. Из молодых – любопытные. А я
смеюсь, говорю: «Да нет, любимые, просто своих увидела. Вон они, ходют!».
Расступились тут. Замолчали. Лишь у двери молодка ахнула, перекрестилась. Да
и еще кто сквозь зубы обронил: «Пострелянные ей видятся. Помрачилась
видать».
Умолкла тогда я. Поднялась с пола. Косынку поправила – перечить мы тоже
отучены. С тех пор не говорю ни с кем. Целыми днями за водой туда-сюда хожу.
Одна мысль – быстрее бы до ночи. А там прислонишься к оконцу, да зашепчешь,
когда ребятки на лесопильню пойдут:
- Последний. Во-о-он, последний… он это, чувствую, - приклеится ладонь,
словно намертво, к обледеневшему стеклу, но потянет осевшее тело вниз руку.
Обнимешь себя за плечи, уткнешься носом в подтянутые к лицу колени, и
затянешь волком – «у ворот гусли вда-а-а-арили, ой, вдарили…».
Вы можете высказать свое суждение об этом материале в
ФОРУМЕ ХРОНОСа
|
