Дмитрий Вернидуб

РУССКИЙ ЛИТЕРАТУРНЫЙ ЖУРНАЛ 

О проекте
Проза
Поэзия
Очерк
Эссе
Беседы
Критика
Литературоведение
Naif
Редакция
Авторы
Галерея
Архив 2008 г.

XPOHOC

Русское поле

МОЛОКО

РуЖи

БЕЛЬСК

ПОДЪЕМ

ЖУРНАЛ СЛОВО

ВЕСТНИК МСПС

"ПОЛДЕНЬ"

"ПОДВИГ"

СИБИРСКИЕ ОГНИ

РОМАН-ГАЗЕТА

ГАЗДАНОВ

ПЛАТОНОВ

ФЛОРЕНСКИЙ

НАУКА

ГЕОСИНХРОНИЯ

Дмитрий Вернидуб

Александр. Битва при Ижоре

Главы из романа

Шлем Александра Невского
кован из красного железа с наушками и бармицей.

Глава 1.

Над Невой начинало темнеть. Холодный ветер гнал с Варяжского моря серые, неприветливые облака. И они надменным стадом ползли в сторону Ладоги. Там, на краю чистого неба, ночной сумрак еще лелеял блеклые тычинки звезд.

Эх, а вчера все так хорошо начиналось…  Летнее солнышко с самого утра грело воду в ижорских рукавах, плескалось бликами на чешуе играющей в заводях рыбы.

Знатный улов оказался на запруде. Пелгус и его старший сын Суви затемно взяли сеть и пошли на Бороню – рукав, отрезавший от невского берега холмистый кусок суши, поросший редким ельником и орешником.

С некоторых пор остров никак не звался. Вернее, его кто как хотел, так и называл. Раньше рыбаки Духовым звали, так как верили, что духи, на нем живущие, воруют их лодки. Частенько даже привязанные суденышки Нева как языком слизывала. Зазевался рыбак, отвлекся – ан и нет уж ничего. Течение на острие мыса – ого-го! Водовороты. Понятно, не на себя же пенять – на духов.

Сам Пелгус три года как крещение принял. Сразу после того, как отбили набежавшую емь. Оттого к языческим воззрениям своих соплеменников кунингас относился с неодобрением, но сдержанно – не каждый способен принять единого бога. Людям время нужно и его, старейшины, в крещении Филиппа, личный пример. Как там русы говорят: «На бога надейся, а сам… не подведи?»

Если б не ладожане, половину приневской ижоры могли перебить. Вовремя тогда тиун Меша подоспел. Полтора десятка лодий из Ладоги привел, а на них - три сотни ратников. Да и он, Пелгус, мудро поступил: увел на Духов остров всех воинов. Остальные жители в глушь лесную ушли. Из еми-то мореходы дохлые: через Неву на лодках переправятся, а затем берегом набежать норовят. А вверх по лесным рекам да в болота эти тати и вовсе не полезут. «Ну вот, «тати»… Опять как рус подумал».

После этой короткой войны новгородское словцо «бороня» так и прилипло к неширокому рукавцу, хотя вдоль него только ижора оборону держала. Ладожане с обоих сторон за островом высадились. Те, что с воеводой были в Ижору-реку зашли и грянули на емь так, что та сама в рукаве топилась, а которые по левую руку с боярином Гаврилой, те бежавших перехватывали и многих посекли нещадно.

Потом рыжебородый, красный от вражьей крови Гаврила смеялся: «Ну что, Пелгусий, какому ты богу молился, когда на остров сей емь не пущал? Чего молчишь? Знаешь, как отец нашего Ярославича говаривать любит? «Меч плечом крепчает, а плечо Господь облегчает».

Шутки - шутками, а тогда Пелгус всерьез поймал себя на мысли, что помимо своих, ижорских, богов внутренне взывал и к русскому, моля его, чтобы дал ладожанам ветер в паруса да силу гребцам. Никогда он еще так не желал встречи с русами.

И дал Бог. Когда на Неве показались крутогрудые ладьи, молчаливые ижорские воины радостно закричали.

Вот так стал остров и «Духовым» понемногу зваться, и «Бороней» и, даже, «Гаврилиным». Уж больно пришелся по душе ижорским ребятишкам громкий и могучий, как медведь, новгородец Гаврила Олексич.

Его отца Пелгус знал еще с тех пор, когда князь Ярослав проучил пришедшую в Ладогу-озеро емь. Уж две дюжины зим минуло. Новгородцы тогда на насадах пришли, все захваченные лодьи у врагов отбили, а самих по лесам разогнали. С тех пор емь в Приладожье ходить боялась. А три года назад вновь деревни всем миром пришлось отстраивать. Часовенку лесную – ту, что устроил тиун Меша, опять же, сожгли мерзкие создания.

Почему они жить не могут, как люди? Почему крадут и убивают? В их лесах зверя полно, рыбы в озерах и реках непереводно, а они все, как волки ненасытные. Да и литва лесная, та тоже не лучше, пусть не такая дикая. Ярослав и этих в свое время учил, как следует. Хорошо, что на новгородском столе теперь сын его - Александр. Весь в отца молодой князь – не спустит набега на свои владения. Однако ж, неуплаты оброка тоже не простит.

- Ратмир, глянь, кто там? – Александр услышал шум во дворе.

Негромко заржал конь, почуяв с дороги кормежку. Скрипнули ворота – значит или гонец, или кто-то из старшей дружины. Боярин тоже мог въехать во двор верхом.

Смуглый жилистый паренек, княжий слуга, мигом выскочил за дверь и тут же вернулся.

- Княже, Олексич там!

- Олексич?!

Ярославич поднялся, скинул с плеч накидку.

Гаврила, низко пригнув голову, перешагнул порог светлицы.

- Здравствуй, княже.

За окошком терема собирались сумерки. Ратмир, не дожидаясь напоминания, принес огня.

- Хорошо с таким ростом в покои княжеские входить, - пошутил Ярославич, - дважды кланяться не надо.

- Но Олексич, обычно улыбчивый, был хмур.

Александр взял свечу, поставил на стол.

- Ну, говори! Что?

- Худо, князь. Свеи в Неве. Много. От Филиппа ижорского гонец у нас. Сын его.

- А тиун где?

- В Ладоге. Оброчит.

- Гонца сам спрашивал?

- Сам, княже. Отрок по-нашему хорошо знает.

- Все равно звать! Эй, Ратмир!

Слуга  впихнул в дверной проем белобрысого высокого парня своего возраста в грубой льняной рубахе, подпоясанной сыромятным ремнем.

- Ты сын старейшины Филиппа?

Отрок поклонился.

- Да, князь. Я Суви.

- Почему отец тебя послал, а не сам прибыл?

- Он сначала женщин и детей на лодках вверх по Ижоре отправил, а теперь с воинами за чужаками следит.

- Много чужаков? Кто они?

- Говорят, свеи. Ваши  порубежники,  что на островах в Устье,  двадцать пять больших лодий сочли. Свеи на ночевку там стали. Прежде чем стать, на берегу пограничный пост разорили. При них еще сумь и другого народа воины, в железе. Так отцу раненый новгородец сказывал. А вчера с полудня к Бороне начали подходить.

- Что делают?

- На воде стоят, ждут чего-то. На берег немногие сошли. Лес осматривали для рубки, а ижору нашу не искали. Отец меня сразу к вам отослал.

Александр подошел к окошку. Во дворе зажигали факелы, челядь суетилась перед вечерней трапезой.

- Что думаешь, Гаврила? – спросил он, не поворачиваясь. - Зачем гости к нам пожаловали?

- Думаю Ярославич, не грабить они пришли. А зачем, то скорее отец их римский ведает, который ливонского барона Адреяша к тебе посылал.

- Фон Вельвен звал на литву вместе идти, хитрец. Но ты же слыхал: это свеи, а не Орден.

- А что за другой народ в железе, как не ливонцы?

- Может даны?

Гаврила тряхнул Суви за плечо.

- Ну что стоишь, глазами как корова хлопаешь? Скажи князю, какой вид у тех лыцарей?

Парень опасливо покосился на Олексича:

- Я близко не видел.

- Ладно, - Александр принял решение, - не мучь парня. Главное, не кто, а сколько, и зачем. Пускай обратно скачет немедля. Ижоре следить и считать свеев.

- Суви, запоминай, - князь ткнул пальцем в стол, словно давя мошку. - Передай Пелгусию: пустить лесную эстафету. Ваши до Лавы-реки, а оттуда ладожане. Теперь ты, Олексич. Если свеи строевой лес рубить возьмутся, значит, не на один день пожаловали. Если дальше пойдут, то, как пить дать, их путь на Орехов камень. Буду рать собирать. Гонца на стругу и, немедля, в Ладогу. Сам объяви старостам концов новгородских, что перед тем, как поутру вече скликать, я с ними говорить хочу. И ловчему моему Якову скажи, пусть в Неревском конце сыщет кого-нибудь поважней из карелы. Совет кунингасов соберем. Все. Да накормите отрока досыта!

Ратмир, сообразив, что последние слова князя относится к нему, повел посланца в гридницкую.

- Ты конным притек, медведь? – спросил он, весело взглянув на нового знакомца.

Суви кивнул.

- С каких пор ижора на коней взгромоздилась? И что, так быстрее к нам, чем на вашей лойве?

Но юноша-ижорянин никак не отреагировал на задиристый тон. Он сел на указанное место, с краю длинного стола и спокойно ответил:

- Если знать тропы, то одному по лесу быстро. Кони у нас тоже есть.

- А если волки?

- Волки летом сыты. Зверя много.

- А если тати?

- Разве что водь. Водь может. От этого страх и берет. Но я меткий.

Ратмир довольный, что здоровый парень, на голову выше ростом, признался в собственных страхах, покровительственно бросил:

- Сиди тут. Нож свой, лук и стрелы после получишь.

Он вернулся с полной плошкой дымящейся каши, хлебной лепешкой и жареной перепелкой.

- Ешь, сейчас квасу зачерпну.

Суви вмиг умял кашу и принялся за перепелиную тушку.

Кормилец расплылся в белозубой улыбке.

- Что, живот от спины отлип?

-Угу.

- Да ты жуй, не жалко. Не свое – княжье.

Гонец перестал жевать и испуганно посмотрел на птичьи останки, потом на оруженосца.

Увидев веселых бесят в его глазах, сам улыбнулся.

- Ты пошутил, рус?

Ратмир оперся локтями о стол и вложил узкое, смугловатое лицо в ладони.

- Я не совсем рус… Слушай, а ты сам видел свеев? Какие они? Свирепые?

Суви задумался.

- Я с берега много рыжих, как Гаврила видел. Одежды у них яркие, железо грудное на солнце горит. А порубежник, что к нам с вестью приплыл, у тех, других, кресты видел, белые на красном.

- Что ж ты молчал, когда Олексич спрашивал? Говорят, даны-лыцари таковы. Эх, ладно, поезжай. Я князю сам скажу.

Было видно, что Ратмир горд возможностью сообщить своему покровителю важные сведения.

Когда они прощались, княжеский слуга протянул руку.

- О твоем отце у нас хорошо говорят. Пелгусий - мудрый кунингас. Добрый путь. Чую, еще встретимся.

В ответ Суви подал свою, крепкую, широкую ладонь.

- Спаси бог и тебя.

Шнеки все подходили и бросали якоря напротив устья Ижоры.  

Пелгусий с четырьмя охотниками наблюдал с левого берега. Охотники подползли к самому краю зарослей, покрывавших обрывистый берег, усыпанный средней величины валунами. Внизу, у самой воды, желтела тонкая полоска песка.

Первые корабли свеев ижорские рыбаки засекли еще на выходе в море у Топи – острова, что разлегся, как говорили окрестные народы, «в начале моря».

На покрытом голодным, осиновым лесом острове раньше была новгородская застава, но после того, как прошлой осенью ее сожгли морские разбойники, последний пограничный заслон оказался у лоцманского поселка, где добро с купеческих кораблей перегружалось на лодьи для отправки в Новгород.

Рыбаки с южного берега залива, как и полагалось, отправили самую быстроходную лойву на острова в устье Невы. Там весть приняли, но суетиться не стали, решив своих гонцов не посылать. Днем пришли сразу два любекских «купца». Их перегрузили и караван на малых судах двинулся к Ладоге. Старший стражи понадеялся на расторопность лоцманов-ладожан, с которыми послал бересту, и на то, что свеи заночуют на Топи-острове. Но те вечером вошли в Неву. Они были прекрасно осведомлены, что где находится и сколько у здешнего тиуна ратников.

Сам тиун Меша с неделю как ушел с ижорским рыбным оброком в Ладогу. Там рыбу оценивали, часть везли в Новгород, часть оставляли тут же в местном монастыре. К тому же Меша по прозванию Новгородец после собирался объехать еще несколько карельских поселений. С пушной податью в этом году выходило плохо.

Неприятель ударил на порубежников сходу. Два десятка собиравшихся на ночлег пограничников разбежались по окрестному лесу. Трое, в том числе и раненый старшина, успели на струге убраться в протоку, а там из реки-Охты опять выйти в Неву. Тиуньего старшину звали Прокоп. Он получил арбалетную стрелу под ключицу, да так и ходил с обломком, проклиная собственную беспечность. Ижоряне, зная Мешин крутой нрав, раненого жалели.

Пелгусий определил правильно: свеи дожидались своих. Как только подошло еще несколько кораблей, с первого из них подали сигнал «приставать».

У Духова острова Нева сразу давала глубину. Груженые свейские шнеки смогли вплотную подойти к берегу и бросить сходни.

Сначала на берег сошли легкие пехотинцы. За ними слуги потащили лагерный скарб.  Потом сошел папский бискуп со своими  служками. Церковник осенил землю крестным знамением и затянул католическую молитву. Под этот гортанно-тоскливый речитатив и дважды прозвучавший сигнал рога на берег устремились знатные воины. Их слуги и оруженосцы понесли свернутые полотнища шатров, инструмент, повели немногочисленных кряжистых коней.

То, что свеи выбрали именно Духов остров для лагеря, понятно: рукав шагов на сорок отсекает его от остальной суши, а холм в центре высок, удобен. Под ним есть родник. Кто мог про родничок пришельцам рассказать, тоже ясно - водь.

С этим племенем у ижоры всегда одна песня: неясная и ненадежная. Хотя, вроде такие же вассалы новгородские. Торгуют, также оброк платят, но все равно норовят всех на кривой козе объехать. Сытое брюхо сейчас их интересует больше, чем спокойная жизнь потом.

Вон, отсюда видно: толмач, по облику из води, ходит по лагерю, кланяется и говорит о чем-то с  важным и пестрым, как фазан, рыцарем. По виду и повадкам, этот важный – воевода. Но не он, скорее всего, главный. По шутливым перебранкам рыцарей, лагерной суете, можно заключить, что предводителя воинства на острове еще нет.

Высадившиеся на берег вели себя довольно беспечно. Они не собирались никого искать и ловить, а только послали дозоры в обход острова, чтобы посмотреть, нет ли брошенных сетей и лодок. Пришельцы были в себе уверены.

Пелгусий, с самого начала получив плохие известия, не стал ждать и отослал охотников в ближние деревни. Времени хватило, чтобы оповестить народ, собрать детей и ценный скарб в лодки. Дальше объяснять не приходилось – люди сами знали, что делать. Мужчин обязали готовиться к войне, звать соплеменников из других деревень. Все ждали скорых вестей от новгородцев.

Мысль отправить сына конным родилась из опасений, что иноземные купцы могут состоять в сговоре со свеями. По утверждениям того же Прокопа, на вопрос, видели ли гости свейскую флотилию у Топи-острова, те отвечали отрицательно. А вот ижора шнеки заметила и именно в юго-западной части. Любому мальчишке ясно: ни одна любекская или генуэзская нава не будет огибать остров с севера. Северный ветряк-посвист может нагнать на камни. А камней там, ой как много!

К пакостям иноземных купцов в Новгороде давно привыкли. То они с разбойниками снюхаются, то на дерптского епископа шпионят, то бояр подговаривают князя отравить. А тут, как пить дать, лоцмана подкупят, а гонца - в воду.

Гаврила Олексич сына Пелгусия знает. Суви береста от тиуна не нужна, чтоб до князя допустили. На коне ненамного дольше получится. А может и быстрей. Эх, только бы водь на пути не рыскала!

Ульф стоял на носу судна, расставив ноги, и смотрел, как справа, из-за поворота, медленно открывается устье Ижоры с выдающимся вперед дальним обрывистым берегом. Около мыса сгрудились шнеки с убранными парусами, а на возвышенном месте пестрели несколько рыцарских шатров, в том числе, с шагающим львом Биргера. Его шатер – шатер герцога Фаси, с золотисто-голубым геометрическим узором и расшитым золотом верхом, только расставляли.

Ульф крикнул, чтобы пришел его мажордом. Когда суетливый дряблощекий человек явился, ярл подтолкнул его вперед и указал на холм:

- Это так вы любите своего короля и его верховного ярла?! Где львы Эрикссонов? Небось, эти датские свиные бароны вовсю зубоскалят за спиной. Клянусь, если до меня долетит хоть отзвук, я велю тебя повесить.

Фаси обернулся. Большая шнека шла за ними чуть слева, возглавляя вереницу из четырех кораблей с красными крестами на парусах. Другая часть датской флотилии, еще шесть судов, уже покачивалась у берега, успев побывать в ночном набеге на Невское устье.

Ульф нервничал. Весь последний месяц обстановка при дворе разворачивалась таким образом, что требовалось постоянное присутствие подле слабеющего здоровьем короля. Эрик Шепелявый все чаще общался с лекарями, иногда переходя от постельного покоя к приступам слепой ярости. В такие моменты могло произойти что угодно, и лишь влияние отвечающего за королевское войско ярла Швеции спасало страну от потрясений.

За примером междоусобицы далеко ходить не приходилось: норманны разделились на две стороны и воевали, а в Упсале лига сторонников его двоюродного брата так и норовила подставить ножку ему – претенденту на шведский трон.

Королевский зять Биргер аф Бьельбо - типичный Магнуссон. А у них, как известно, зависть и фанаберия идут впереди знаменосца. Положение третьего (а может быть, в ближайшем будущем, и второго) человека в государстве родственничка, видите ли, не устраивает!

Но на этот раз партия Биргера проиграла. В долгожданный, организованный самим папой поход, флот из сорока кораблей ведет тот, кто и должен вести. И когда будет одержана победа над схизматами и язычниками, право Фаси на корону признают все.

Однако слишком долго собирались братья-рыцари. Три года понадобилось, чтобы епископ Томас, наконец, благословил отряд на выход.  Епископ отправился с основными силами, а Ульф еще сутки ждал  датчан,  которые по каким-то причинам задерживались. Знает он эти причины: пристали к берегу, обчистили какое-нибудь туземное селение, попьянствовали и дальше пошли. А чего им, свиньям, сделается – по папской унии они берут две трети завоеванных земель. Думают, что воевать шведы будут, а они – добычу делить.

Когда сбросили сходни, Биргер Магнуссон уже ждал на берегу, без доспехов и шляпы, с расстегнутым на груди легким камзолом, подпоясанный коротким мечом. Для первой трети июля было жарковато. К тому же задувший поутру западный ветер сходил на нет.

При виде верховного ярла королевский зять «надел» веселую улыбку, слегка поклонился.

- Здравствуйте дорогой кузен, как добрались? Только не говорите: «вашими молитвами». Епископ Томас и впрямь настойчиво просил небо не препятствовать Вам. А вот, кстати, и его преосвященство.

- Тонкая шутка, родственник! - усмехнулся ярл, принимая благословение епископа. – Вы вижу, давно обо всем позаботились и настроились на обед? Я тоже голоден. Однако пригласить вас мне некуда.

Служитель церкви стрельнул глазами на Биргера.

- Прошу прощения, герцог, за нерасторопность интендантов. Поначалу эти неотесанные болваны и мою прислугу умудрились оставить без дров. Но если вы не против, то приглашаю присутствующих разделить трапезу со мной, слугой божьим.

- Что ж, с удовольствием, - кивнул герцог Фаси, - только прошу: воздержитесь от приглашения датских баронов. Я устал. Позовите Тругвольда. Кстати, почему его нет?

Биргер пожал плечами:

- Пошел обходить остров и ставить дозоры.

Когда лагман пришел, трапеза только началась. Гости епископа успели осушить по кубку 

крепкого пива и принялись за жареную солонину и сыр.

Тругвольд поклонился.

- Если его преосвященство позволит, то я предложил бы господам отведать запеченной на углях утятины. Мои дозорные набили с дюжину жирных уток в протоке.

Фаси, запивая кусок солонины, махнул ему рукой: «садись», а епископ благосклонно закивал головой:

- Конечно, дорогой лагман, пусть распорядятся.

- Скажи, а что ты видел, кроме уток? – спросил Биргер.

Тругвольд сделал вид, что колкость не заметил. Пожилого воеводу вообще мало интересовал королевский зять. Он сделал глоток пива, отер седые усы и посмотрел на Фаси.

- Ярл, посты нужно выдвигать подальше за протоку, в лес. Она мелкая, коню по шею, а за ней густой кустарник – не видно ничего. Или приказать тавастов пригнать, пусть подлесок вырубают?

Фаси мотнул головой.

- Мне уже доложили: на этой стороне Ингры лес некудышний. А на той - хороший, строевой. Нет, с подлеском только время терять. Пусть сосну в плоты вяжут и переправляют. Что еще?

- Вокруг острова ни лодок, ни сетей. На той стороне несколько рыбацких хижин – в них пусто. Дальше деревня, тоже пустая. Толмач говорит, ингры нас еще вчера обнаружили. Иначе так быстро с места б не снялись.

- Ну и что, - усмехнулся слегка захмелевший Биргер. - Пока не до ингров. Пусть сидят себе в лесу и дрожат. И смотрят, как сопливый хольмгардский конунг мир с нами пытается заключить, – он похлопал ладонью по ножнам меча. - А их мы после крестить будем. Что скажете, епископ тавастов?

Томас медленно перекрестился:

- На то и посланы мы волей Божьей и папы Александра в земли язычников, дабы оградить их от ядовитой схизмы. Да будут благословенны рыцари креста господня. Аминь!

Сидящие под сенью черно-красного полосатого шатра дружно повторили: «Аминь!»

- Я бы, кузен, миром не обольщался, - сказал Фаси, устало откидываясь на расшитые серебряной нитью подушки. Он уже освободился от доспеха и оставался по-простому: в длинной накидке-безрукавке и рубахе. – Русы не привыкли давать себя в обиду. Если ты на их земле, значит, рано или поздно, встретишься с ними в бою. Другое дело, что у нас есть немного времени, чтобы закрепиться на месте и подготовиться. А место, как вы заметили, для крепости отличное. И хоть Тругвольд говорит, что западная протока мелковата, остров есть остров. Протоку можно углубить и вал насыпать. Кстати, принесите план. Он у моего мажордома.

Однако источающая печеный дух утятина появилась в шатре быстрее чертежа крепости.

- Нет, клянусь, я его все-таки повешу, - с досадой заявил Фаси.

- Кого? – насторожился епископ. – Моего повара? Побойтесь бога!

Даже у нагловатого Биргера от удивления вытянулось лицо, а Тругвольд недоверчиво покосился на ярла.

Герцог чуть не подавился со смеха. Этого и вовсе от него не ожидали. Обычно холодно-сдержанный, Фаси редко позволял себе хохотать на людях.

- Да нет же, ваше преосвященство, - произнес он, откашливаясь и отпивая поданной воды. - Я про своего нерасторопного мажордома. Уже второй раз за день хочу это сделать. А повар у вас отменный, наслышан о нем. Кстати, откуда эта вода? Прелесть!

- Из родника. Он во-о-н там, на берегу Ингры, - показал Тругвольд. – Родник - это хороший знак.

- Должно быть, - кивнул Фаси. – Такая чистая, студеная, почти сладкая. Только господь может такую послать. А, Магнуссон?

- Может, уткой займемся, наконец? – не вытерпел Биргер. – А что до напитков, то я всему крепкий бьерр предпочитаю. Эй, слуга, чего рот раззявил, наполни господам кубки!

Глава 2.

Ко времени прибытия в Ладогу новгородского гонца, посадника Михайлы в крепости уже не было. Он и воевода Ручила Мирянич с ближними боярами отошли на Варяжскую улицу «во католики». На днях немецкие купцы подали прошение насчет устройства каменной изгороди вокруг своего храма. Жаловались, что «собаки заскакивают да гадят, где ни попадя», да «смерды скверные речи глаголят, кукиши кажут пастору».

«Да и то верно, Мирянич, - вздыхал Михайло Федорович, - я уж давно думал, как огородить их подворье. Дорога мимо идет, люд работный у пристани толпами… Православным обидно слушать, как Христа на собачьем языке славят. Мой Федька малой недавно спрашивал: «Тять, а чего они на нашего Бога лаются и гундосят по полдня? Если долго гундосить, то в мошне денег прибавится?». Вишь, как: малец уж думает, что их вера им богатеть помогает. Срам, да и только!».

Ручила грозно супился и кивал: «Мало, мало их в прошлом году в Новгороде побили. Совсем обнаглели – в Людином конце порядки свои налаживать стали, а Неревский конец совсем оседлали. Вот народ и не выдержал. Слава богу, у нас не Новгород. Здесь хоть, считай, и пограничье, а свой порядок держим».

Пока княжеский гонец, пришедший на струге, отдыхал,  дьяк с грамотой побежал искать посадника. Еще в Клементском соборе не кончилась служба, как в крепость на сход у Георгиевского храма потянулись именитые мужи.

Народ, почуявший неладное, начал собираться у моста через Ладожку и судачил: «Раз у Георгия сбор, значит дело особое, воинское, жди напасти». Так оно и случилось.

Александр Ярославич писал в грамоте, что свеи вошли в Неву и просил посадника собирать ополчение. Воеводе наказывал: две трети пограничной дружины готовить на лодьи для похода. Сам Александр со своими переяславцами и владимирцами собирался быть в Ладоге через два дня.

Ручила Мирянич, не дожидаясь сбора у Георгия, приказал отправить стругу на Орехов остров, запирающий вход в Неву. Надлежало известить стоявший на нем морской дозор о запрете на выход из озера.

Пока ничего страшного не происходило. Появление не слишком большого, судя по княжеской грамоте, вражеского отряда в Неве – еще не конец света. И хоть намерения свеев до конца не ясны, понятно, что их цель не Ладога, а уж тем более не Новгород. Поэтому воевода действовал, как велел в таких случаях вековой устав. Ладожский посад переводился на осадное положение. На дорогах выставлялись секреты, а купцам запрещалось покидать городскую черту до отмены запрета князем.

Простому люду, топтавшемуся около крепости, в этот вечер пришлось помаяться.

Белесая северная ночь уже успела закутаться в темные одежды, когда бояре, воевода да посадник вышли из крепости, чтобы объявить ладожанам свою волю и волю новгородского князя.

На «пятачке» перед мостом зажгли факелы, и боярин Микула Лукинич, по традиции объявлявший решения малых и больших сходов, зычным густым голосом произнес:

- Ладожане! Люди ратные, посадские, и прочий народ православный!

Весть недобрая у нас. В Неве свеи объявились и стоят на Ижоре, замышляя зло. Может, на грабеж ижоры пришли, а может, и Ладогу воевать собираются. Сила у них не такая уж малая – десятка с три кораблей. С ними сумь еще. Ижоряне зорко следят за ними. Князь же наш новгородский Александр Ярославич перехватить хочет свеев, пока они еще кого-нибудь не дождались.

Нашему воеводе от князя приказ: готовить насады и лодьи для похода. Дружина пограничная с Ярославичем пойдет. Но это не все. Князь посадника просит: объявить ополчение.

Последние слова взорвали толпу мощным неровным гулом. Послышались крики: «Без нас женили!», «На кой?!»

- Погодите горло драть! – громогласно рявкнул Микула. - О том Михайло Федорыч сам скажет!

Ладожский посадник ступил на возвышение, хмуря косматые брови.

- Вы что думаете, я забыл, что с народом советоваться должен? А я и советовался! Именитых людей кто от сотен посадских выбирал? Вы! А для чего? Чтоб без свары да гвалта вашего суд вершить! Все мы и под Новогородом, и под князем. А Ярославич, хоть и молод, да разумен. Если б не сторожа морская, им заново налаженная, то видит Бог – не петухи б вас будили, а неприятельские трубы у стен. Мы с боярами порешили: ополчение Ладога даст, как всегда давала! Говори, Ручила!

Воевода встал рядом.

- А чего тут говорить? Вооружим всех! Гребцам-бойцам, как всегда, особая почесть и в дар от князя кольчуга. Кто лодью в поход дает – три гривны, кто струг – тому гривна. Идите по домам, да помните: через два дня Ярославич вас сам спрашивать будет. Да и у меня тоже плеть из руки пока не выпадает. А еще я выяснить намерен, почему князь о свеях в Неве вперед меня узнает!

Народ, бурно обсуждая услышанное, потянулся по улицам, останавливаясь у дворов и будоража сонных соседей. Возмущенные бабьи крики, поначалу редкие и резкие, вперемешку с собачьим лаем, становились повсеместными и переходили в протяжные причитания.

Звезды, проклюнувшиеся над Волховом, растерянно моргали, недоумевая, отчего вдруг нарушился порядок вещей, и людской муравейник внизу не встречает их появление привычной сонной тишиной. Ночной июльский воздух пропитался чадом факельной пакли, и это был запах войны.

Александр заснул только под утро. Все маялся, думал… Посадника в городе не было. Может, оттого разговор со старостами концов новгородского посада не получился? Хотя все пятеро бояр прибыли – не задержались на княжеский зов. На их кислых, надутых лицах читалось: «Больно ты надобен нам со своею морокой. Много тебе чести, сопляку, дергать по ночам степенных людей». И хоть каждому ловчий Яков, небезызвестный в городе человек, объяснил, что к чему, эти винные бурдюки только мотали головами на любое Александрово слово. Они и слышать не хотели о походе.

Всегда лояльный к решениям молодого Ярославича, неревский староста Ветлун Миккич, и тот заявил, что по такому поводу вече не собирают. Дескать, дело пограничное.

- Ты, Ветлун, будто забыл, как мой отец Ярослав от еми Приладожье отбивал, – говорил Александр. - Вы тогда ему хвалу пели денно и нощно, за то, что скор на подъем оказался и не стал вече уговаривать. Взял за шиворот именитых и сказал, что повесит, если их смерды с ним не пойдут. А как посадник ладожский бояр опосля похода костерил, да в Волхове грозился утопить, а народ его чуть не поддержал, забыли? Емь тогда Орехов остров оседлала и устья Ижоры, Тосны, Нази, Лавы. До Волхова дошла и на Ладогу собиралась! А свеи – это вам не емь или сумь.

- Ты князь, не топай на нас, - отвечал Ветлун. - В Ладоге дружина нынче в двое больше тогдашней. А порубежников в морскую сторожу не ты ли набирал? На Шелони крепости в прошлом году рубил. Это ж сколько людей! А Господин Новгород принял твои требования и всех содержит. Да не пойдут свеи в Ладогу, вот попомни. А то, какого б рожна они лагерем стали? Ижору грабить пришли. Пограбят, немного, пожгут, да уйдут.

Глаза Александра гневно сверкнули.

- Так ты хочешь сказать, боярин, что разорение вассальных деревень дешевле станет, чем новгородскую рать в поход снарядить? Так?

- А хоть бы и так? Что, как отец поступишь? Нож к горлу нам приставишь? Ты не он, Ярославич, да и мы ученые. Посадник прибудет или нет: вече, все одно, по-нашему приговорит.

Старосты поднялись, всем видом показывая, что разговор окончен.

Александр, чтобы скрыть свои чувства, повернулся к ним спиной, отошел к открытому окошку, помолчал немного, вдыхая пахнущий ночной сыростью воздух.

Память отбросила на несколько лет назад, когда бежали они с братом Федором из этого же детинца из-под носа разъяренной, голодной, распаленной боярами толпы. Сжатые кулаки хрустнули.

- В колокол поутру ударю – то мое право, - голос Александра прозвучал тихо, но жестко. – Никого принуждать не буду. Кто пойдет, тот пойдет.

- Ты - князь, и право - твое. Еще владимирцы у тебя есть, - отвечали бояре. – Кличь народ, если хошь. Охотников отговаривать не будем, но ни справы, ни жита на поход не дадим.

Наутро народ заметался по улицам города. Чуть солнце позолотило волховские воды, большой колокол на Софии грянул, пробирая души тревожным ознобом.

- Просыпайтесь, просыпайтесь! К Софии, к Софии! – кричали конные владимирцы из младшей дружины новгородского князя.

Город забурлил, загорланил, с руганью потянулся к соборной площади, заранее осуждая княжеское право требовать от людей немедленного сбора. Впрочем, созвать вече могла любая группа свободных граждан, если ее что-то не устраивало в жизни Новгорода.

Александр стоял на каменных приступках перед храмом, окруженный гриднями, и смотрел, как с разных сторон к Софийскому собору стекаются новгородцы.

Первыми появились представители Людиного конца: именитые ремесленники с большим количеством крепких молодцев – сыновей и подмастерий, что никогда не бывало лишним на вечевом сходе.

За ними, почти одновременно, прибыли загородские мужи и знатные граждане Неревского конца со своими сотскими.  Одеяния неревцев пестрели деталями водских, карельских, вятских костюмов. Детинец наполнился многоголосым гамом, колкими приветствиями и гоготом. Но как только в крепость от моста потянулись жители Торговой стороны во главе с посадником Степаном Твердиславичем и тысяцким, гогот поутих. Купцов и бояр Славенского конца, степенных корабелов Плотницкого, «софийские» встречали настороженно. 

Колокол уже не звонил, и было слышно, как над звонницей кричат перепуганные вороны, не решаясь вернуться на насиженные места. Ждали только архиепископа, без которого вече у Софии начинать запрещалось.

Многие бояре уже знали о вторжении свеев и живо обсуждали со своими старостами и сотскими неприятную весть. Сам Степан Твердиславич, предупрежденный ночью о происходящем, поспешил прибыть с Ильмень-озера, где был по судебным делам. Его невыспавшееся лицо являло миру нетерпеливое раздражение.

Поприветствовав князя и присутствующих, посадник велел тысяцкому и его стражам огородить подходы к площади от «лишней черни».

Наконец, показался владыка Спиридон. Прямой и высокий старец бодро вышагивал впереди своих служек, почти не опираясь на украшенный серебром посох. Пройдя мимо прочей паствы с задумчивым видом, архиепископ приблизился к Ярославичу и дал благословление. Потом, сосредоточено огладив седую бороду, устремил свой взор поверх голов.

- Молви отче! Молви! – пронеслось по толпе.

Мощный баритон вмиг пресек всякое шевеление и пересуды.

- Святая София собрала нас, господа новгородцы, чтобы услышали мы слово князя нашего, Александра Ярославича. Но сначала скажу я: чтоб не порешили вы на вече, помните, обида, чинимая неприятелем землям нашим, есть преступление перед Господом, ибо велел он всяким языкам жить в мире и не преступать чужого предела!

- Наши пределы пока не в обиде! Не знаем мы, чего свеи хотят! Мож то не лыцари, караван с королевским товаром! – крикнул кто-то из славенских бояр.

- Да! Верно! – Поддержали его купцы. - Что ты князь хочешь от нас? У нас нынче и с немцами ряд, и с Любеком торговля, и со свеями!

Александр поправил спадавшие на лоб каштановые кудри и вскинул правую руку над головой.

- Не караван то, господа новгородцы! Сколько кораблей в самом большом иноземном караване? Восемь, десять, две дюжины? Сторожа морская донесла: на тридцати шнеках пришло не меньше пятнадцати сотен воинов. Из них половина в железе и с ними бискуп римский. В подручниках сумь у них. Вместо товара - боевые кони.

Александр сделал паузу, выжидая, пока ропот удивления не поутихнет. Дождавшись, тряхнул головой, повел плечом. Голос молодого князя, повыше и звонче, чем у Спиридона, рванулся над площадью, ударив в перепонки металлическими нотками:

- А может Новгород позабыл, как крестоносные псы в набеги ходят и зачем им бискупы?! Может, у еми или литвы спросите? Думаю, что и поближе найдутся, кто про то ведает. Например, карела или водь. Неревский конец, чего молчишь?!

Но вместо Неревского откликнулся Славенский.

Вперед вдруг выступил известный кулачной удалью и количеством бесшабашных почитателей младший брат новгородского посадника – Домаш. Рослый, дородный молодец был лет на пять старше Александра. Златокудрый, розовощекий, сероглазый, только переломанный плоский нос портил его медовое лицо. Девки с ума сходили по завидному жениху, а парни побаивались.

- Ты, князь, скажи, где встретить врага намерен? Ведь все одно: со своей дружиной пойдешь, даже если Новгород ополчения не даст.

- Пойду, - кивнул Александр. -  При мне папские слуги русскую землю топтать не будут. А пойду в Ладогу. Пока идти буду, мне птицы подскажут, где гости нежданные. Свеям путь через наши леса не по силам. А в Волхов, сам знаешь, из лесных рек не зайти.

- Ха, птицы! Лихо! - недоверчиво усмехнулся Домаш. Он хотел еще что-то сказать, но старший брат Степан Твердиславич, чертыхаясь, запихнул его обратно в толпу.

- Хватит, тебе языком трепать! С князем все ж говоришь! – прикрикнул посадник, гневно оглядывая прочих именитых мужей, словно собираясь закатить кому-то из них оплеуху. Он вышел на середину пространства, отделяющего вече от соборной паперти.

- Я вот что скажу, господа новгородцы. Если и впрямь свеи в Неве стоят, то не в поход собираться надо, а послов отправлять для замирения. Нет никакого резона сейчас воевать. У Новгорода всегда найдется, чем иноземцев удивить да заманить.

- Святая правда! Мир нужен! – закричали со всех концов. -  Дадим людям Эрика привилегии, а после на их товаре хороший барыш возьмем! Сами в арабы и греки повезем! В Кафу да Сумеркент!

- Не верим! Не верим, что свеи без разбоя уйдут! Под торговые посулы они, может, в Ладогу и не полезут, однако Приневье разорят! Не ижору, так наши деревни станут жечь, к вере своей принуждать!

- Кто тама?! Кто? – заорали из Плотницкого конца, ближе всего стоявшие к Неревскому.

- Чего ктокаете?! То я, в крещении Василий, прозвищем Жало, из карелы! Воском да медом торгую, – протиснулся вперед седой жилистый дядька с аккуратной бородой и заплетенными в короткую косу волосами. – Как за медом ко мне посылать, так признаете! А медок тот бортники в полях да лесах на правом Невском берегу собирают! Да у Хеппо-озера, да у Морь – реки!

- Знаем мы тебя, как не знать! - откликнулся Загородский конец. - У твоего брата на улице Великой сбруи лучшие из лучших. Да уж больно дороги!

По толпе раскатился хохот.

Посадник поднял руку, чтобы прекратить шум.

- Мы здесь не про сбруи говорим. Князь Александр Ярославич спрашивает нас: дадим мы войско для похода или нет. Я и старосты концов приговорили: рать новгородскую пока не собирать. Война - дело накладное, да и причины нет особой. Глядишь, свеи сами уйдут. Послов к ним отправим.

Большая часть вече одобрительно загудела, закивала.

По спокойному лицу Александра было видно, что он иного не ожидал. Дослушав посадника, князь обернулся к владыке Спиридону.

До вече они успели переговорить. Архиепископ давно оценил в молодом князе умение обращаться за советом. Могущественный пастырь, самый влиятельный и богатый человек в Новгородской земле, всегда знал, с какого боку подходить к волеизъявлениям сограждан.

- Ты, князь, делай то, что задумал. Зови с собой охотников постоять за пределы новгородские. Но помни, посадник и бояре опасаются укрепления твоей силы. Они видят в тебе отца - Ярослава, а им это - кость в горле. Так что войска посадского не жди и не проси их о том. На ратных охотников я тебе дам. В Ладогу, для верности, весточку отпишу. А ижора и карела сами пойдут. То их земля.

- Спасибо, отче, - Александр взволнованно, схватил руку владыки, чтобы припасть к ней, но был остановлен.

- Погоди. Принародно тебя благословлю. А сейчас пойдем со мной, Ярославич, - Спиридон хитро улыбнулся, - мошну трясти.

- Скажи, только одно, отче, - спросил Александр. – Почему ты так благоволишь ко мне?

Разве не Господин Великий Новгород крикнул тебя своим пастырем?

Архиепископ сурово приподнял бровь. В темных, почти черных, глазах мелькнула укоризна.

- Я вере служу, Олекса… А значит и всей нашей земле. А в ней - всяк язык и всяк человек под защитой Господа. Собаки кесаря римского за верой пришли, а не в зажитье. Мне не впервые доносят: их папа – твой тезка, спит и видит нашу чудь под католиками. Купцам с Готланда известно наверняка: литва, Орден и свеи в союзе, а злато Ватикан дает. Водь копорская давно в эту сторону глядит. Попомни меня, старика: нож в спину она готовит. Но на то и кольчуга, чтобы спину прикрыть. Дать свеям по зубам сейчас - потом легче с другими будет.

Пока вече шумело, Спиридон, что-то объяснявший своим служкам, поймал взгляд Ярославича и кивнул, дескать: «Говори».

Александр немного подумал, с чего бы начать. Теперь требовалась словесная хитрость, да и лести подпустить не мешало.

Слова князя, от которого многие, особенно степенные горожане, ожидали бессильного неудовольствия, удивили толпу.

- Земной поклон вам, господа новгородцы, что явились на зов Святой Софии! Истину сказал посадник! Война – дело разорительное. И для торговых людей, и для ремесленных, и, даже для смерда. Но не в ваши кошели я залезть хотел, когда в колокол ударял. А свой предложить. Пришел я сюда охотников звать, со мной на Ижору-речку идти. Вместе гостей спрашивать будем, чем им так любы наши края. А против посольства ни я, ни дружина моя возражать не станем. Миром обойдется, так еще лучше, а нет – вы же сами сказали, что у лыцарей добра полно.

Площадь взорвалась криками: «Ай да князь! Любо! Мы с тобой пойдем!». Кричали, в основном, те, кто стоял позади, за спинами степенных: часть Неревского да Людин конец драли глотки так, что звенело в ушах. Надо всем этим буйством, как дуб в грозовом поле, возвышался владыка Спиридон и смотрел на обескураженные лица посадника и тысяцкого, пряча усмешку в седую бороду.

Глава 3.

Суви торопил коня по узкой лесной дороге, нахлобучив поглубже суконный колпак. Ветки хлестали по плечам и голове, а он только знай уворачивайся. «Так и без рубахи останусь», - подумал парень, когда шов треснул у самого ворота. Притороченную к седлу накидку было не надеть. Во-первых - жарко, во-вторых – за плечами берестяной короб, за который он отвечал головой. Ловчий Яков так и сказал, когда вручал драгоценную ношу: «Умри, но голубей кунингасу доставь!»

Три пары несчастных пернатых созданий безостановочно тряслись вместе с ним и его Бурунком почти полный день. Получалось не так быстро, как хотелось. Здесь, в Поволховье, недавно прошли сильные дожди, тропинки раскисли. Многие гати разворошило вспухшими ручьями и болотистые участки приходилось объезжать.

В Новгород Суви добирался через Тесов-городок, а до него – через Троицкий скит и Савки, что на Оредежи – первую деревню русов, если ехать из ижорской земли. До Савок не было ничего, только лесная болотистая глушь слева да Оредежь справа. За рекой жила водь, называя этот волшебный порожистый поток «головой коня».

Ижорские старики рассказывали, что вода этой реки убивает хворь, а водские колдуны-арбуи делают так, что самая ценная рыба стремится сюда отовсюду и плодится в неисчислимых количествах. Чтобы попасть к этим загадочным и крутым краснопесчанным берегам, нужно было от ижорских деревень на Тосне-реке добраться до «уздечки коня» - холодной и ворчливой речки Суюды. Там, где Суюда впадала в Оредежь, едущие в Тесов и дальше, обычно делали привал.

Но Суви было не до отдыха, ни тогда, ни теперь.

Направляясь в Новгород, он оставил уставшего Бурунка в Савках, где брал лошадь на замену. Теперь, стосковавшийся по хозяину, сытый и почищенный четырехлеток, деловито обходил ямы,  припуская в галоп там, где позволяла дорога.

После Суюды, проскакав обширное, холмистое, открытое всем ветрам пространство, паренек вновь въехал в лес. У ближайшего ручья, обегавшего край лесной поляны, он спешился, чтобы размять ноги, напиться самому и попоить голубей. Птицы были особые, из Ладоги, приученные возвращаться в крепостную голубятню воеводы.

Осторожно заглянув в короб, убедившись, что они живы, Суви принялся доставать голубей по одному и поить из своего рта, как велел ловчий Яков. «Два сизых, два белогрудых с рыжим и два рябых с чернотинкой» - сосчитал птиц ижорянин.

Голуби волновались и пару раз так щипанули гонца за губу, что тот взвизгнул.

- В следующий раз башкой в лужу окуну! - пригрозил Суви, забыв, что должен вести себя как можно тише.

Вдруг Бурунок сдвинул уши назад и тревожно всхрапнул.

«Лучше зверь, чем человек», - насторожился парнишка, надевая короб и отводя коня по ручью в заросли.

Двое конных въехали на поляну с восточной стороны, оттуда, откуда и Суви. На них были длинные полотняные рубахи по подолу украшенные орнаментом из красных клинышков, поверх рубах кожаные безрукавки, а на ногах мягкие, русского типа, сапоги. Вооружение состояло из луков, боевых ножей и коротких мечей.

«Водские следопыты, - определил Суви. – Принесла жуть болотная!»  

Всадники, не слезая с коней, покрутили головами, осмотрели землю у ручья, что-то сказали друг другу. Когда один из них указал рукой на уходящую в лес тропинку, взбиравшуюся за ручьем на пригорок, паренек разобрал: «Карьялас туда поехал. Арбуй сказал: «всех ловить».

После этого передний снял лук и, заложив в зубы стрелу, пришпорил коня. Когда преследователи скрылись в чаще, Суви выдохнул. Сердце стучало у самого горла.

- Тихо, успокойся, нужно подумать, - зашептал он коню, как будто бы тот собирался принять поспешное решение.

Бурунок покосился на хозяина и тихонько фыркнул. Его уши торчали строго в сторону тропинки.

«Вот так новости, - лихорадочно соображал юноша, - их колдун приказал ловить путников. С чего бы это? Ведь если они на гонцов охотятся, значит водь против Новгорода замышляет, а тогда и против ижоры?

Наверное, эти двое его издалека приметили. Потом кромкой леса ехали, оттого и задержались. Но скоро они поймут, что впереди никого нет и вернутся. Судя по всему, его сразу собирались подстрелить, чтоб наверняка. Выбор невелик: либо лесом уходить, либо самому нападать – дорога перекрыта.

Ижорянин тоже снял лук и приблизился к месту, где тропа пересекала ручей. Все понятно. За ручьем виднелись еще чьи-то следы. Еще один конь прошел здесь незадолго до их с Бурунком появления.

Достав стрелу, Суви медленно поехал по тропе, навстречу опасности. Преследователи успели углубиться в лес, думая, что настигают ижорского гонца.

Дорога петляла среди исполинских елей, создававших переплетением пушистых лап подобие навеса. Под густой сенью казалось, что наступили сумерки. Неровная, ложбинистая местность опускалась и поднималась, затрудняя видимость, приглушая звуки. Так продолжалось довольно долго. Суви уже стал подумывать, не уйти ли ему в сторону от дороги, а там, спешившись, устроить засаду. Но в очередной раз, преодолев пригорок и повернув, паренек заметил вожан.

Внизу, на прогалине, у ржаво-красных глинистых обнажений, окаймлявших стеной правый край дороги, пощипывали травку три лошади. Третья принадлежала человеку лежавшему лицом вниз, которого двое других приподнимали за руки-за ноги, чтобы перебросить через седло. Из спины несчастного торчала стрела.

Момент для нападения был удобный. Чтобы положить тело всадника на коня, татям требовалось сделать еще шагов восемь-девять.

Суви вложил стрелу в лук, сунул вторую в зубы и погнал Бурунка вниз.

До низинки, где лесная дорога расширялась, делая очередной изгиб, приходилось шагов шестьдесят.

Паренек понимал: как только он выскочит из-за пригорка, его заметят.

Но сын уважаемого  кунингаса слыл прилежным учеником. «Твоя смелость, - половина победы, - говорил отец. - Не можешь удрать – нападай».

Когда Пелгусий постарел, он отдал мальчишку в обучение к Ереме – воеводе приневской ижоры, в мирное время старшине местных охотников. Ерема, наполовину карел, хоть и был крещеный, наставлял: «Если решил напасть, то бей так, чтоб с первого удара противник был полумертвый. Тогда ты хозяин его судьбы». Суви внимал советам, и его боялись обижать даже парни постарше.

Первая стрела предназначалась дальнему татю, что развернулся лицом к пригорку. Она резво свистнула и, глухо тукнув, вошла ему под кадык. Воин с вытаращенными глазами повалился наземь. Вторая стрела ударила под лопатку тому, что поближе. К тому времени Бурунок успел пролететь половину пути, и Суви выстрелил, почти не целясь.

Пойманный водью еще дышал. Это был рус, хоть и одетый в такой же колпак, как на Суви, в такие же порты из тонкой шерсти и летние ижорские поршни. Однако рубаха, сшитая из заморской ткани, выдавала в нем новгородца.

Немолодой человек лежал ничком, влепив светлую бороду в жидкую дорожную грязь. Суви перевернул его на бок: граненый наконечник торчал из груди. Обломив древко с оперением, юноша переложил руса на спину, подсунул под голову валявшуюся рядом котомку. Затем достал деревянную флягу, смочил лицо раненого. Тот закашлялся и открыл глаза.

Усталый, затуманенный взгляд, поискав что-то в облачной небесной кутерьме, наконец, остановился на лице паренька.

- Ты…. с-собака… - прохрипел раненый.

- Нет, нет! Это не я тебя подстрелил, - замотал головой ижорянин, - это водь. Они и меня хотели… Я убил их!

Суви растерянно оглянулся. Воины не шевелились.

Он еще никогда не убивал, если не считать зверья на охоте. Ему вдруг стало жутко. На миг показалось, что небо потемнело, а лес насупился и надвинулся, словно собираясь покарать за содеянное. По телу пробежал холодок. Что же делать? Вымаливать прощение у лесных духов - дело долгое. Нужен специальный обряд, нужен березовый дым да жертвенная кровь. А где ее взять? Не голубей же воеводских изводить… О том и подумать страшно.

Суви сложил два пальца, и тут же, стоя на коленях подле раненого, трижды перекрестился, пытаясь вспомнить слова молитвы, которой учил отец.

«Русский бог должен помочь. Он добрый, говорят. Всем помогает, не только русам. Надо только хорошо попросить, от сердца… «…прости Раба божьего Илию…»

Звучание крестильного имени никогда не нравилось Суви. Но, в конце концов, не он же его выбирал… Пелгус-Филипп, покрестивший три года назад всю семью: жену, двух сыновей и дочь, говорил, что это имя несет в себе божью силу. Нравится-не нравится, а случай, как раз именно тот.

- Крещеный… Из ижор что ль? Чей…? – спросил новгородец.

- Старейшины Пелгуса сын.

Раненый облегченно вздохнул.

- Хорошо… Дай воды!

Сделав несколько глотков, он показал жестом: «наклонись поближе».

- Я Нефед - причетник, дворовый человек у Хромого Дитмара, купца из Любека… Он солью торгует… От него еду на Тосну-реку в Никольский скит, где монахи бортничают. Дитмар у владыки весь их медовый сбор на два года откупил. Я должен все борти и ухоженья счесть. Но…, - гонец закашлялся, - …но мне злое ведомо. На Немецкой улице давно ждут свеев. Дерптский епископ пообещал сделать Дитмара наместником над ижорой за его паучьи козни. Немцы ваших кунингасов хотят погубить. За то, и за еще, чего не ведаю, арбуям водским деньга дана. Про тебя тоже знают, что у Ярославича был. Берегись!

Суви с ужасом слушал, что говорит причетник.

- Но почему ты князю про то не донес?! Почему ближним его боярам не сказал?

- Не пришлось, - Нефед бессильно откинулся назад. – В Новогороде у тысяцкого ушей да глаз - прорва. Вокруг князя тоже есть. Да и ребятишек моих Дитмар со двора не отпустит, пока не вернусь. Долг на мне. Я хотел в скиту старцу Амвросию шепнуть….

- Амвросий крестил меня и моего отца, - сказал Суви. – Я - Илья. Погоди, давай я стрелу вытащу. У меня снадобье от ран есть.

Нефед остановил руку юноши.

- Не надо. Выдернешь – я быстрее помру. Лучше оттащи меня в лес, да спрячь. А сам спеши. Ты - гонец князев. Трупы с дороги убери…

Суви оттащил новгородца подальше от тропы, в ельник, положил рядом воду, лук со стрелами, забросал укрытие ветками. Водских коней и нефедову кобылу ижорянин забрал с собой.

Бурунок, почуяв себя вожаком табуна, гордо отмахивал версту за верстой, благо, что лесной путь стал шире и ровнее. Теперь главное - добраться до первой ижорской деревни, что находилась у истоков Саби – притока Тосны. «Сабь» или «саба» по-водски означало «хвост», и дорога к этому хвосту лежала через Лисий лес.

Дремучие елово-березовые дебри считались общими охотничьими угодями ижоры и води. Старейшины обоих племен уж и не помнили, когда после кровавых столкновений был заключен мир, по которому, тот, кто первым подстрелил добычу, тот ее и уносил.

Когда-то раньше, под страхом сурового наказания, запрещалось разорять чужие силки и ловушки. Но времена изменились. Теперь доказательством права служило только оперение стрелы. Водь делала его из вороньих и кукушиных перьев, а ижора – из гусиных и перьев чаек.

«Лисим» лес назывался оттого, что в нем предпочитали селиться лисы. В иные годы их разводилось так много, что людям округи приходилось устраивать общие облавы на рыжих бестий, чтобы защитить домашнюю птицу и мелкий скот.

Русский бог помогал. Маленький караван двигался споро, не встречая других путников. День клонился к вечеру и, может быть, поэтому наезженный путь оставался пуст.

И все-таки перед самой Сабью пришлось понервничать. Справа, за частоколом вековых сосен, мелькнуло несколько волков.

Небольшая стая бежала следом, наблюдая за лошадьми. Суви уже приготовил лук, откинул крышку берестяного колчана, но волки, трусливо потявкивая и огрызаясь, исчезли в чаще, также внезапно, как и появились.

«Наверное, почуяли, что легкой добычи не будет», - подумал юноша, но тут же, позади, услышал грозный рык. Справа, вдоль дороги его нагонял медведь.

Суви аж поперхнулся.

- Мумо! Конди! (Мама! Медведь!) - в ужасе завопил он над ухом Бурунка, обретая дар речи.

Лесной хозяин явно примеривался к прыжку на круп последней лошади. Нефедова кобыла

испуганно ржала и металась, пугая и сбивая с рыси остальных. Связанные друг за другом, кони от страха начали рваться вперед, рискуя запутаться и рухнуть на землю.

Но Бурунок, взволнованный криком хозяина, уверенно перешел в галоп, утягивая за собой и выравнивая всю вереницу.

Суви нахлобучил колпак, пригнулся к холке коня. В какой-то момент он оглянулся. Мишка, далеко не тощий, упрямо преследовал добычу, проявляя потрясающую прыть. Но зверя сгубила выбранная тактика и азарт. Видать, уже наученный нападением на крупных копытных сзади, разбойник догонял по обочине, чтобы, поравнявшись с жертвой, совершить бросок и завалить ее.

В одном месте на пути хищника возник бугор, сразу за которым находилась яма от вывернутого ветром дерева. Оплошавший медведь кубарем покатился в яму, оглашая лес досадливым рыком. В бешенстве выскочив, он сразу же налетел на сосну, гулко стукнув о нее всей тушей.

Драгоценные мгновения были упущены, погоня потеряла всякий смысл. Однако медвежьи проклятия еще долго неслись вслед удирающим обидчикам.

Появление в ижорской деревне Ялги гонца с четырьмя лошадьми вызвало удивление. Несмотря на окутавшие лес поздние сумерки, не только взрослые, но и вся детвора в момент очутились у дороги.

Мужчины, вооруженные топорами и луками, появились, лишь только Бурунок поравнялся с первым из срубов, расположенных вдоль истока Саби.

Родниковое озерцо, рождавшее исток, охватывала плотная изгородь, а за ней, у самого берега виднелась местная святыня – крупный плоский валун с огромным окаменевшим следом ноги. 

Название деревни и означало: «след». Жители верили, что добрый водяной бог когда-то наступил на камень и из-под валуна забил чистейший источник, считавшийся у всей округи целебным. Говорили, что вода лечит язвы, нарывы и хороша для глаз.

Узнав, что Суви - сын кунингаса Пелгуса, мужчины наперебой стали приглашать его на ужин и ночлег, но юноша попросил проводить его к старейшине.

Глава рода старый Койви, который почти не ходил, не смотря ни на что, сам захотел встретить гостя у своего порога. Опираясь на посох и плечо внука, почитаемый среди ижоры знахарь, переступил порог и улыбнулся, узнав юношу.

Два года назад Суви и его наставник Ерема, гостили в деревне. Они били зверя за водопадами на Тосне. Одному из Ереминых охотников крепко досталось от раненой росомахи. «Повезем его к Койви, - сказал тогда Ерема, и на вопрос: «Почему не в Никольский скит к монахам, ведь до них ближе?», пояснил:  «То, что умеет этот «березовый дед», не снилось даже водским арбуям».

- Я еще хорошо вижу, - погрозил скрюченным пальцем Койви, словно Суви пытался от него спрятаться. Его имя означало «береза», и сам он был похож на высокое, белое, украшенное ниспадающими прядями кроны, дерево. – Это мальчишка, который два лета назад донимал меня расспросами: «Что делаешь?» да «Отчего это?», а теперь только гляньте на него, как расцвело наше «лето»! Где девушки? Пусть посмотрят, какие женихи у Невы живут!

Если б не пепельная серость июльской ночи, все наверняка увидели, как юноша покраснел. Глупое девичье хихиканье за спиной только добавляло смущения.

Имя «Суви» означало «лето» или «юг», и очень нравилось своему хозяину, такое теплое и солнечное. «Долгожданный ты наш летний лучик» - часто говаривала мать и гладила сына по головке.

А девки эти… Ржут, кобылы, а у самих в имени только какая-нибудь «морошка» или «плотивичка».

Но старый Койви насмешничал не долго. Они зашли в дом, и «березовый дед» внимательно выслушал гонца.

- Вот что, парень, - сказал он после минутного размышления, - приляг, поспи – ты измотан. С голубями я пошлю своих сыновей. За раненым отправлю охотников.

То, что свеи рубят крепость на Духовом острове, мы знаем. Завтра выходим твоему отцу на подмогу. Вся приневская ижора собирается у Тосны. Оттуда и поведем эстафету гонцов на Лаву-речку.

Но Суви запротестовал:

- Я гонец княжий - не могу отдыхать! Я головой клялся, что доставлю птиц… Нет!

Койви вздохнул:

- Ну, коли так, то пойдем к роднику.

Внук знахаря – ровесник Суви, услышав эти слова, подбежал к деду, но старик отмахнулся: «Не надо, мне гость поможет».

У камня с гигантским следом Суви и Койви остановились.

- Пойди, зачерпни воды, - приказал «березовый дед», протягивая ковш. Он взял его с камня, открыв отпечаток большущей стопы. Суви глянул на свои ноги: в два раза меньше.

Сначала Койви дал юноше испить из ковша, а потом, бормоча какие-то заклинания, стал брызгать в лицо. Остатки воды он, под протяжное пение, вылил в отпечаток.

- Все, - знахарь указал на камень, - пока влага не высохнет, ты не уснешь!

Суви совсем не хотелось спать, словно долгой, опасной дороги не было. Он чувствовал прилив сил и готов был скакать ночь напролет.

Койви усмехнулся:

- Ну что, будешь опять меня расспросами донимать, что берется да откуда? А?

И, не обращая внимания на отрицательное мотание головой, добавил:

- Вот буря минует, приедешь к нам в Ягли, я тебя кое-чему научу. Только отцу, пока, не говори – рассердится еще. Ну, легкой дороги!

Суви и сыновья Койви – два здоровенных молчаливых молодца, каких в Новгороде обычно называют богатырями, поскакали на восток, к водопадам на реке Тосне и Никольскому скиту, искать ближних людей Пелгуса.

Где теперь находится его отец и воины ижорской морской сторожи, оставалось только гадать. Все могло десять раз измениться. Не даром «березовый дед» помянул бурю. Он точно знал: ижоре войны не миновать. Все указывало на то, что враг с запада пришел по их души.

Глава 4.

Попутный ветер дул с юга. Ладья под полным парусом, рассекая воды Волхова, приближалась к порогам.

Александр стоял на корме наблюдая, как редкие рыбацкие избы постепенно уползают от него вдаль, теряясь в дымке у кромки прибрежного леса.

Новгород оставался все дальше и дальше. И чем оторванней от него, тем уверенней становилось на душе, несмотря на подстерегающие опасности и неизвестность. Интересно, отчего так? Наверное, оттого, что постоянно ожидаешь от пестрого, громогласного, разноязыкого, развалившегося у Ильмень-озера торжища, удара в спину. Новгород, как плохо объезженный конь, готов взбрыкнуть в любой миг.

И зачем им князь? Нет же, едут зазывалы, как прижмет, просят: «Приди защитник наш, оборони…» А как лихо отпустит, так пинка норовят дать. Вот взять бы их всех да переселить куда-нибудь подальше со своей вольницей, а город заново народом заполнить. Вон, в Ладоге такого горлопанства и нахрапа нет… Да и народ спокойней, толковее.

Александр оглянулся и прошел на нос, посмотреть, как передовые суда с войском готовятся обходить Пчевские пороги.

Впереди шли две лодьи с младшей дружиной и насад с ополченцами Домаша – брата новгородского посадника.

Вспомнив про этого молодца, князь усмехнулся: «Эк посадника перекосило, когда Домаш объявил о своем желании идти с ними. Закричал Степан Твердиславич на младшего братца, затопал, а тот, упертый, не подвел – сам пришел и восемь десятков охочих до рати с собой привел. Молодые, сытые, крепкие – боярские да купеческие дети, да люди их дворовые. Посмотрим, каковы они в деле…»

Александр заново стал прикидывать, сколько у него ратных и сколько еще может быть. Сейчас, вместе со старшей дружиной да гребцами, выходило пять сотен.

Старшие – вот они, с ним плывут. Закаленные, как дамасская сталь воины, видевшие не один боевой поход. Рубцов у них на всю рать хватит. Гаврила, Яков, Сбыслав… Отец учил, что ближние бояре – самое главное богатство Александра и чтобы он всегда пекся об их здоровье и нуждах, не заносился, не обижал. «Они при тебе – это я с тобой, сын» - говорил Ярослав Всеволодович.

Слава богу, весна в этот год наполнила реки обильным снежным таянием. Не таким, конечно, отчаянным, чтобы Волхов потек вспять, как это не раз случалось на его веку, но достаточным, чтобы пороги Пчевы летом смогли пропустить не самые большие лодьи и насады.

Княжеская рать, правда, покинула суда, оставив на них лишь половину гребцов, но сделано это было из пущего опасения. Лоцманы были из Ладоги – надежные, и трудились не за плату, а за совесть.

Воины, вскарабкавшись на берег и пройдя пешей версты три по излучине, вновь погрузилась на корабли.

Водный купеческий путь от Ладоги до Новгорода мог занимать до десяти дней. Но обратно, по течению да с попутным ветром, становилось возможным обернуться в два, если не ночевать. Ночевки, как таковой не было. Лоцманы переждали на якорях самое темное время июльской ночи – всего-ничего и повели караван дальше.

Пчевские пороги прошли задолго до полудня. Впереди оставалось самое страшное – гремячий ад после Гостьего Поля. Эти пороги были бичом всего купеческого пути «из варяг в греки».

Отец Александра Ярослав Всеволодович несколько лет искал пути обхода разбивающей суда стихии, но ближние бояре убедили его в тщетности этого дела. А все-таки возможность была. Но работных людей целые полчища нужны, чтобы каналы прорыть, да реки углубить. Казны нет такой у князя.

Когда в свое время Александр расспрашивал про обход владыку Спиридона, тот сказал: «Тебе понадобится пол-Новгорода, чтобы соединить лесные реки в единый путь. А как же те, кто деньгу за лоцманское дело берет, да церковную подать платит, ведь лоцманы - крещеные люди?

Ярославич ответил вопросом на вопрос: «А как же те, кто урон от порогов терпит? Среди них тоже крещеный люд нередко попадается».

- Ай да уел! – тряхнул бородой владыка. – Пороги еще и защита для Новгорода великая!

Тут Александр спорить не стал. Да и о чем спор, если враг кругом. Новгород, по сути, только и остался на севере Руси, да еще Ладога. Многие княжества в пепле лежат. Монголы как саранча прут по всему свету, поднятые однажды степняком Темуджином. Еще дед Мстислав всех предупреждал: «Дождетесь, прискачут окаянные дети Чингизовы из Волхова коней поить – в леса убежите!»

Только ни леса, ни болота, ни суровая зима монголам не помеха. Конечно, они не мореходы, но станет надо - флот на Волге соберут, и водным путям в Киев, в «греки» да «арабы» – конец. Достаточно выход из Оки закрыть. Великая сила эти монголы, мудр их Темуджин. Тринадцать лет, как ушел на свое «Вечное Небо», а заветы его живут и движут бескрайней империей. Удивительно! Ведь монголы не народ, а как утверждают арабские путешественники – множество племен!

В последние годы новгородцы к посланцам Великой степи начали привыкать. Все чаще суда с товаром из Хорезма или Сарая несли на своих бортах предметы кочевой жизни, все чаще звучали на Торге и в княжеских палатах грозные слова «орда», «баскаки», «дань».

Великие события, происходившие где-то там за пределами понимаемого мира, с детства будоражили воображение Александра. Рано выучившись грамоте, он требовал от своей матери и наставников перевода греческих и арабских книг, рассказов о путешествиях и чудных народах. Не однажды от капризного воспитанника доставалось боярину Федору Даниловичу за то, что не желал изображать боевого слона, с которым он – Александр, не Ярославич, а в тот момент - великий царь македонский, должен был сразиться, чтобы непременно победить. Сочинение о походах Александра Великого, переведенное с языка древних эллинов, моментально летело в строну пожилого воеводы. Княжич уже в семь лет умел гневаться так, что слуги боялась к нему подходить. Тогда дворовые кричали ловчего Якова, который хитростью да игрой мог успокоить разбушевавшегося «героя», нередко вкупе с немецким лекарем.

Но постепенно гневные детские приступы сошли на нет, уступив место холодной ярости, селившейся в глазах князя при возникновении спора. Александр не переносил возражений или глупой нерасторопности. Особенно его злило, когда кто-то начинал расхваливать заведенные у себя порядки, ругая при этом чужие правила и обычаи. Ему иногда казалось, что если перенять все лучшее, что есть у других народов в устройстве их жизни, то непременно может возникнуть самая сильная и управляемая империя в подлунном мире.

И вот, два года назад пришлось молодому князю воочию столкнуться с силой, которая не переставая его удивлять, одновременно повергала душу в смятение.

В семнадцать лет непросто разобраться в своих чувствах и оценить происходящее вокруг. Поначалу Александр не сильно задумывался над тем, отчего вдруг крепкие юго-восточные княжества оказались бессильны перед ринувшейся на них степью. Но сердце юноши сжималось от тоскливой боли за любимый с детства, разоренный Переславль и от обиды, нанесенной монголами его роду.

Горя гневом и одновременно снедаемый любопытством, пытаясь выполнить обещание своего отца дяде Юрию Всеволодовичу, он в конце февраля 1238 года выступил с дружиной и новгородской ратью к Селигеру. Новгородцы после двухдневных потрясений Большого вече, начавшегося с обсуждения военной помощи владимирскому князю, приговорили идти на помощь жителям осажденного Торжка.

После падения Владимира, а вместе с ним Переславля, Дмитрова, Юрьева и Волока Ламского, гонцы от великого князя владимирского стали прибывать в Новгород чуть не каждый день, но ответа у Александра для них не было.

Оказалось, что Юрий Всеволодович покинул Владимир еще до того, как монголы осадили город. Он с дружиной ушел на Верхнюю Волгу, на Мологу-реку, надеясь там дождаться помощи от своих братьев и племянников Константиновичей.

Гонцы князей метались по всей Руси от Киева до Новгорода и от Смоленска до Углича.

Александр узнал, что другой его дядя, Святослав Всеволодович, тоже собирается выйти со своей дружиной к Мологе, но до последнего ждал вестей от отца.

Известие, полученное в начале января, гласило, что Ярослав Всеволодович с переславльскими полками вышел из Киева. Отец Александра почему-то просил повременить с любыми действиями до своего особого сообщения.

Вскоре все прояснилось. Долгое время Ярослав Всеволодович пытался договориться со старшим братом о месте встречи войск для решающей битвы с монголами. Многое зависело от того, каким путем придется идти Ярославу и куда двинутся основные силы Батыя. После разгрома владимиро-рязанского войска под Коломной, падения Москвы, а затем и Владимира стало ясно: путь возможен только через Смоленск, а оттуда на хорошо укрепленный Торжок. Собственно, встречи у Торжка Ярослав добивался от Юрия с самого начала. Кто-кто, а уж он точно знал, как заставить новгородское вече принять нужное решение. Торжок для Новгорода – зеница ока, родное дитя, кормящее свою мать. В нем у каждого богача с Торговой стороны свое подворье, а вокруг города, на подходах, сторожевые городки-крепости с пограничными гарнизонами.

Однако вечевой сход и в такое страшное время потряс своей непредсказуемостью. То, что противников любой помощи соседям в городе всегда в достатке, Александр и так знал. Он был готов, что на Ярославовом дворе сразу закричат против его отца, «не по-правде севшего в Киеве» и про заговор владимирских князей, «оседлавших Русь». Удивительно было другое: неожиданно много сторонников среди бояр и купцов получил призыв объединяться с ростовскими полками Константиновичей - двоюродных братьев Александра. За это почти единодушно выступили именитые граждане Торговой стороны и Людиного конца, обычно непримиримые спорщики.

- Смотри, Ярославич, - заволновался тогда боярин Федор Данилович, -  раз толстосумы готовы стать под ростовские знамена, знать следом они покличут в князья Василько Константиновича. Ну не его, так его брата - Всеволода.

- Отчего это? – не понял Александр.

Но ответил ему не старый наставник, который только вздохнул, а Гаврила Олексич, стоявший за спиной.

- Оттого, князь, что Батый из шкуры лезет, чтобы твой отец и Юрий Всеволодович не встретились. Ты думаешь, почему монголы сначала на Рязань да на Москву ударили?

- Чтобы отцу путь к Переславлю отрезать?

- Верно. А почему богатеи на сходе так криком надрываются? Не оттого ль, что война с монголами убьет торговлю с Востоком? Вспомни: в последний год гостей из ордынских земель на Торге раза в два прибавилось. Это они к тебе князь, не захаживают, а к посаднику да его боярам на Славну, ой как шастать любят. Вон, Сбыслав тоже со Славны, он подтвердит.

Сбыслав Якунович, ближний боярин из старшей дружины князя, не расслышал, что говорит Гаврила, но наклонил голову, дескать, «я тут».

- А Неревский конец пока выжидает, - пояснил Федор Данилович, словно предваряя вопрос Александра, - потому что их выгода, по большей мере, к западу и к северу от Новгорода. Если старейшины упрутся – не видать Новгороду чудских отрядов. И все выйдет по правде, ведь Бату-хан чужую землю разоряет.

- Что значит чужую?! – вдруг взъярился князь, да так, что все стоящие рядом обернулись,  – Это Переславль тебе чужой?!

Федор Данилович опасливо отодвинулся на пару шагов:

- Для них, князь, чужая…

Старый воевода, как в воду глядел. Неревцы отказались от сбора волостного ополчения и на следующий день к ним примкнули простолюдины Софийской стороны. Дело грозило закончиться большим побоищем.

Пока возглавлявший Совет господ владыка Спиридон думал, призвать на помощь княжескую дружину, чтобы перекрыть подходы к мосту через Волхов или обойтись собственными силами и людьми тысяцкого, прибыл гонец со страшной вестью:

монголы осадили Торжок.

Городские распри были позабыты. На этот раз ударили в колокол на Софии.

Речь шла о защите новгородских земель и о возможных бедствиях, касавшихся каждого.

Все еще помнили страшный голод, постигший Новгород, когда отец Александра захватил Торжок и лишил новгородцев жита.

Порешили спешно выходить.

Времени на полный сбор посадского и волостного ополчения не оставалось. Зима выдалась снежная и теплая, что для пеших бойцов само по себе становилось испытанием. Собранных дровней хватало лишь на половину ратного люда, и пешцы в походе отдыхали в них по очереди.

Войско составили полки новгородских концов, каждый со своим воеводой, небольшой водско-ижорский отряд и конная дружина Александра. Новгородскую рать повел посадник Степан Твердиславич.

Но, к сожалению, а может, как потом не раз думал Александр, и к счастью для Новгорода, оказалось, что воинство не успело на помощь новоторжанам. После долгой и кровопролитной осады Торжок пал. Передовой тумен монголов быстро продвигался на северо-запад, испепеляя деревни и разрушая городки-заставы.

Не дойдя с десяток верст до реки Осуги, у деревньки Чистый Камень, дружинники Александра встретили остатки смешанного отряда, отходившего на Березовец. Всего около двухсот человек ратников-порубежников и чудом уцелевших новоторжан. Последние и рассказали о героическом сопротивлении и поголовном истреблении жителей Торжка.

Рассказ поверг новгородцев в ужас.

«Ярости и жестокости воинов Батыя нет предела, - говорили отступавшие. – За нами идет тумен Субудая, которому хан повелел рубить на куски всех, кого поймают».

Отряд возглавлял богатырского сложения человек по имени Коста.

Сам не маленького роста, Александр заметил, что этот кузнец из Торжка чуть не на голову выше всех дружинников. А среди них низкорослых раз-два и обчелся.

- Отвечай, далеко ли вы от монголов оторвались и сколько за вами пошло? – спросил кузнеца посадник.

Коста устало поднялся с земли, на которой полулежал, отогреваясь у разведенного дружинниками костра, вложил левую руку в перевязь. Окинув хмурым взором своих товарищей, словно раздумывая согласятся они с ним или нет, ответил:

- Монголы так разъярились, что готовы день и ночь гнаться за нами. Торжок Батыю поперек горла встал. Тыщ пять поганых под стенами осталось. Но приказ хана жечь деревни, войско задерживает. Степняки распылились по округе в поисках добычи и бегущих смердов. К тому ж, тех, кто на наш след вышел, мы в лесу у Осуги перебили. Вон лошадей взяли.

Кузнец кивнул в сторону сбившихся в небольшой табун мохнатых и низкорослых степных скакунов.

– Выносливые черти, но с норовом. А далеко ли… Не  знаю. Думаю, к вечеру вся свора здесь будет. Своих побитых найдут, и быстро вместе соберутся. Они в этом горазды.

Александр посмотрел вверх.

- До темноты совсем немного осталось. А, Степан Твердиславич? Что собираешься делать? Назад уходить?

Пока посадник раздумывал, Коста подошел поближе. Конь Ярославича опасливо всхрапнул и попятился.

- Ничего, это он кровь чует, - спокойно сказал богатырь заступившим дорогу гридням. – Мы с ног до головы в крови и конской, и человечьей. Две седмицы меч из рук не выпускали. Князь, - обратился он к Александру, - прошу, прими совет мой: отходить нельзя. Здесь встречать надо. Можно во-о-он там,  у Вороньей горы, за речкой. Отец твой, Ярослав, наверняка бы так поступил.

- А тебе откуда знать? Забыл, кого учишь? – князь еле сдерживался. Но, затем покачал головой и примирительно произнес:

- Ладно, говори, почему так думаешь.

Кузнец решительно кивнул.

- Я, князь, не в один поход с твоим батюшкой хаживал. Прежде скажу, что люди устанут от перехода. Никуда до ночи не придут, а с монголами, как пить дать, встретятся.

На ходу, в чистом поле, боевого порядка не будет. Растянутся ведь полки… А у Вороней горы место, что надо. Ложбина, мимо которой не пройти. А на речке лед слабый…

Александр посмотрел на посадника. Тот задумчиво теребил бороду.

Наконец Степан Твердиславич решился.

- Позовите воевод. Будем совет держать. Он дело говорит. Монголы быстро нас нагонят. Говорят, что этим бестиям и ночь не помеха. Прикажи своей дружине лагерь разбивать.

-  Я думаю, на горе лагерем стать, - сказал Александр, оглянувшись на ближних бояр.

Что скажете, Яков, Олексич, Сбыслав?

- Добро, князь! – за всех ответил Гаврила Олексич. – Костры станем жечь?

- Жечь, - кивнул Александр. – Пусть люди греются, горячее едят. Все равно от врага не утаиться. Пусть видят: мы на своей земле.

Новгородская рать, выставив боевое охранение, расположилась на склонах Вороньей горы. К ночи вся возвышенность покрылась множеством огней. Костров запалили вдвое больше, чем требовалось для согрева войска.

Под утро дозорные донесли, что монголы уже здесь. Их авангард затаился в соседнем лесу, поджидая основные силы. Ближе к полудню на заснеженной равнине показался тумен.

Александр стоял на склоне холма и наблюдал, как множество всадников на бодрых низкорослых лошадках заполняют собой округу. Общая масса стекалась к реке, туда, где быстрое течение не давало затянуться ледяной корке. В этом каменистом месте находился брод. Судя по всему, монголы хорошо знали дорогу. Их кони сходу вошли в холодную воду. Лошадям было по брюхо. Кочевники, как по команде, наклонялись вперед, подобрав ноги, сжав коленями конские бока. Голова тумена быстро переходила на противоположную сторону.

Удивленные новгородцы наблюдали, как множество других воинов, зацепив арканами, поволокли за лошадьми срубленные деревья. Русские не успели и глазом моргнуть, как образовалась переправа, по которой могли перебираться повозки и сани. Вдали замаячили двуцветные узкие знамена монгольских военачальников.

- Пора, князь, а то они скоро все тут будут! – крикнул Яков.

Александр махнул Гавриле Олексичу и дружина медленно тронулась с холма навстречу врагу. В тот же момент двое старших дружинников поскакали в сторону балки, находившейся за Вороньей горой, неподалеку от брода.

Монголы давно заметили княжеских дружинников, расположившихся утром на самом видном месте, на пологом склоне, впереди двух новгородских полков. Лес на Вороньей горе рос редкий. Степняки видели русское воинство, но особого беспокойства не испытывали, продолжая переправляться.

- Ярославич! Они нас не боятся, и мне это не нравится! - обернулся Гаврила.

- Делай, как с посадником договорено, - приказал Александр. – Скинем передовых в реку, а там посмотрим.

В это время, сбоку и в тыл переправляющимся монголам ударили Неревский и Людино-Загородский полки. Пешие новгородцы, укрывавшиеся в балке, дали залп из луков, закинули их за спины и, ощетинившись длинными копьями и рогатинами, дружно побежали на заметавшуюся конницу. Выпущенные стрелы сходу поразили несколько десятков лошадей. Кони попадав, забились в агонии, подминая своих седоков, мешая другим всадникам выравнивать фланг.

Княжеская дружина обрушилась на голову передового отряда, смяла ее и, рубя мечами и боевыми топорами, загнала монголов на речной лед, который во многих местах не выдерживал и проваливался.

Вдруг Александр, наблюдавший, как старшие дружинники во главе с Гаврилой Олексичем,  начинают пробивать себе путь к переправе, сорвался с места и поскакал вниз. Яков Полочанин  и Сбыслав Якунович  устремились за ним.

- Ярославич! Куда?! Не горячись!

- Яков, посмотри туда! Ты – к неревскому воеводе, а Сбыслав – к Гавриле! Трубить отход!

Монголы, не обращая внимания на остававшихся в бою своих воинов, подъезжали и длинными рядами выстраивались вдоль противоположного берега реки, готовясь стрелять из луков. Они собирались накрыть все пространство, где шла сеча.

Услышав сигнал к отходу, рубившие врага княжеские дружинники закинули щиты за спину и стали покидать поле боя. К моменту первого залпа половина их выскочила из зоны обстрела. Остальные угодили под смертоносный град, но, будучи хорошо защищены, поплатились, в основном, лошадьми, в отличие от монголов, валившихся как снопы от стрел соотечественников.

Хуже пришлось пешим новгородцам. Второй прицельный залп накрыл отступающих вместе с противником, нанеся ощутимый урон обоим засадным полкам.

Совершенно отчаянно повели себя новоторжане. Шедшие в бой бок о бок с неревцами, они не пожелали отступить и рубились неистово, не обращая внимания на летящую с неба смерть.

Однако после третьего залпа четвертого не последовало. Всадники опустили луки. Все смотрели на переправу. По ней на русскую сторону на вороном кряжистом коне скакал здоровенный свирепый воин в отливающих серебром восточных доспехах. За ним следовал оруженосец с бунчуком тысячи. Монгольский витязь направлялся прямиком к месту, где среди наваленных трупов возвышался богатырь Коста.

До лучного обстрела кузнец из Торжка бился пешим. Увидев поединщика, он отбросил в сторону щит, который взял у убитого, чтобы прикрываться от стрел, и вновь повесил левую руку на окровавленную перевязь. Утыканный стрелами щит весил немало. Раненая рука нуждалась в отдыхе.

Коста стоял и хмуро смотрел, как слуга багатура втыкает в землю двухвостый бунчук, а его огромный господин, остановившись на свободном от человеческих тел пространстве, поднимает коня на дыбы. Разгоряченный конь храпел и раздувал ноздри, напоминая дракона с фрески про святого Георгия.

- Кузнец! Тавруй-багатур искал тебя! Ты убить его лучших воинов! – крикнул оруженосец-толмач, переводя медвежий рык своего хозяина.

Кузнец ничего не ответил, только покосился на брошенный щит, раздумывая, поднять его или нет. Потом устало воткнул меч в землю, уперся здоровой рукой в бок, поднял глаза на врага.

Монгол, захрипев от злобы, ударил в конские бока пятками, направляя вороного на обидчика. Тяжелая сабля со свистом завертелась над украшавшем шлем волчьим хвостом. Всем на мгновенье показалось, что Коста, увидев бесполезность борьбы с грозным, полным неистовой силы всадником, решил покориться и подставить голову под разящий булат.

Новоторжане горестно закричали.

Но вдруг, когда ноздри монгольского коня почти поравнялась с головой русича, тот резко отступил вправо и нанес быстрый тяжелый удар кулаком по конской морде.

Конь, мотнув шеей, стал заваливаться влево, не дав всаднику достать противника саблей.

В этот миг Коста, выхватив засапожник, вонзил его коню в брюхо. От толчка плечом вороной рухнул, придавив хозяина, которому кузнец, попросту, перерезал горло.

Слуга, увидев ужасный конец господина, бросился бежать к переправе, но стрела ижорского охотника достала его, уронив лицом в истоптанный, окровавленный снег. Монгольские же воины, на удивление, не стали вновь вскидывать луки, получив приказ к отходу.

Глава 5.

Слабый весенний лед и монгольские стрелы навсегда засели в памяти Александра. А еще он хорошо помнил, как тогда, после первого столкновения с кочевниками у Чистого Камня, сидя у очага в какой-то избе, пытался объяснить воеводам, что военный успех нужно развивать, что потеря времени в преследовании врага может стать причиной будущих поражений. Все, как в наставлениях Великого Искандера.

Но степенные новгородцы только хмуро похлебывали жидкую ушицу и ждали прихода посадника. Когда же дверь из сеней отворилась и внутрь, сопя, протиснулся, красный от морозца и медовухи Степан Твердиславич, все оживились. В лицах читалась надежда на  долгожданную весть.

- А с чего ты, Ярославич, взял, что монголы от нас убегают? – спросил посадник, уловивший обрывок разговора. - Я вот мыслю: они силы не хотят на нас тратить. Ты думаешь, что Субудай испугался и со своим туменом обратно возвратится? А может, он на Новгород пошел, только другой дорогой?

Воеводы встревожились и посыпали вопросами: «Что?» да «Почему так?». Посадник хитро посматривал на всех масляными глазами, выжидая.

В это время вошел Гаврила Олексич, снял шелом, поклонился, но обратился только к Александру:

- Княже, ижорские охотники двух монголов привели. Посланы с письмом к посаднику новгородскому.

Посадник изменился в лице.

- Черт бы вас всех подрал! А я что говорю?! Вожане двух степняков поймали. Мои люди уже про все у них допытались.

- Окстись, Степан Твердиславич, - прищурился Гаврила, - Неужто ты думаешь, что я ижору от води не отличу?

 Александр нетерпеливо вскочил, обжег взглядом посадника.

- Олексич, где они? Пошли.

После оказалось, что бояре со Славны, еще задолго до созыва Большого вече и выхода ополчения на Торжок, снарядили в ставку Бату-хана двух сумеркендских купцов, имевших право торговли на ордынских землях. Посланцев снабдили дарами и обязали передать просьбу от торговых и житных людей Новгорода и Любека «не разорять новгородские земли и разрешить торговать в Орде». Хан сначала был милостив, но, узнав о том, что владимирский князь Юрий и его родственники собирают войско, приказал сжечь Торжок. Остальное он отдал в руки Субудая, напомнив, однако, чтобы тот не забывал об интересах улуса Джучи.

Субудай знал, что новгородское ополчение возглавляет посадник и что с ним небольшая дружина мальчишки-князя, зависимого от воли вечевого схода и от наказов отца, алчущего великокняжеского стола.

Теперь, когда Ярославу отрезан путь на Переславль, он наверняка станет сговорчивей. А кто бы не стал сговорчивей, появись у него повод не поспеть на свою последнюю битву и заполучить владимирское княжение? Можно конечно, начать охоту на мальчишку, но это уже в крайнем случае, если его воинственный и хитрый отец откажется принять покровительство хана.

Мудрый Субудай-багатур понимал, что неразоренный Новгород, платящий дань за свои караваны, это лучше, чем громкая, но тяжкая победа и пепелище среди болотистых лесов. Новгород – это славянское золото, а еще это и Любек, и Готланд… И Бату-хан, поостыв, захочет также думать. А потому, чисто из воинского любопытства, испытав силу и решимость новгородцев, предводитель тьмы двинулся на север, каждые три часа отсылая гонцов с предложением о переговорах. «Там, где мой авангард встретишь, посадник, там и земля твоя может начаться. Поспеши, ее остается все меньше».

Расчет был прост. Монголы передвигались быстрее. Их боевые кони неутомимо несли тумен к новой поживе – селигерским городкам Березовец, Жабачев, Столбный, а далее, мимо озера Велье на Яжелбицкий путь, ведущий к Ильмень-озеру. К тому же опытный полководец тянул время, ожидая новостей о переговорах хана с Ярославом.

В результате, новгородцам не оставалось ничего, кроме как составить отряд из лучших всадников во главе с посадником и князем и пуститься наперегонки с врагом по лесным зимникам и речному льду.

Скакать приходилось до помутнения в глазах и боли в суставах, гробя преданных лошадей, а на редких вьюжистых привалах обессилено валиться на колкий наст, моля о защите святых угодников. Угодники не остались глухи. Однако заступить путь монгольскому авангарду удалось только на реке Полометь у Игнач-Креста.

Раньше в этих местах находилась путевая застава. Но теперь только покосившаяся часовенка у родничка встречала путников. Над ней, разбредясь по крутым проплешинам взгорья, шумели вековые ели.

Александр и неусыпно берегущий князя ловчий Яков подъехали к часовне поглядеть: не замерз ли ключик, издавна слывший чудесным.

Искрящаяся струйка воды сочилась по черепичному обросшему ледком желобу, прямо из-под корней старой березы. Источник накрывало что-то похожее на собачью будку, а внутри лежал резной деревянный ковшик.

Александр повертел его в руках:

- Все тут ветхое, а ковшик-то новый.

- Молится кто-то, бережет дар подземный, - ответил Яков.

- Дар? Что за дар?

- Место здесь доброе, сказывали, только не помню, кто. Разные ключи от разного лечат, но всяк, говорят, дух питает.

- Ха! Яков, брось. Я давно в сказки не верю…

- А ты попробуй, княжич!

Александр резко обернулся. Брови его возмущенно взлетели, а рука тронула навершие меча.

- Княжич?!  

Но ловчий и сам удивился. Рядом с ними неизвестно откуда возник древний старик, в заплатанном рубище, без шапки. Кожа на его морщинистом обветренном лице напоминала пергамент, но синие, как васильки, глаза, горели молодым, дерзким огнем. Когда князь встретился с незнакомцем взглядом, виски и спину тронул колкий холодок.

- Дед, ты откуда такой взялся? – сам не зная почему, улыбнулся Александр. – И зачем ты меня княжичем речешь? Я князь в Новом городе.

- Взялся откуда и все, - спокойно ответил старик. - Не журись, но для меня ты еще княжич. Лет мне очень много и знаю я то, чего ни ты, ни бояре твои знать не могут.

- Бояре? Интересно, так что же ты знаешь?

- А то, что земля князя выбирает, а не князь землю.

Тут возмутился Яков:

- Чушь плетешь! А ну, отыдь от князя!

- Нет, - простер руку Александр. - Пусть говорит!

- Водицы испей, - спокойно попросил старец, - а ковшик, возьми себе. Я новый вырежу.

Вода, такая холодная, что заныли зубы, на удивление, с каждым глотком давала телу тепло. Вытерев рукавом губы и подбородок, Александр вздохнул всей грудью.

- Ох, хороша… Так кто же ты, дедушка?

- Отшельник. Вон там моя землянка, - сухая рука указала на высокий холм, - где крест каменный, - Там живу, там и богу за вас молюсь.

- Но я тебя не знаю…

- Чтобы молиться, нет нужды знакомиться. А без божьей помощи не сдюжить тому, в ком  земля русская ищет заступника. Вот найдет ли… Но теперь, - старик указал на юг, - идите. Вороги близко. Ежели гордость свою в кулак зажмете, в Новгороде саранче не бывать. Нынче это главное.

Толковать странные речи времени не было. Александр заметил, что к ним скачет боярин Гаврила.

- Князь! Монголы за рекой! Посадник говорит: «здесь встречать будем». Думаю, растянуть отряд вдоль излучины. Вы с посадником и гриднями позади, на холмах, а мы с Яшей впереди. Как, а?

- Добро, - согласился Александр, - семь бед - один ответ. Если монгольская знать пожалует, пусть посадник с ними торгуется, а мы поглядим...

Несколько степняков выскочили к берегу Поломети и, увидев выстроившийся отряд, посвистев и попускав стрелы, рванули обратно. Вскоре с ними появился командир отряда разведчиков и принялся из-под руки рассматривать склоны холмов. Вскоре и он ускакал.

Ждать пришлось невыносимо долго. Мартовский, но еще по-зимнему колючий день, потихоньку затухал, проливая порции рыжего солнца в заснеженную долину.

Наконец, в поле показались важные всадники.

Охрана Субудай-багатура не превышала и пятидесяти нукеров. Для военачальника такого ранга, этого было, пожалуй, маловато. Пожилой, слепой на один глаз предводитель тьмы, своим облачением несколько отличался от других высокопоставленных сопровождающих, держась подчеркнуто небрежно, будто выехал на соколиную охоту в родовом стане. Короткий, отливающий серебром, панцирь под меховым халатом да отороченный белым песцом синий колпак, вместо боевого шлема, подчеркивали его убежденность в безграничной власти одного только грозного имени. Пятихвостый бунчук «покорителя двадцати народов», в последнее время редко влезавшего на коня, мерно покачивался в руке знаменосца в такт лошадиному шагу.

Подъехав к берегу реки, Субудай остановился и с любопытством стал разглядывать открывшуюся картину. Его внимательный глаз блуждал от холмов к новгородцам, задерживался на их лошадях и вооружении и вновь возвращался к соснам, у которых трепетал алый стяг переславских князей, виднелись одетые в железо воины.

- Иди и спроси этих собак, - приказал толмачу непобедимый наставник Бату-хана, - тех ли я вижу перед собой и почему у них в тылу знак Ярослава?

Слуга-кипчак, обреченно оглянувшись на окружавших его нукеров, поклонился и отправился пересекать реку. Лед на Поломете еще держался, но уже начинал «приседать» под весом легковооруженного всадника. Дальнейшие переговоры происходили так: Субудай говорил, другой слуга кричал, толмач переводил. Затем толмач кричал, слуга прислушивался и бежал к господину.

Когда предводитель монгольского войска потребовал «новгородского мурзу»,

Боярин Гаврила подал знак и с холма с двадцатью гриднями спустился Степан Твердиславич, всячески стараясь держать степенный вид.

Александр остался стоять под сосной в полном одиночестве, если не считать знаменосца – совсем еще мальчишку, которого Гаврила приволок откуда-то с Торговой стороны перед самым походом. Паренек возбужденно вставал на цыпочки и вытягивал шею, стараясь углядеть за происходящим внизу. Древка знамени, воткнутого в землю, он не отпускал.

- Не бойся, Раймир. Так ведь тебя зовут? – ободрил его князь. – Сейчас еще наши подойдут.

Мальчишка округлил карие, с небольшим раскосом, глаза.

- Откуда? Ведь больше нет никого… Ты что, князь, кудесник? – но тут же спохватился: - Ой, прости Ратмира! Прости за глупый язык!

Но Александр в его сторону уже не смотрел. Переговоры у реки, по всей видимости, не задались: к холму скакал ловчий Яков.

- Князь, посадник торгуется за провозные пошлины, за дань с волоков, но темник требует откуп с каждого двора на посаде. А не то, говорит, пойду на Новгород и спалю. Вместе с Ладогой. Еще говорит, что за ними с Мологи идет тумен другого темника - Бурундая.

- А знамя наше этому волку, как?

- Не нравится, князь. Так и зыркает своим жабьим оком, то на Гаврилу, то на взгорок.

Сзади заскрипел снег, затрещали сухие еловые ветви. Полтора десятка всадников, незаметно отколовшись от отряда, по заросшей соснячком балочке поднялись обратно на холм.

- Ну что, князь, еще постоим или вниз едем? – спросил Яков.

- Едем! – решился Александр. Для дела можно и скоморохами побыть. А ты… Ратмир, - оборотился он к пареньку, - смотри в оба. Как махну рукой, опускай стяг и дуй лесом…

Именитые монголы из Субудаевой свиты возбужденно зацокали языками, наблюдая, как семнадцатилетний князь, в окружении пятнадцати дружинников, спускается с холма. Александр сидел в седле ладно, легко управляя стройным, серым в яблоках конем.

Съехав, он припустил своего Орлика галопом и, подскакав к месту, где стоял Гаврила, лихо осадил жеребца, взметнув брызги рыхлого снега.

Лицо Субудая тронула усмешка.

- Мальчишка!

- Хорош, хорош! И конь хорош! – закивали военачальники.

Кипчак-толмач, получив знак, выкрикнул.

- Грозный Субудай-багатур, покоритель двадцати народов хочет говорить с тобой, сын храброго князя Ярослава!

Уже сам тон обращения привел новгородскую сторону в замешательство. Посадник и его приближенные встреченные требованиями покорности и дани, запереглядывались.

Александр насторожился. Такое приветствие от того, кто пришел тебя раздавить, а все, что у тебя есть ценного,

 забрать, таило подвох. Мысль об отце, от которого давно не было вестей, растревожила и без того часто бьющееся сердце. Огромного усилия стоило подавить этот душевный трепет. Нужно было отвечать. Но, что?

- Спасибо за доброе слово о моем отце, Субудай-багатур, - Александр наклонил голову, приложив ладонь к груди.

 Ему вдруг, очень кстати, вспомнилось отцовское назидание, обращенное однажды к брату Федору: «Пусть больше говорит тот, кто от тебя чего-то хочет. Легче будет при своем остаться».

- Молодой князь, я остановил тумен у этой реки потому, что держу слово, - продолжал предводитель монголов. Думаю, вы опередили мой йазак (дозор) оттого, что воины озерных хорганов (укрепленных городков) не захотели сдаваться. И правильно сделали. После того, как твой багатур убил нашего Тавруя-багатура, головы пленных все равно бы украсили копья моих оролуков (витязей). Но новгородский мурза не понимает, что со мной - сэнгуном (полководец) великого Бату-хана нельзя иметь торг. Можно только выбирать: уцелеть Новгороду или нет, стать данником небесного улуса Джучи или превратиться в пепел. Твой отец больше не враг нам. Вот гонец. Видишь: мои нукеры не тронули его.

Телохранители расступились и вперед выехал русич в полном вооружении.

- Князь, это ж Микула Кушак, из гриденей твоего отца! – узнал Гаврила Олексич. – Эй, Микула, ты живой там?

- Кажись, жив!- откликнулся гонец.

Один из сопровождавших Субудая военачальников погрозил плетью:

- Молчи, урус! Кидай скоро!

Микула поднял лук и выстрелил. Стрела, с примотанным к ней свитком, упала к ногам Гаврилиного коня.

Послание отца обескуражило и огорчило Александра. Все душевные силы и так были на пределе, а тут… Хорошо, что он не стал читать пергамент вслух. Голова слегка закружилась, как в детстве. Александр прикрыл глаза, чувствуя, как кровь бросилась в лицо, отвел руку с письмом в сторону, немного перевел дух и снова поднес свиток к глазам.

В послании, с оттиском отцовской печати, говорилось, что Ярослав Всеволодович собирается идти в разоренный Владимир, отказавшись от Киевского стола, и сесть там, с ведома Бату-хана, на великое княжение. Он писал, что выбор у него невелик и что придти на помощь к своему упрямому брату Юрию он все равно не сможет, так как монголы, взяв Рязань, Владимир, Москву и Коломну, перерезали все пути. Ярослав Всеволодович утверждал, что откажись он от переговоров, посланники хана быстро найдут способ сделать предложение племянникам Константиновичам, а у тех, как говорится, с посадником и его шайкой «ряд да лад». Отец просил сына не удивляться и не судить его, а сделать так, как он велит, то бишь, не торговаться с монголами, а пообещать им все, лишь бы не ходили на Новгород. Остальное - дело времени.

К концу прочитанного Александр вновь обрел душевную твердость. Он отдал свиток Олексичу и, не обращая внимание на близость толмача, крикнул:

- Новгород заплатит дань! Но мне нужен мой гонец!

- Услышав это, Субудай молча показал пальцем на холм за спинами русских всадников.

Александр кивнул, подал условный сигнал и стяг переяславской дружины растаял среди сосен.

На следующий день тумен Субудая повернул обратно.

Сказать, что Степан Твердиславич был разгневан произошедшим у Игнач Креста, мало. Весь обратный путь новгородский посадник мрачно позыркивал на дружинников Александра, а самого молодого князя удостоил словом лишь однажды, когда еще, не придя до конца в себя, истошным голосом поносил все, что касалось Ярослава Всеволодовича.

- Он предал нас! Отдал собакам на съедение! Твой отец кровосос и иуда, и его, и весь ваш род проклянут! О! Жаль, не знает князь Юрий, что его жизнь – разменная монета у брата!

Дважды дружинники Александра и ратники новгородского ополчения хватались за мечи. Только благодаря хладнокровию княжьих бояр Гаврилы, Сбыславу и Якову не пролилась братская кровь.

Тогда посаднику Гаврилой Олексичем было брошено:

- Кто предатель, в том дома разберемся. Пусть вече решит. А мне ответь, почему ты еще жив? Может благодаря князю Ярославу?

Посадник насупился и замолчал.

Но по возвращению ополчения в Новгород, вече, ни малого, ни большого, так и не случилось. Узнав о разгроме на реке Сить объединенных русских полков и гибели великого князя владимирского Юрия Всеволодовича «со товарищи», боярство «Великого Хольмгарда» на время притихло.

Здесь читайте:

Литература по истории Древней Руси.

Житие Александа Невского (документ)

Соловьев С.М. История России с древнейших времен. том 3 гл. 3 - От Батыева нашествия до борьбы между сыновьями Александра Невского (1240-1276)

Костомаров Н.И. Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей. том 1 гл. 8 - Князь Александ Ярославич Невский

Послание папы Иннокентия IV князю Александру Ярославичу (документ, 23.01.1248)

Послание папы Иннокентия IV князю Александру Ярославичу (документ, 15.11.1248)

Вы можете высказать свое суждение об этом материале в
ФОРУМЕ ХРОНОСа

РУССКИЙ ЛИТЕРАТУРНЫЙ ЖУРНАЛ