Содержание

Ежемесячный литературно-художественный журнал

Основан в январе 1931 года

Воронеж - 2003

ПРОЗА

Владимир СЕЛИВЕРСТОВ

«И В СЕРДЦЕ ВСЕХ СТРАСТЕЙ ВОЛНЕНЬЕ…»

     Лошади, запряженные цугом, чвакали копытами по напитанному водою снегу. Медь полозьев порскала в стороны зернистый лед червонного золота. Яркое солнце после поземистой тяжелой метели слепило глаза.

   Ослепительный снег в конечный раз перед растаянием забелил серый, лежалый. В санной карете кисло воняло мокрым сукном. Сытые вороные роняли навоз. Голодное воронье с карканьем носилось вокруг, довольствуясь овсом, однажды уже съеденным.

   Проплыли мимо Ряжск, Раненбург. Приблизились к Козлову, миновав границы наместничества. Действительный статский советник Гавриил Романович Державин, бывший Олонецкий, нынешний Тамбовский правитель, оправданный и обласканный императрицей, въезжал в свои обширные владения.

   Высочайший Указ состоялся еще 15 декабря минулого года. Да все недосуг было. То дворцовые кулисы, то домашние хлопоты, отпуск в двадцать четыре дня губернаторский – так до весны и дотянулось. Раздумья дорожные – занятие приятное, а главное – времяпроводительное, скуку скрадывающее.

   Но и удовольствия в меру хороши – виноград и тот оскомину набивает. …Бездельный недельный путь из Москвы надоел. Хотелось покою, а главное недвижности, чтоб не плыли бесконечно нескончаемые белые равнины. Ехал без охранения, хоть и предостерегали: в Рязани, на московском тракте озоруют людишки лихие, - да только где их теперь нет в России немеряной?

   Облезлые верстовые столбы покосились, а иные, судя по долгой пустой проездке, и вовсе сгинули. Услышался нагонный конский топот. Державин высунулся – пятеро верховых настигали возок. Притянул к себе резную дубовую шкатулку с двумя снаряженными трехствольными ручными штуцерами – подарком петрозаводских оружейников. Серебряная насечка на курках матово блеснула. Семнадцатый калибр – дерево в полобхвата на десять сажен сквозит.

   Пахнуло лошадиным потом и гнилой овчиной. Свет застился рожей с веселыми глазами, заросшей огненной проволокой. Рядом кололо глаз острие дротика. Рыжий злодей незлобно дыхнул свежей сивухой с чесноком.

   - Здравия желаем, ваше превосходительство! С приездом, господин управитель! – Увидав, что седок схватился за пистолет, упредил:

   -  Да ты, Гаврило Романыч, не дергайся – я с добром. Аль забыл, как Емельку имали? С Малыковки я, подлазчик твойский! По си поры получервонец тот помню. Коня справил и на деток с женкой еще хватило.

   - Потап! Драгуны! Бечь надоть! Кончай лясы точить!

   - Ну, прощай, да не стращай! Гаврило Романыч. За прошлую вину-то и бог не судит! Понадоблюсь – дай знать в Хоботок любому. Спроси Потапа Рыжего. Меня там каждая собака на нюх знает.

   Гультяи приударили короткими пиками низкорослых с мохнатыми копытами коней и подались целиком к чернеющему лесу. Спереди, почуяв неладное, крупным наметом скакал наряд драгун – яркие, красно-черные пятна на снегу. До Тамбова оставалось верст пятьдесят с гаком.

   Нежеланная встреча унесла сожаление и грусть о принедужевшей, а потому оставшейся в Рязани Екатерине Яковлевне и погрузила в воспоминания. Забытый Потап вернул его не чертову дюжину лет назад.

   Убитая за сотни лет до каменной тверди площадь большого дворцового села Малыковки полнилась народом. Мужики выбирали «верховодов».

   Выпихивали на обман из толпы самых замухрышечных и никчемушных. Знали – приведись чего – с них спрос, им первый кнут, потому и слали в выборные последних из любых. Державин разгадал хитрованцев и цепко выискивал настоящих главарей. Вон на того, посередине, с бородой кирпичом оглядываются, а он молчкма то кивнет, то отнекнется.

   Поманул рукой:

   - Ну-ка, красный, подойди-ка.

   Расступились, пропуская рослого детинушку в холщеной, без опояски, до колен рубахе.

   - Чем бороду красил?

   - Не краской, не замазкой! По солнышку лежал, кверху бороду держал, - хохот покрыл тишину.

   - Вот ты и будешь начальным. Сбежишь – пятерых повешу. Переметнешься к Емельке – десяток.

   Смертная угроза разулыбила рыжего.

   - Лады, отгадаешь загадку – служить буду не верой, но правдой.

   - Давай, говори.

   - Что зарежет без ножа и убьет без топора, ниже бога и выше царя?

   Державин думал недолго:

   - Смерть!

   - Ишь ты, верно!

   Глядя в унылые, с хитринкою, неожиданно синие на красной харе глаза ухаря, гадал: «Отслужит по приказу или перекинется к мятежникам?»

   Покачиваясь на снежных буграх и на волнах памяти, он пристально всматривался с высоты нынешних сорока трех лет в себя тогдашнего, тридцатилетнего поручика лейб-гвардии Преображенского полка – ретивого сыщика и поимщика Пугачева.

   Случись возмущение нынче, рвения такого не применил бы. Человек с годами мудрее становится, а значит добрее. А главное – не брал бы на душу жизни людские, не вешал бы на осинах и глаголях почем зря мужиков.

   Не такие уж и злокозненные мятежники – любой крепостной раб свободой бредит.

   Обшаривая юркой мыслью пройденный путь, оценивал себя осудительно… Прошедшего не воротишь, хоть и вспоминается оно не как было, а как нынче хочется. Суд памяти смягчает, оправдывает самого себя, а иначе больно тяжко, а иногда и невыносимо с таким грузом жить-то.

   Да… земную жизнь пройдя до середины, оказался в сумрачном лесу… Заплутал в чащобе собственной совести. Нынешнему генералу тогдашнего поручика «во фрунт» легко поставить – как прикажет, так и станет. Только себе в угоду получается, что прожил две жизни – одну настоящую, ушедшую, упущенную и вторую – исправленную, подкрашенную да подчищенную.

   Не минует Державина чаша сия – на склоне лет напишет он «Записки» свои более чтоб оправдаться, отчитаться перед «самыми грозными судиями» - потомками. Современники-то уж по большинству лежать будут под могильными плитами, а мертвые, известно, сраму не имут, но и судить не могут.

   Сквозь частокол самооценок и жизненных фактов встает личность, гонимая не столько властителями, сколько самим собой. Травимая собственным неспокоем, влекомая в безрассудные столкновения и споры беспредельным  ч е с т н о л ю б и е м  и состраданием к людям.

   Но от себя дальше себя не убежишь. В каждом из нас и прокурор, и адвокат прячется. И судья, и преступник.

                                               «И ВЛАСТЬ ТОГДА МОЯ ВЫСОКА

                               КОЛЬ Я ВЛАСТИ НЕ ИЩУ!»

   Армейская служба складывалась неудачно. А иначе и быть не могло – куда уж тягаться захудалому дворянину с Галицыными да Гагариными. В Преображенском полку куда ни плюнь – графа или князя заденешь. На жалованье никто не живет, хоть и в дважды большее, нежели в иных, напольных войсках. В гвардии капитан – в пехоте полуполковник.

   Первый офицерский чин давался ему тяжкотно и долготно. Производства добивался с упорством маниакальным, как впрочем и всего остального в жизни. В девятнадцать лет – мушкатер рядовой. Обойденный много раз унтерофицерством, обозленный, отчаявшись, бросился с челобитной к самому Алексею Орлову и вскоре получил капрала.

   Но застрял и в нем. Написал он по недоумению амурную неуклюжую эпиграмму на полкового секретаря – нашел на кого! Тот в отместку и вымарывал его из списков два с половиной года. Лишь после сменения недруга, в сентябре 1766 года поднялся до фурьера, а еще через год до каптенармуса.

   В 1771 году перевели его в шестнадцатую роту фельдфебелем. Лямку тянул ревностно и отличительно, в надежде на производство, но хоть плачь и удавись, обстоятельства препятствовали ему. Объявился новый враг – полковой адъютант Желтухин, пожелавший протащить в офицеры своего брата. Принялся он всячески придираться и притеснять Державина.

   А полковой командир по его наущению и вовсе надумал выпихнуть из гвардии. Но и у унижения есть пределы, а худо сменяется добром. Офицерское собрание грудью стало на сторону обойденного и решило кроме него не аттестовать никого.

   11 января 1772 года, на двадцать девятом году от роду получил он первый офицерский чин – гвардейского прапорщика! Преображенский полк на всю жизнь оставил в душе клеймо бедности. Жизнь-то гореносная со страданий и бед зачиналась! В одиннадцать лет отца лишился умершего от чахотки, приключившейся после коня, в грудь копытнувшего. Семья очутилась в нищете ужасающей! Долг родителя в пятнадцать рублей и тот неоплатным оказался.

   Имение приносило одни убытки. Ни денег, ни покровителей…

   Мыслью снова метнулся на деревенский майдан. Малыковка издавна почиталась средоточием раскольничьих поселений и настроений. Пугачева старообрядцы знавали и ранее. Внимали со вниманием его речам возмутительным. Схоранивали частенько от властей. В декабре 1772 года выдал казака крестьянин Трофим Герасимов – знакомец Серебрякова и Максимова – доверенных лиц державинских.

   Но летом Пугачев по недогляду стражи, хитростью бежал из кандального острога. Одному беда – другому радость. Когда до столицы дошли вести об огромных толпах мятежных, Екатерина взволновалась в тревоге, а Павел злорадствовал.

   Державин давно уверился убедительно – в гвардии ему выше ходу нету!

   Куда уж со свиным рылом в калашный ряд! Рост высок да карман пуст! Не по разряду службу выбрал. Блеск, богатство, знатность предпочтительнее, нежели скромные достоинства и ревностность в службе! Все чаще пребывал Державин в черной меланхолии.

   Прослышал он, что кроме командования войсками, посланными против Пугачева, поручила императрица генералу Бибикову Александру Ильичу дознавательство и следствие о сообщниках и приспешниках самозванца.

   Державин заметался. Протест против собственной малости и незаметности, горевший в душе, выплеснулся наружу – в действие. Поставил он себе непременно получить место в следственной комиссии. К Бибикову – ни подлаза, ни подкопа. Но из страха, говорят, смелость и родится. Решительно, безо всякой протекции и рекомендации, что в те времена было не принято, явился он к главнокомандующему. Видать, опыт удачный с визитом наглым к графу Орлову не забылся.

   - Ваше высокопревосходительство! Места действия бунтовщиков мне известны доподлинно. Сам я уроженец Казани. Живал в Оренбурге. Дозвольте на деле доказать преданность престолу и отечеству, разрешите перепроситься из полка в комиссию?

   - Желание, голубчик, похвальное. Только взял я уже гвардейцев, с кем прежде знавался. Праздных мест нет. А посему не смею задерживать, господин прапорщик.

   Однако проситель не уходил, продолжая что-то рассказывать о себе. Нахальный настырщик озадачил генерала.

   - Хвалю! Нахрапом и города берут, не то что меня старика. Ничего обещать не могу. Погоди чуток. Да оставь адъютанту, где тебя искать в случае чего.

                                           «ЧЕЙ ТРУП, КАК НА РАСПУТЬЕ МГЛА

                           ЛЕЖИТ НА ТЕМНОМ ЛОНЕ НОЩИ?»

   Ввечеру того же дня Державин, к крайнему своему столбняку, прочитывал приказ по полку о высочайшем повелении отбыть для дальнейшей службы к Бибикову.

   Прибыв в секретную комиссию, он тут же получил указку быть готовым к отъезду в любой час. Расставался с однополчанами – Волконскими, Нащекиными и Долгорукими без сожаления. Силиться с ними в чинах – все равно, что свинью перепердеть.

   Всю юго-восточную часть империи захлестнули разор, разграбление, убийства смертные без числа. К русским примкнули десятки тысяч башкир, калмыков, киргизов, чувашей. Внутренняя война началась 17 сентября 1773 года с манифеста «воскресшего» царя.

   Петр Третий жаловал народ «рякою с вершины до устья и землею и травами и денежным жалованьем и свинцом и порохом и хлебным провиантом»… И народ, обманутый без числа, жаждущий новых обманов и обманщиков, пошел за ним, поверил. Народ российский всегда в обмане жил, за правду помирая.

   Ссовокупилась сила немалая. Приспел отряд башкир под водительством Кинзи Арсанова. Марийцы во главе с Мендеем. Калмыки под бунчуком Федора Дербетова. В ноябре подошла вторая башкирская подмога под рукою Салавата Юлаева – деятельного двадцатилетнего героя – поэта. К весне 1774 года воинство перевалило за сто тысяч.

   Тронодержательница всероссийская так потерялась, что забыв себя как женщину, позабросила всех своих фаворитов. Великая Смута убила в ней на время Великую любовницу. Не до амуров, коль воры в дом ломятся. Заедино с императрицей и Державин по доброй воле пресекся фаворитничать с госпожой Удоловой – хороших нравов, чистоплотной вдовой. Она считала, что поддерживала с ним взаимную любовную связь последние года два, а он думал, что состоял при ней на правах «приживала» в «маленьких деревянных покойчиках» на Литейной, «хотя и бедно, но однако порядочно устраняясь от всякого развратного сообщества».

   Скоро по строго секретному приказу генерала Бибикова отбыл он в Казань.

*   *   *

  Всякая служба вершилась им с тщанием и радением. Перед самым выездом, удалось ему раскрыть заговор во Владимирском гренадерском полку. Влезши в шкуру дознавателя, не пропустил он мимо ушей разговора дворового человека Удоловой. По языку его гренадеры, на Пугачева направляющиеся, у постоялого двора сговаривались «положить ружья перед тем царем, который, как слышно, появился в низовых краях, кто бы он таков не был».

   Стало им зло на то, что вызванные на свадебные торжества великого князя, бьют они на Неве сваи для Дворцовой набережной. Не только деньгами, а и чаркой вина обнесли. Державин, получив сведения «весь кипел». Бросился к Бибикову – то отмахнулся:

   - Вздор, чушь!

   Но не на таковского напал!

   Привезенный дворовой все подтвердил. Добился допроса полкового командира – усатого, с богатырским животом, таракана – полковника, который сам доискался и открыл заговорщиков. Закопершик – сержант Филипп Мухин сеял панику и слухи:

   - Государыня уже трусит. То в Раненбом, то туда, то суда, а графов Орловых и дух уж не помянется!

   Пятерых арестовали. Над другими учинили строгий надзор. Удовлетворенный своим первым следственным делом, с легкой душой и налегке, в нагольном полушубке, купленном за три рубля, по ноябрьской слякотности, где конный по пешему, где пеший по грязи, двинулся он в соответствии с предписанием в Казань.

   На войне как на войне! Ссовокупил он в одном лице розыскника, следователя, обвинителя, судью и палача. Соглядатаи и выглядчики работали на него за страх – хватал в заложники детей и женок. За совесть – убеждал, убаивал, увещевал в противозаконстве власти самочинной. За плату – ему выделялись Бибиковым на эти цели большие деньги… Достоверно известно о двух таких ассигнованиях – 1000 и 400 рублей. Не брезговал шантажом и обманом.

   Повстанцы, стремясь избежать неизбежной кары, добывали нужные сведения.

   Комиссия не несла ответственности за военно-оперативную часть. Обязана была собирать сведения о моральном духе солдат и офицеров, включая высших начальников. Подчинялась и отчитывалась сия Малая Тайная канцелярия только императрице. Честнейший русский солдат Бибиков старался отпихнуться от комиссии, но вынужден был терпеть, понуждаемый высочайшим принуждением.

   Положение Державина – гвардейского, но не боевого офицера, а более соглядатая, подсмотрщика, - сразу же поставило его на особую ногу. Гражданские власти, командиры воинских команд и даже генералы относились к нему с опасливой предупредительностью.

   Предупредить, подольститься – оно легче, нежели потом потеть и преть из-за рапорта этого длинногавого царского дознатчика. В одночасье превратился он в сыщика, выявителя врагов явных и тайных, деятельных и затаившихся. Екатерина, лично назначившая членов комиссии, в эти дни впервые узнала о существовании Державина.

   Прибыв на три дня заранее Бибикова, Державин, не в пример своим новым сослуживцам по комиссии, предавшимся без надзора пьяным кутежам, дебоширствам и прочим безобразиям, поселился в материнском доме и принялся усердно опрашивать своих крепостных, ездивших по оренбургским степям, о местонахождении бунтовщиков, «о движении неприятельском и о колебании народном». Не до пьянства ему было – слишком много поставлено на карту – гвардия, карьера, честь.

   Бибикова он встретил, владея положением доподлинно. Произошла несуразная и несообразная сцена. Совершенно необстрелянный, не бывший ни единожды в боевом употреблении младший офицер без обиняков и зазрения скромности указует заслуженному во многих баталиях, видному полководцу и полному генералу.

   - Ваше высокопревосходительство! Непременно и скоротечно надобно делать какие-нибудь движения! Положение аховое! Бездействие правительства крайне опасно!

   Главнокомандующий как бы оправдывается:

   - Ведомо мне об том, да что же делать? Войска-то на походном марше, в ста верстах!

   Бибиков опамятывается, сердится, хмурится, но быстро входит в равновесие. Черт знает этого выскочку – может и за ним приглядывать приставлен?

   - Надобно действовать, - твердит твердо Державин.

   Злость собственного бессилия переносится на настырщика?

   - Пошел бы-ка ты, поручик, вон. Без тебя тошно!

   На следующий день гонористому гвардейцу с замашками обер-прокурора Сенатского вручили в канцелярии комиссионной два конверта жесткой желтой китайской бумаги, обильно уляпанных кровавым сургучом.

   Негласная посылка была настолько тайной, что главнокомандующий не сказал куда и зачем. Чтоб посыльщик невзначай где ни проговорился. Только бросил напоследок:

   - Ты, голубчик, пакеты-то рви не раньше, как окажешься за тридцать верст от Казани.

   В первом поручителю предписывалось немедля отправиться в Симбирск, где влиться в воинскую команду полуполковника Гринева, действующими по совместимости с гусарами генерал-майора Мансурова. И далее двигаться с ними на Самару, занятую неприятелем. На марше следовало не бездельничать, а глубоко и обширно проникать в направления настроений и политическую исправность не только солдат, но и самих старших начальников. По итогам же сделать примечания свои обо всем.

   Во втором – приказывалось проведение громоздкого и многолюдного следствия. После того, как город Самара посланными войсками занят будет и злодеи выгнаны, то найти в самый короткий срок, кто из жителей первые были начальники и уговорители народа к выходу навстречу возмутителям с крестами и со звоном, и чрез кого отправлен был благодарный молебен.

   По обнаружению умышленно виновнейших заковать и отправить в Казань, а те, что от проста сие учинили, представить к Бибикову на рассмотрение. Третьи же отдавались в полную власть Державину-судье: «Иных для страха на площади наказать плетьми по собственному отбору».

   Чрезвычайность полномочий посланника понималась под последней фразой: «Сей ордер объявить можете командующему в Самаре и требовать во всем его вспомошествования».

   Державин со злостью размазывал по лицу грязь пополам со снегом, летевшую из-под копыт. Догадаться о причинах столь скорой отсылки по силам и дурню последнему. Наступившая было зима, отступила, уступив место осенней ледяной слякоти. Пугачев тоже наступал повсюду. Посланные против гарнизонные команды все почти клали пред ним оружие. Требовалось вовремя предотвратить измены и переходы на его сторону. И еще одну причину увидел он в ордере, между строк писаную – испытать захотел офицера назойливого генерал-аншеф, отослав с глаз долой, чтоб не командовал не по чину!

   Последняя часть выполнилась дотошно. Всю толпу, приветствовавшую самозванца, до единого перепорол на площади при скоплении народа, а дьяк приказной всю экзекуцию приговаривал:

   - против злодеев должно в твердости пребывать!

   Но для ясности повествования следует вернуться за три года до Смуты. В марте 1770 года будущий тамбовский губернатор и министр юстиции в спешке и смятении покидал зачумленную Москву.

«МОНАРХ И УЗНИК – СНЕДЬ ЧЕРВЕЙ…»

   Бежал он без оглядки скорее от собственной, душевной чумы, овладевших им пороков – безрассудной и безудержной карточной игры, поглотившей не только его деньги, но и матушкины, доверенные на покупку имения, от денного и ношного мотания по трактирам и кабакам, в поисках простаков для шулерского обыгрывания «на хитрости». От разгульной пьяной жизни.

   Опрометью бросился в сани и отрезвляемый сырым холодным мартовским ветром, помчался в Петербург. Он думал, что играл в карты «на обман», а на самом деле – в прятки с судьбой-злодейкой, чуть не доведшей до сумы, суда и разжалования в армейские солдаты. Судьбу не обмишулишь – она шулер недостижимый. Беспорядочная жизнь постепенно погружала его на дно, и незаметно смыкнула с известным оплеталой Максимовым, темных дел промышленником, имевшим великие знакомства среди сенатских чиновников.

   По его милости он чуть не попал под суд за изнасилование. Но, как ни хотелось судейским «под выгоду» доказать позорное обхождение с женщиной, ничего у них не сладилось. Покормив неделю в кутузке клопов, Державин обрел свободу.

   Максимов якшался с таким же как он, отпетым негодяем Серебряковым – бывшим экономическим крестьянином из той же Малыковской волости Пензенской губернии. Он еще в юности, монастырской служкой, во времена Петра Третьего, представил Правительству «плант» расселения польских раскольников по пустопорожным землям на берегах реки Иргиз…

   Екатерина во время одной из своих причуд извлекла сей прожект на свет божий и поручила сотворителю – Серебрякову, коий, ничтоже сумняша, занялся не столько поляками, сколько мошенничеством – выдавать за взятки беглых крестьян раскольниками, наделяя документами и землями. За что и был арестован и ожидал окончания над ним розыска.

   Снюхался он в тюрьме с птицей более высокого полета, на котором уж точно клейма негде ставить. Багровела у него на лбу печать «вор». Известен был повсюду запорожский атаман Черняй как душегуб, разбойник и грабитель. Это он со своими майданщиками разграбил турецкую слободу Балту, сподвигнув Россию воевать с Турцией. На перепутье в Сибирь, в Московском остроге, притворился он хворым. Там и поведал Черняй соузнику Серебрякову о сокровищах немеряных, награбленных и спрятанных его шайкой. Ямы, полные серебра, пушки, набитые золотом и драгоценностями, распаляли воображение.

   У Максимова на сии сокровища разыгрался аппетит. Кто знает, может, врал Черняй, прельщая Серебрякова с Максимовым освободить его – кому охота в холодной сидеть с ножными кандалами полупудовыми, а потом, под зиму, чапать в Сибирь.

   Серебрякова тюремщики, за мелкие взятки иногда выпускали из-под караула. Да и вины его невеликими считались. Так что с ним больших хлопот не возникало. Поручительства Максимова с «довеском» оказалось достаточно для освобождения. С Черняем посложнее – государственный преступник, не ярыжка мелкий!

   Подкуп исключался – тут приказным любая мзда себе дороже. Но все же серебряный молоток пробил железный потолок. На Руси чиновники никогда не покупались, но продавались во все времена. Один сенатский шепнул, навел на путь, пособил небезвозмездно. По тогдашним узаконениям колодник, оказавшийся по совокупности должником, мог затребоваться кредитором и заимодавцем в магистрат под конвоем для рассмотрения иска.

   Там их, болезных, по обыкновению водили в баню, в церковь, с семьей повидаться дозволяли. На атамана споро состряпали подложный вексель. Делу о взыскании дали ход и ответчика затребовали в государственную управу. А оттуда, как и ожидалось, под присмотром обычного гарнизонного инвалида, «кобздыль-ноги». Черняя сопроводили в баньку, где он парился до того, что испарился совершенно и без следа.

   В рапорте одноногий конвойщик нацарапал, что Черняй отбит был незнаемыми людьми с длинными ножами. Все подельщики оказались вкупе. Державин, опускаясь все ниже, в замыслы их посвящен был, но прямым содельником не сделался. А тут еще по закону парной беды, мать прапорщика Дмитриева заявила в полицию на Максимова и Державина, хитро обыгравших сына, выманивших вексель в 300 рублей и купчую на отцовское имение.

   На допросах прыщавый прапорщик их изобличал, а на очных ставках Максимов с Державиным ото всего отперлись, упершись на том, что никакой игры не было, а купчая с векселем вполне законные долговые документы. Дело передали в Юстицколлегию.

   Конец обещался быть плачевным. К счастью, благодаря нырливости и увертливости Максимова, дело заволочилось. Похоронилось оно лишь в 1782 году за смертью жалобщика, причина коей осталась неизвестной. Шел ему тогда двадцать восьмой год – зрелость молодости, достаточная для понимания, по какой дорожке закувыркался. Осознав, завыл от безысходности, зашелся сердцем от низости лет своих последних.

   Так, каясь, тягость изливают стихами:

Невинность разрушил! Я в роскоши забав

Испортил уже и мой непорочный нрав.

Испортил, развратил, в тьму скаредств

                                                  погрузился,

Повеса, мот, буян, картежник очутился.

---------------------------------------------------

Презрен теперь от всех и всеми презираем.

   Качаясь в возке на ухабах, лихорадочно искал самооправдания, и оно, как всегда, не замедлилось явиться в думах отстраненных, как и о не себе вовсе… Но благодарение Богу, что совесть или лучше сказать, молитвы матери, никогда его до того не допускали, чтоб предался он в наглое воровство или коварное предательство кого-либо из своих приятелей, как другие делывали. Но когда и случалось быть в сообществе с обманщиками и самому обыгрывать на хитрости, как и его подобным образом, но никогда таковой, да и никакой выигрыш не служил ему впрок; следственно, он и не мог сердечно прилепиться к игре, а играл по нужде. Если же и случалось, что не на что было не только играть, но и жить, то, запершись дома, ел хлеб с водою и марал стихи при слабом иногда свете полушечной сальной свечки или при сиянии солнечном сквозь щелки затворенных ставней.

«СЕГОДНЯ БОГ, А ЗАВТРА ПРАХ…»

   В общей сутолоке толком никто долго не знал, кто же такой главный возмутитель. Думалось даже, что это и есть Черняй. Максимова с Серебряковым допрашивали не единожды и с пристрастием телесным. Но оба ничего путного не показали. Божились и клялись о неимении никаких сведений о запорожском атамане. Однако мир тесен был уже тогда, а слой людской тонок – установили плотную связку Пугачева в раскольничьей вольнице. В той самой Малыковке. Именно в этом обширном селе он начал свои возмутительные подговоры, а после побега встал во главу восстания.

   Человек, сдавший в прошлом году Пугачева, приятельствовал с Серебряковым. Круг вокруг всех троих замкнулся – через них шли опасные нити от воображаемого Пугачева к настоящему. Ловкачи, предугадывая беду, предостерегаясь от тюрьмы, желая выслужиться, а заодно и заработать, решаются предложить свой план поимки закоперщика. Зная, что Державин обретается не из последних при Бибикове, они обращаются к нему. Серебряков в марте, при посредстве поручика, представляет Герасимова пред светлые очи главнокомандующего.

   План прост, как куриное яйцо – когда возмутитель будет разбит, то непременно кинется в спасение к раскольникам, где и последует его захват. Взамен хитрован потребовал полномочий и льгот. Бибиков насквозь провидел его, но как и Державин, увлекся. Подчиненный получил рескрипт:

   - Это птица залетная и говорит много дельного, но как ты его представил, то и должен с ним возиться, а Максимову его я не поверю.

   Поручик именно такого разговора и боялся. В комиссии дел по горло. Все делопроизводство на плечах. Описание событий в строгой последовательности и мер, принимающихся к подавлению, составление обширнейших списков алфавиту согласно оперативных учетов сообщников Пугачева и всех потерпевших от мятежа. Все бросать и мчаться в Малыковку?

   Но прельстительно, завлекательно для карьеры и наград выказать себя – на что способлив? А если успех? И он окажется загонщиком и поимщиком Пугачева? Он решился! Тайное наставление Бибикова ему было вручено на другой же день после встречи с Серебряковым.

   «Вы отправляетесь отсюда в Саратов, а потом в Малыковку… Прикрыв ваше прямое дело подобием правды, а в самом деле посылка и поручаемая комиссия в следующем состоять имеет:

   1) Известно, что вора и злодея Пугачева гнездо прежде его произведения злодейства были селения раскольнические на Иргизе, а потому и не можно думать, чтоб он и ныне каковых – либо друзей и сообщников или, по крайней мете, знакомцев там не имел. Вероятно быть кажется и то, что он по сокрушении его под Оренбургом толпы и по рассеянии ее (что дай Боже) в случае побегу искать своего спасения вознамерится на Иргизе… Вам понятна важность сего злодея поимки.

   Для того вы скрытным и неприметным образом обратите все удобь-возможное старание о том, чтобы узнать тех людей, к коим бы он в таком случае прибегнуть мог…

2) Доколе к поимке злодея случай не приспеет, употребите вы все ваше старание о том, чтобы узнать о действиях и намерениях злодея и его толпы, их состояние и силу, взаимную меж ими связь, и чем подробнее вы узнаете, тем более и заслуги вашей Ея Императорскому Величеству нашей всемилостивейшей Монархине будет.

   А сии известия как ко мне, так и марширующим по Самарской линии г.г. генерал-майорам Голицыну и Мансурову с верными людьми доставлять имеете, ведя о тайном деле (переписку) посредством шифирного ключа, который вам вверяется.

   3) Чтобы доставить в толпу к злодею надежных людей и ведать о его и прочих злодеев деяниях, не щадите вы ни трудов ни денег, для чего и отпускается с вами четыреста рублев… Чтобы в случае надобном делано было вам и от вас посланным всякое вспоможение, для того снабжаетесь вы письмом пребывающему в Саратове г. астраханскому губернатору Кречетникову, а к малыковским дворцовым управителям открытым ордером…

   4) Не уставайте наблюдать все людей тамошних склонности, образ мыслей и понятие их о злом самозванце… Проповедайте милосердие монаршее к тем, кои отстанут и покаются. Обличайте рассуждениями вашими обольщения и обманы Пугачева и его сообщников.

   5) Наконец, при вступлении в дело возьмите себе в помощь представленных вами известных Серебрякова и Герасимова… Впрочем, я полагаюсь на искусство ваше, усердие и верность, оставляю более наблюдение дела, для которого вы посылаетесь, собственной вашей расторопности. И надеюсь, что вы как все сие весьма тайно содержать будете, так не упустите никакого случая, коим бы не воспользоваться, понимая силу прямую посылки вашей. Ал. Бибиков.»

   В Малыковке явный офицер и тайный посланник привлек несколько подлазчиков и лазутчиков, направляемых к Пугачеву для постоянной за ним слежки. В селе же оставлены были соглядатаи для наблюдения за сподвижниками и возможным его появлением. Державин выдал денежное содержание и направил, дав подробное напутствие, в разные стороны около пятидесяти пронырщиков. И не зря – на протяжении всего возмущения он глубоко владел происходящим в неприятельском стане. Вот как описывает сам Державин в журнале, веденном им во время пугачевского бунта, одно из многочисленных своих хитрых дел: «10 числа того ж месяца приехал он в село в Малыковку, что ныне город Вольск, где того же дня приискал старанием Серебрякова и Герасимова надежного по их уверению человека, дворцового крестьянина Василия Григорьева сына Дюпина, для привоза с Иргиза старца раскольничьего Иева, на которого они все трое надежду полагали, что он и прежде на государеву службу вызывался сам и может исполнить возложенное на него дело.

   Почему тот старец 12 числа к нему привезен. Он, изведав из слов его способности, а паче, положась на тех, которые его представляли, назначил идти с вышеписанным Дюпиным лазутчиками и велел исполнить следующее: разведать, в каком подлинном состоянии Яик и отдать от него коменданту письмо, а от него обратно, ежели можно, доставить к нему; потом идти в толпу Пугачева под Оренбург и там разведать, сколько у него в толпе людей, артиллерии, пороху, снарядов и провианту, и откуда он все сие получает?

   Ежели его разобьют, куда он намерен бежать? Какое у него согласие с башкирцами, киргизами, калмыками, и нет ли переписки с какими другими отечеству нашему неприятелями? Стараться разведать ежели можно всю его злодейскую диспозицию, и о том, что паче ко вреду нашему служить будет, давать знать нашим командам.

   Не можно ли будет куда его заманить с малым числом людей, дав знать наперед нашим, дабы его живого схватить можно было? Ежели его живого достать не можно, то его убить; а между тем в главнейших его вперить несогласие, дабы тем можно было рассеять толпу его и вооружить друг на друга. Стараться изведать и дать знать, что, ежели убит будет, не будет ли у сволочи нового еще злодея, называемого царем?

   Один ли он называется сим именем или многие принимают на себя сие название? Как его народ почитает, за действительно ли покойного государя или знают, что он подлинно Пугачев, но только из грубой наклонности к бунту и разбою не хотят от него отстать? Какая у него связь и распорядок? Какое действие производят манифесты ее величества и в толпу его достигшие наши победы?

   Он предполагал, что сей старец все сие надежнее исполнит, что Пугачев во время бытия своего на Иргизе, был ему знаком; а что он верно положенное на него исполнит, то ручались за него Серебряков и Герасимов, а паче подтверждал то и Дюпин, который сам с ним шел, оставляя у себя дом, жену и детей, будучи притом обнадежен, что ежели он на сей службе будет убит, то оставшие сыновья его не будут отдаваемы в рекруты.

   Но чтобы скрыть прямое их пришествие на Яик, то научил их злодеям рассказывать, что якобы за то, что Пугачев в скитах у них бывал и им знаком, присланы скоро их будут поймать и казнить смертию; почему-де от такого страха они, оставя свои жилища, пришли сюда и желают у них служить…

   Таким образом, он сих лазутчиков на Яик отправил, дав им потребное число денег, и первым его репортом из Малыковки донес г. Бибикову, как и о том, что велел он быть Серебрякову и Герасимову безотлучно на Иргизе, стараясь приобресть себе более друзей и примечать за теми, которые подозрительны; слышать и видеть все и на проездах от Яика к иргизским селениям учредить надежных за деньги присмотрщиков, дабы от злодеев не было посыльных, как для народного возмущения так и для разведывания…»

   Встречи с засланцами происходили регулярно, и Бибиков довольствовался его службой, обещаясь отличить наградой. Но смерть – вечный победитель жизни. Заслуженный полководец, высокой души человек, покровитель и симпатизер Державина, уберегшийся от пуль и ядер, 9 апреля 1774 года в Кичуевском фельдшанце скоропостижно умер от лихоманки.

   Державин горчился, Пугачев радовался – пока нового царица сыщет, он до Москвы дойдет! Кончина Бибикова повлияла на Екатерину странным образом – вместо усиления воинского, она, посчитав недостаточной одну, учредила вторую следственную комиссию, в Оренбурге. Появился новый начальник, генерал-майор Потемкин Павел Сергеевич. Не дурак, но ума небольшого; с образованием, но бесталанный, брат в третьем колене нового фаворита, допущенного недавно к трону и телу.

   10 августа, по горячим следам, Державин получает сообщение от одного из своих подлазчиков:

   «Сего августа девятого дня, приехав в село Малыковку, известной злодейской шайки разной сволочи человек с 12, во-первых, набрав в оном подобных себе злодеев села Малыковки дворцовых и экономических крестьян человек до 50-ти, начали разбивать питейные дома, напився пьяны, чинили многие злодейства и в хороших крестьянских домах разбои, а сверх того г. казначею и всему его семейству, такоже его расходчику села Воскресенского крестьянину Александру Васильеву и малыковскому жителю Ивану Терентьеву учинили смертное убийство, коих ругательски и повесили, чем устращивая, привлекали малыковских первостатейных к питию вина и к поздравлению якобы Государя Петра Федоровича т.е. государственного вора и злодея Пугачева, кои то и чинили в сопротивление с ними злодеями за неимением никакой команды, чинить было некому, где тот день в Малыковке они и ночевали, а напосле до 10 августа те злодеи, быв до полдень и более и чиня такое злодейство сказали, что они с батюшкой Петром Федоровичем т.е. означенным злодеем, будут в Малыковке во вторник 12-го августа и, сказав, уехали обратно».

   В селе сделалось повальное смятение. Одни дрожали от страха, другие буйствовали и пьянствовали. Дворцовый управитель Шишковский – доверенное лицо Державина едва спас живот свой и никак не мог придти в совершенную память, умолял: «Обыватели смотрят весьма немилосердным взглядом… Помилуй, батюшка. Не оставь беспомощного и разоренного и страсти терпящего человека… Поверьте, милостивый государь, что писать не могу: ненатуральная трясучка обжердит меня».

   Максимов, еле спасшийся, призывал: «Поспеши голубчик, и хотя внутренним злодеям отмсти за пролитую неповинную дворянскую кровь».

   И Державин поспешал. Его команда усилилась 25 гусарами и пушкой. С этого времени он начинает применять внесудебные репрессии – от наказания плетьми до смертной казни, чаще через повешение. Первые арестованные обвинялись в том, что схватили голицынского курьера и отдали его Пугачеву.

   По пути следования, в селе Поселки, месте злодеяния, Голицын приказал главного закоперщика Михаила Гомзова повесить, прочих же наказать плетьми и отпустить. Приговор был исполнен в точности. 24 августа в селе Сосновка задержали троих разбойников, убивших Серебрякова. И снова виселица.

   Державин велел тут же одного вздернуть. Расчет был жесток и прост – молва о неотвратимости суровой кары пред него должна докатиться до Малыковки, где он ожидал рекрутировать главные силы отряда. Накалив обстановку до невероятия, он добился своего – Малыковка затаилась в ужасном ожидании. Мужиков, зверски убивших казначея с женой, не пощадивших и детишек, размозжив им головенки об угол «по данной им генералитетом власти», определил он на смерть.

   На следующий день все население Малыковки согнал он на гору. Толпу патрулировали два десятка гусар с обнаженными саблями, готовыми рубить любого беглеца. Пушку, забитую картечью, нацелили в самую гущу.

   Из семи церквей пригнали священников. Обреченные, в холщовых саванах, с горящими свечами в руках побрели под погребальный звон на казнь. Огласив приговор, он махнул рукой. Из-под осужденных выбили пеньки. Задрыгались, задергались на пеньковых веревках страшно удлинившиеся тела. «Сие так сбившийся народ со всего села и окружных деревень устрашило, что не смел и рта раскрыть».

   Две сотни крестьян, тех, что третьего дня окружили его на переправе и откуда еле ноги унес, приказал пересечь, как сидоровых коз. «Сие все совершили и самую должность палачей, не иные кто как те же поселяне».

   Там же, на бугре, указал он выставить тысячу конных ратных людей и 100 телег с провиантом для войсковой операции против киргизов, грабивших беспрерывно округу. В одни сутки все было исполнено.

   Самое поразительное произошло далее. Вот с эдаким войском он догнал кочевников, с ходу атаковал их и наголову сокрушил. С полсотни порубили – побили. Отбили восемьсот пленных немецких поволжских колонистов, семьсот русских поселян и поголовья скота в несколько тысяч.

   Тут уж выявил он способство изрядное к военным предприятиям. За сей подвиг получен был благородный ордер от князя Голицына и облечение особым доверием – ловить самозванца на Узенях, - степях между Волгой и Яиком. И вновь он действует испытанным способом устрашения и подкупа. На раз-ударил, на два-погладил. Отобрав из своего войска особо доверенных, надежных, смышленых и ушлых, собрал их 10 сентября в потаенном лесном месте.

   Подучил и привел к присяге. Для укрепления преданности и устрашения на их глазах повесил последнего серебряковского убивца, а женок и детишек объявил заложниками. Тут же раздали и поощрение – по пяти рублев. Свора легавых спущена, - лазутчики устремились к Узеням, на зверя. Державин остался в слободе Меченой. Сюда они должны прибывать с доносами.

   Но уже только ленивый не гонялся за обесслабленным возмутителем. Опричь его, Державина – Голицын, Муффель, Меллин, Мансуров, Дундуков, Суворов. И у каждого войска на два порядка больше. Суворов писал ему летящим легким почерком: «Об усердии и службе ее императорского величества вашего благородия я уже много извещен, тож и о последнем от вас разбитии киргизцев, как и о послании партии о преследовании разбойника Емельки Пугачева от Карамана по возможности и способности ожидаю от вашего благородия о пребывании, подвигах и успехах ваших частых уведомлений»

   15 сентября посланцы возвратились с пленным. Уверяли сперва – «Сам», но разобрались, оказался его полковник Мельников. Он и сообщил – Пугачев связан сообщниками, увезен в Яицкий городок и отдан в руки властей.

   За двенадцать лет до наместничества, Державин пребывал рядом с Тамбовским краем в Пензенской губернии, а его подручники в своих розыскных ходах достигали – Кирсанова, Моршанска, Пичаева, Рассказова, где пожар крестьянской войны полыхал неостановимо. Пензенский бургомистр, струхнув, в самые опасные дни опрашивал городской Совет:

   - Станем ему противление творить? Аль нет? Оружия-то и войска в городе для обороны никакого! Можа лучшея получше встренуть? Авось пронесет от пожегу и людских смертей многих! Нетути у нас иного как выдти к няму с хлебом-солью!

   1 августа пензяки за городом встречали Пугачева. Воевода, дворяне и прочий служилый люд загодя покинули город. Лжеимператор в Пензу не пошел, устроив ставку в двенадцати верстах. Соль раздавали безденежно, колодники гуляли вольную. Купцы дали торжественный обед. Думали, дешевле обойдется. Пугачев откушал любимое блюдо – две глубоких серебряных миски чесноку толченого, посоленного и круто залитого уксусом и подмигнул своим полковникам.

   Повстанцы шементом носились по городу, учиняя смертные убийства дворянским фамилиям и другим всякого звания людям. Бесчинства пресеклись на третью ночь. Вынуждены были смутьяны бежать в спешке от наступавших на пятки карателей Муффеля, Меллина и дворянского корпуса Чемесова. Из Пензы Пугачев прихватил много огневого припасу – шесть пушек, ядра, порох, свинца и денег.

«ЕМЕЛЬКА С КАТИЛИНОЙ – ЗМЕЙ;

РАЗБОЙНИК, РАСПРЕННИК, ГРАБИТЕЛЬ…»

   Пензенский помещик, князь Долгорукий, через много лет, вспоминая, в изморозь приходил: «Страх владел всеми, у каждого помещика смерть висела над головой ежеминутно».

   Со Спасского уезда потянули народные партизаны на Кирсанов, где изождались давно смущенные и возмущенные мужики. Жажда свободы в самом исправном рабе теплится. А тут случай приспел – владетелей тела и души твоей на рогатину поднять!

   Изначала смуты ясно стало, что Правительство против скопищ преступных, множественных как саранча, средств радикальных не припасло. Фронтом против них не пойдешь – все одно, что за волком толпой гоняться! Шли орды лапотные сплошняком по дорогам, лугам, оврагам, реками на лодках.

   - Казначеев! Не отставать! Дистанцию держи! Эй, вы! Морды воровские, цепями не брякай! Шаг в сторону – шаг вверх, считаю за побег! Враз стрельну! Блюди порядок, держи строй!

   В голой степи видно далеко. Август сентябрю лето еще не продал. Еще полны зеленой кровью луговые пахучие травы. Но воздух уже трепещет, дрожит, страшится близких холодов. Офицер, не видя противника, поднял штуцер и выстрелил в ближайшего крикуна-перекидчика. Тот захлебнулся кровью на ползвуке и, клокоча перебитым горлом, упал ничком. Старший команды, выхватив из поясных чехлов пистолеты и, пятясь, засеменил назад, туда, откуда пришла партия колодников.

   Из травы выросли головы. Со всех сторон к тракту бежали бородатые люди, размахивая ружьями, саблями, рогатинами, дубинами. Солдаты сразу же приняли сторону нападавших. Отмыкали багинеты, размыкали сковавшие каторжников по пятеркам, цепи. Отступавшего командира догнал короткий злой дротик, впившийся в плечо. Упавшего обступили.

   - Выбирай: смерть или присяга императору Петру Федоровичу?

   - Я присягу уже отдал законной императрице Екатерине Второй. Вторая присяга – измена. А вам, сучьи дети, все одно ответ держать придется…

   Его ругань прервала острая рогатина, почти отделившая голову от туловища.

   Вызволенные из плена турки-янычары, с жестокостью и кровожадностью принялись рубить безоружных уже драгун-конвоиров, с присвистом кривя в ударе длинные русские палаши.

   - Эй, басурманы! А ну кончай! Они же сдались, на нашу сторону перекинулись! Чего русскую кровь заздря льете? А не то и до вас дело дойдет!

   Турки нехотя опустили клинки, недовольно горланя на своем птичьем языке.

   - Тьфу ты, антихристы, - сплюнул здоровенный мужик в короткой работной рясе черного монаха и смоляной бороде. «Красное лето» 1774 года – долго его так поминали за обильно лившуюся людскую кровушку. Пугачевцы неистребимой саранчой хлынули через Моршанский и Кирсановский уезды в Дикое поле.

   И полилась голубая кровушка татаро-мордовских родовых дворян Маматкариных, Бугушевых, Бигловых, Енгалычевых, Кашаевых, Епакиевых, Маматовых, Дивеевых, Елышевых, оказавшаяся такой же алой, как и у прочего подлого и беспородного люда.

   Большей частью шайки плыли водою с берегов Волги. Самого Пугачева в наших краях не наблюдалось. В здешних местах его представляли три полковника: Львов, Евстратов и Кирпичников.

   «И стал сущий голод и ходили люди по чужим дворам и отымали хлеб», - записал тогда мелкий, оставшийся неведомым, чиновник Шацкой уездной канцелярии. Утишились ярмарки, опустели базары.

   Страшны дела творили дети господни. Множественное белое и черное духовенство в церквах и монастырях молилось, желало здравствия государю великому – избавителю, радетелю народному Петру Федоровичу. Повсюду сгонялись сельские сходы. Подговорщики соблазняли народ переходом в его полное распоряжение всех земель, лесных угодий, лугов и рыбной ловли.

   Крепостные врывались к своим помещикам и, где застав, убивали. Для раба безнаказанно лишить жизни господина – высшая награда. Вешали, кололи, удавливали кабацких целовальников, коим вкруговую должниками ходили. Податных, дюже ретивых управляющих, по большинству немцев – экономистов, злых приказчиков и ретивых старост убивали безжалостно.

   Жить оставались лишь заслужившие сие право славой справедливых и добрых. Дворян истребляли под корень – вместе с женами и детьми малыми. Шинкарей, людей непьющих, напаивали мертвецки и топили в бочках с вином. Чадно горели во множестве стоявшие по селам, деревням и трактам кабаки.

   Неостановимые после первой крови, невосстановимые души после первого смертного греха, при малейшем противлении, отбирали они вместе с деньгами и жизни. В Турках умертвили помещицу Мерлину Лукерью, повесив на парадном крыльце. В Балакеревке дворянина Мосолова, изрубив голову топором в капусту. В Перевозе погиб Чулков, в в Тростянке Пестов, в Курдюках Стаханов, в Никольском поручик Тенищев. А взрослая его дочь отдана насильно за дворового.

   В Беклемишевке зарезали прапорщика Петрова со всем многочисленным семейством. В Кривой Луке секли многих плетьми, били кистенями, и пожитки грабили без остатка. Приплыв по Цне в село Никольское, разорили, разграбили помещика Реткина и укрывшихся у него нескольких дворян-соседей. Судьба всех их, уведенных незнаемо куда, до сих пор неведома. Без вести пропали на собственной вотчине.

   21 августа тысячная шайка подошла к известному селу Рассказово. Окрест запылали дворянские поместья. Закачались над землею помещики, священнослужители, старосты. Отряд ударился в дикое, необузданное пьянство. Олесов и Тулинов – крупные купцы-промышленники имели тут суконные мануфактуры. Проявив трезвость и расчетливость, спасая свое имущество, себя, семьи и жителей, сотворили они разбойникам хитроумную западню. Хозяева с хлебом-солью встречали «гостей». На Базарной площади дразнили глаз и нюх накрытые столы. Не знали атаманцы, что в вино подмешана дурман-трава. Лишь только пугачевцы напились, - собранные, подученные, вооруженные работные люди стали побивать их боем смертным, связывать и отводить в большой деревянный амбар. Долгие годы потом украшали село пушки, отбитые у воров. Очумелых и повязанных повстанцев сдали в Тамбовскую провинциальную канцелярию. Среди пленных затесались и благородные: поручик Семенов Петр, ротмистр Брюханов и недоросль Филиппов. Под допросом поручик показал: « Из дома моего по разграблении оного взят я был разбойнической партией поневоле. Хотя же и чинил я от тех злодеев побеги и укрывательства, но токмо бывал пойман и за то сечен был плетьми неоднократно и уграживали мне смертью. Почему когда оные разбойники устраивались для сражения, я скрывался в лесу и оружия при мне не было, и так был я пойман».

   Рассказовцы заслонили собою Тамбов. Тамошние события так испугали тамбовчан, что они с детьми и пожитками затаились в Ценском лесу. Но тревоги и страхи, к счастью, оказались ложными. Посреди этого ужаса, наконец-то прибыли сильные воинские команды князя Голицына и генерала Мансурова. В Тамбове остановились гусары полковника Древица, полный Ладожский полк, батальоны Нарвского и Великолукского полков. 2 октября получилось официальное сообщение о совершенном и окончательном истреблении государственных изменщиков, пленении богоотступника Пугачева.

   Злоумышленников десятками вешали под Кривым мостом и на Сенной площади. Смертью карались, главным образом, колодники, выпущенные из тюрем, проявившие особую жестокость и насилие. По всей губернии расставили для устрашения глаголи и колеса. Крестьян по малейшему доносу-навету сдавали в солдаты. Без дознания и суда били плетьми. Жен и детей подолгу держали в тюрьме.

   Появились доходные промыслы. Массовое сечение людей требовало множество плетей. Военные канцелярии заказывали их у мастеровых в огромных количествах.

   По полтиннику за штуку. Народ посадский поклеймил нажившихся на таком товаре, навесив кличку в фамилию перешедшую – Плеткины. По дорогам брели тысячные этапы колодников. Где на всех найти в спешности кандалы? Кузнецы завалены были срочной работой выше головы. Тяжелые тоскливые изделия шли по рублю. Дворянство, чиновничество метили жестоко. Кошмар восстания сменился ужасами его подавления. За оскорбления и унижения, за потерю родных и имущества. За поруху счастливой спокойной сытной жизни.

   Распространились самые изуверские пытки и истязания. Мятежникам выкалывали глаза, отрубали уши, слушавшие речи возмутительные, пальцы, дававшие присягу лжеимператору. В сотни бунтарских сел разослались воинские команды. Казнили по жребию – кому выпадало, того подвешивали за ребро, колесовали. Как часто на Руси случается, большие страдания испытали имевшие вины меньшие. Как вдохновители духовные, пали жертвой причты тамбовские. Лишь единицы умышленно поднимали мятежный дух в народе. Для большинства же это было единственным способом спасения.

   Попы были не только его духом, но и плотью от плоти. В церквах службы проводили те же крепостные. Кого же им поддерживать – своих или дворян.

   Один поп-отступник целой шайки стоил. Граф Панин, заступивший на место покойного Бибикова, безжалостно расправлялся с причтами-предателями. Добровольно встречавших бунтарей лишали сана, дознавали с пристрастием пыточным, ссылали на каторгу или сдавали в солдаты.

   Отнесшихся к пугачевцам равнодушно, но не противившихся им, императрица помиловала, но от церкви отлучила и имущество конфисковала.

   Долго еще по дорогам тамбовщины скитались сотни нищенствующих причетников. А семьи их сделались невольными и невинными жертвами.

   И волости-то не найти было, где бы сохранился чудом каким дьячок добунтовый.

   …Он огляделся. Смеркалось. Находясь в раздвоенном состоянии, никак не мог понять, где находится. Но сознание прояснилось, осознавая настоящее, выцепило из прошлого прощальные строки.

Не будут жатвы поплененны,

Не будут села попаленны

Не прольет Пугачев кровей…

«НЕ ПРАЗДЕН, НЕ ЛЕНИВ, А ТОЧЕН;

В ДЕЛАХ И СКОР И БЕСПОРОЧЕН…»

   Правителя заждались. В подморозивших сумерках зачадили жировни. Их прогорклая вонь першила горло. Сенная площадь заметелилась мокрыми увесистыми плевками мартовских снежин, заметалась тенями неверного мятущегося огня. Тамбов такого скопления местной знати не помнил, считай, со дня празднования образования наместничества. Попереди всех дымили печкой крытые бычьими шкурами парадные сани предводителя дворянства Панова Александра Григорьевича.

   Сам он,  высокий, породистый и родовитый (из мордовских панков), в широкой распашной полушубе, разминал затекшие члены, выступал журавлем, высматривающим внизу лягушку или какую другую мелкую живность. Предводитель нервничал, перемывая мысленно косточки опоздателю.

   - Невелик кулик, а задерживается сенатором, не менее того! На виршеплетстве взлетел – да жердочка хлипкая, того и гляди обломится. Шут гороховый. Поглядим, что за перепел и каковы песни петь примется? – Передернул предводитель брылями щек в густых седоватых бакенбардах.

   Стихоблуд, а ему, столбовому дворянину дорогу застолбил! По всем видам он, Панов, наместником сидеть должен, а не этот вероломец каверзный. И оставался-то один шажок, махонький. Зря что ли полгода начальником губернии оставался? Коню под хвост все старания и усердия. Муки адовы терпел, выхваляясь под справедливого и порядочного человека. С каждой сволочью за ручку – авось пригодится. А сколько в обе столицы свезено? Почитай, все Пановы Кусты по корень пущены! Место уж в кармане было. По карманам разным рассовано – не меряно, не считано! И все псу под хвост. Нет, раз каламбуры еще составляются – не все потеряно! Их за три года сменилось – враз и не сочтешь. Четыре? Пять? Легче со счету сбиться. И этого мотарыгу переживем. Не впервой!

   Панов, разгорячив голову, почуял стылость в ногах, кряхтя и мешкаясь в широких пологах, полез в душное нутро возка. «Эх, грехи наши тяжкие – не нужда бы по службе должности наместника ведающего – и ногой бы его здесь не пахло!». Толку никакого, кроме уничижения низкого и долгого. Теперь разморил, разбередил застарелые страдания от низкого чина достигнутого. Всего-то седьмой класс. Мизерабельный надворный советник. Ежели на военный ряд переводить – зауряд полуполковник. Позорища! И должность звания глупейшего – Предводитель. Это ж придумать надобно такое! Предводитель! Не семейств старинных дворянства благородного, а шайки некоей злодейской.

   Да и какое водительство над помещиками тамбовскими? Они над собой ничьей руки не потерпят. Одни честолюбья междуусобные и неудобья амбициозные соседские. Кто в лес, кто по дрова. Норовят не друг за друга, а недруг против недруга встать грудью. Царица нам глуподеям Жалованную Грамоту на права, вольности и преимущества, а мы ее жалобами мелочными, незначащими завалили. От большого ли ума? Какую бумагу ни возьми в Советном суде – ни стыда ни совести…

   Залегли по берлогам родовым и глаз не кажут в Собрание. Вон депутат Елатомский Мещериков уж с полгода как к должности не является. Все болезнью отнекивается, а сам на псовой охоте да на рыбных ловлях по Оке и заливам неделями пропадает. А жалованья попробуй ему не вышли – за можай загонит. Не мытьем, так катаньем выможжит. Или того хуже. В Таракановке братья кровные Рахманиновы тяжбу-дележбу затеяли, между-промежду именьями смертоубийством кровавым становят…

   Чуть поодаль, на ледяной мостовой выкаблучивали хромовыми сапогами московской шивки два заклятых друга – вицегубернатор Ушаков и секретарь генерал-губернаторский Лаба. Скучило их дальнее кисельное родство и несчастливая прыть гоньбы за губернаторский трон. Виц – средних лет и роста господин с холеным красивым лицом русского барина, пофыркивал от холода римским носом.

   Снаружи его щипал морозец, а изнутри уязвленное честолюбие и неудовлетворенное самолюбие. Попробовал разогнать обиду словами:

   - Неизвестной причины затяг! Случись что, Булдаков бы доложил. Может, лошади некудышние? Как думаешь, Александр Григорьевич?

   - Не мороси, без тебя тошно, - отмахнулся секретарь, невзрачный худотел в длинной волчьей шубе, погруженный в свои тревоги и заботы.

   Ждал он в Державине курьера из Петербурга. Начальник его, генерал-губернатор Тамбовский и Рязанский, генерал-поручик, полководец и кавалер всевозможный, Иван Васильевич Гудович, реляцию аттестационную с перечетом заслуг и способностей при ходатайстве о переводе для службы в Правительствующий Сенат порядочно уж как отправил. Ответ то ли затянулся, то ли затерялся и Лаба извелся до того, что надеялся на чудо – получить его с прибытием Державина. Как опытный канцелярист, со столоначальников начинавший, он знал – такие бумаги с губернаторской оказией отсылают редко. Но если человек чего-то алчет и алкает, то всегда желаемое за действительное выдает – чем черт не шутит, а Бог тем более.

   Потому радостная дрожь ожидания, усиленная холодом, смягчила неприязнь к Державину, нарушившему его, Лабы, планы поставить во главе наместничества родственника своего Ушакова. Виц зыркнул на секретаря злым желчным зраком, но сдержался – пригодится еще, пока там в Рязани правой рукою, вернее, левой служит. Все козни и проказни через него идут. Хотя такой друг хуже врагов двух – яд, как из молочая, так и сочится.

   На льду обширного болота, наводненного летом сизой кряквой, жирным карасем и посадскими ребятишками, переталкивалась для сугрева чиновничья молодежь, городской архитектор Усачев и землемер Нестеров. Пожалуй, они одни с радостным замиранием ожидали Державина. Знаменитый поэт, автор «Фелицы», столичный литератор и вдруг к нам, в Богом забытый Мухосранск! Явление, событие и радужные перспективы!

   Выпятив округленные мягкими белоснежными овчинниками животы, щелкая тыквенные семечки, тесной ватагой толпилось купчество. Разговор держали первогильдейщики Толмачев, Тулинов и Бородин, имевшие доходу больше всего остального торгового люда.

   - Ну что, купчики-голубчики? По скольки сброс на приветствие новому правителю?

   - Мне земляк в Москве сказывал, не берущий он.

   - Не берет, кому не дают и карась, когда икру мечет. Остальные только что на паперти с протянутой рукою не стоят – срамно. Все берут, от ратмана до генерал-губернатора. Князя Романа Большого Кармана забыли? И рублем не гнушался при богачестве агромадном.

   - И правильно делал. Деньга она к деньге тянется.

   - На мзду все падки, окромя Булдакова.

   - Да, он деньгами ни в жисть. А супротив оружия дорогого и редкого не устоит. У него моих ружей рейнских да туляцких цельный арсенал.

   - Ты Иван Петрович, болтай да не взбалтывай. Вроде тверезый, а ересь несешь несусветную. Пронесло что ль не через те ворота?

   Тулинов прикусил язык: «Едри ее в коляску! Сколько зарекался не бахвалиться, а оно само изнутри прет собственную значимость показать, а лезет дурость одна». 

   Вправду глаголят – простота хуже воровства.

   У самой триумфальной арки, увитой сосновыми ветками, сооруженной в честь столь знаменательного события, переминалось с ноги на ногу чиновничество средней руки. Непривычная вечерняя трезвость и вероятие грядущего отрешения от должности вызывали у большинства сюртучного сословия дрожание в коленях и трясение в руках.

   Охваченные ненадежной тоской, столоначальники и протоколисты мельтешили вокруг спокойного благодушия достигших твердостоятельной, без принудительной отставки, службы, Владимирских кавалеров – коллежского асессора Меркула Федоровича Апраксина-Вердеревского, надворного советника Дмитрия Федоровича Раевского, коллежского советника Василия Марковича Тименинникова и коллежского регистратора Епофродита Ивановича Можарова, презревших холод и сырость путем противопоставления им стаканца хлебной водки. Апраксин-Вердеревский на правах представленного ко второй петлице предложил:

   - Что-то стало холодать, не пора ли нам наддать? Успеем по рюмице перцовки – знатно кровь разгоняет!

   К неподсудным подбежал стрекулист в короткой, рублевого сукна шинели:

   - Ваши высокоблагородия, дозвольте интерес задать – в губернской канцелярии ужимания предвидятся?

   - Новая метла по-новому метет – кого-нибудь да выметет.

   Все оборвалось криками:

   - Едет! Едет!

   По какому краю ехал? В какой град въезжал действительный статский советник Гаврило Романович Державин? Темно, ох темно лежало вокруг поле Дикое.

   Ночью темень непроглядная кромешная, а днем темнота беспростветная народная. Царство просвещенное свет сюда еще не простерло. Время, и то свое – дикое. Никто секунд, минут и часов не считал. Ложились с закатом и просыпались с рассветом вместе с лошадьми, коровами, гусями, курами. В редких домах, при часах, всяк по своему жил. А как стрелки сверишь в Тамбове, Козлове, Моршанске, Грязях, Борисоглебске? Вот и ходило у каждого по дому свое, неповторимое время.

   Не спрашивали горожане:

   - Который час?

   У каждого свой имелся, с соседом не схожий. Разновременность со столицами до двух недель растягивалась. В Питере ли, в Москве человек преставился, земле предан, а в Кирсанове не за упокой, а за здравие еще месяц молиться будут. А может и к лучшему? Тысячи лет, с древнейших времен на всей земле скорость одинаковая была – быстрота коня резвого или тройки. Двадцать верст в час… По весеннему беспутью от Мезенца до Мучкапа не менее десяти дней.

   Князь Нарышкин в Алексеевке Вольтера почитывает про разделение властей и эмансипацию женщин, а граф Загряжский в Александровке борзых щенков на крепостных детишек меняет да целковые бабам по утрам раздает, мужей законных опередивши на целую первую брачную ночь. Темен русский человек, даже если ему солнце в глаза плещет.

   Черный возок спустился от Московской заставы до площади, заелозил на льду и, обдав собравшихся снежной крошкой, остановился. Из него молодецки выскочил высокий стройный человек в стриженой шубе внакид, гвардейских дорожных сапогах и без шапки. Короткие волосы открывали два неглубоких залива залысин.

   - Парик напялить не соизволил. Протоколу не кланяется, не говоря уж про нас грешных, - шепетнул предводитель Ушакову.

   На короткие представления каждого чина и должности, Державин молча кивал, не подавая руки. Да никто и не протягивал. После московской чумы рукопожатия строжайше высочайше воспретились. Когда толпа иссякла, виц умолительно сплел руки:

  - Дорога дальняя – труд утомительный. Смерзлись, оголодались. Тут, ваше превосходительство, купцы первостатейные и общество из магистрата с ужином затеялись… И, перейдя на фривольный пришепет, приклонился, обдышал несвеже:

   - Почтите вниманием, Гаврила Романыч, почитай все именитство собралось…

   В широкой, с низкими сводами зале за длинными столами сидело сотни полторы людей. Державина провели па чистому тканому половику во главу. Стоял густой дух жареного с луком мяса, мокрой овчины, кислого вина и сосновых опилок, устилавших пол. К обильной еде и питью никто не притрагивался. Устремленные, ждущие глаза заставили подняться и заговорить.

   - Екатерина Вторыя Божию милостию императрица и самодержица наша, напутствуя меня на столь многотрудную должность, уверилась в надежде, что верноподданные граждане города Тамбова и прилежащих уездов похвальным радением, доброю верою и поведением благим, а также в торговле, ремеслах и промыслах, всемерно способствовать будут возвышению места, ими населенного и приведению города вашего, а нынче уж и нашего, в цветущее состояние.

   Наказывала государыня как можно скорее выслать план устроения улиц и домов, выправленный по межевой инструкции, на подписание ее рукою. Намерен я особо заняться обороной и охранением собственности каждого горожанина от лихих людей и от пожаров, хужее любых разбойников бесчинствующих. В ближайшие дни все, в городе поселившиеся, должны присягнуть пред всемогущим богом в сохранении ненарушимой подданической верности к особе императорского величества и расписку дать, что право гражданина принимает и обязуется нести все тяготы.

   Вознамерился я также сложить с города все подати, службы и тяготы, что без подписания руки нашей государыни место имеют. (Зал одобрительно загудел, заерзал). Городскому магистрату предлагаю немедля, для упорядочения, завести городовую книгу с описанием домов, строений, мест и земель по нумерами, дабы желающие дать внаем деньги на заклад или покупку дома, с тою книгою сверясь, в надежности могли пребывать.

   Видел я в бумагах столичных скудость казны тамбовской. А дворяне благородные собственные дома, сады, землю имеющие в городе или предместьях, живущие в них, в наеме ли держащие, тягот гражданских не несут, хотя и долженствуют наравне с прочим мещанством. От того банкрутом никто не разорится, а городу польза значимая. Дворянское достоинство освобождает только от личных податей и состоящих на военной и гражданской императорской службе…

   Лаба клюнул ухо Ушакова:

   - Вот и первый его прострел. Одним махом всех дворян от себя отсек. Кто обрадуется подати платить? Да немалые. А главное унижение – с простолюдьем на одну доску. Закон, он что дышло, как бы ему сие боком не вышло.

   Гласный Думы, известный бунтовщик-правдолюбец рассказовский купец Молодцов радости не сдержал:

   - Во шпарит! Всех под одну гребенку, - и заорал, - праведно! По закону жить должно!

   Державин погрозил ему пальцем, утихомиривая.

   - Испрошено кроме того, городу нашему дозволение, где удобно, завести и содержать мельницы всякие – ветряные, водяные, пильные, мучные. Для пополнения казны разрешила государыня содержать магистрату, або в наеме держать трактиры, герберги, харчевни, кормы… - И снова волной прокатилось одобрение… Кто-то крикнул:

   - Давно ждано!

   … Мещанам всем без разбору, кто пожелает, отдается на волю строить для продажи или хранения товара гостиные дворы. Иметь в домах своих лавки и анбары для продажи и поклажи товаров всяких. Подкрепления доверия ради к магистрату и торгу, установить надобно эдак в местах пяти видных меры и весы клеймленные для брака товаров, за коий штраф значимый установить. Уездным жителям свободу и безопасность сделать свои рукоделия и произрастания в Тамбов везти, а потребное для них из города вывозить беспрепятственно. И не требовать с них в здоровое время в благочиние явления для паспортов записания при привозе и вывозе. Власть преградой для тезиков иногородних быть не должна. Ярмарки нужны. Горожанам припасы – казне прибавка, - запалившись, Державин замолк передохнуть-выдохнуть и увидел на многих лицах недоверчивость: «Во оплетает правитель! Обмишулить хочешь, обайщик? Видали мы таких».

   Его вдохновение никому не передалось. Чиновные смотрели скрытно-насмешливо. Гильдейские – хитровато-настороженно.

   Пришла спасительная догадная мысль – люди ждали его долго. Замерзли, промокли. Им бы чаркой согреться да щей похлебать. А он как соловей – баснями их кормит. Неча бисер перед… голодными метать, пусть сперва насытятся.

«ТОЛЬ СВЕЖИ ЧУВСТВА,

ТОЛЬ ЖАДЕН РАЗУМ…»

   Склоняясь думать о людях лучше, нежели они были на самом деле, он впадал в черную меланхолию при каждом обмане или подличаньи. Но опять и снова оправдывал всеми правдами и неправдами сквернодеев и шильников, предпочитая ошибаться в людях, нежели не доверять им.

   Иначе бы жизнь потеряла смысл, а зло и жестокость вошли в обыденность. Именно за открытое доброжелательство и недолюбливали его многие из власть придержащих, принимая его за преднамеренную хитрость или спрятанное высокомерие. Кто поверит простой наивности и искренности человека, достигшего столь высоких положений? Порядочный человек до статских генералов не дослуживается!

   Державин думал обо всем этом, почти не слушая ответных речей, вернее, не слыша, голоса говоривших тонули в общем беспорядочном шуме. Усталость, волнения, тревоги всегда вызывали в нем голод. После насыщения подоспел Морфей. Глаза слипались, окружающее уплывало в стороны. Подозвал Ушакова:

   - Пора и честь знать, велите отвести на ночлег.

   - Просим, ваше превосходительство, полюбоваться на фейерверк в честь вашего прибытия. Любопытное зрелище, дух захватывающее. Пройдемте во двор.

   Глядя на расцветающие в черном небе красно-зеленые цветы, оставляющие после мгновения красоты долгую смрадную вонь, Державин подумал, что и вся его жизнь похожа на этот салют.

   Тамбов только что отметил свое стопятидесятилетие и дальновидный Виц оставил от праздника несколько петард, нынче пришедшихся как нельзя кстати. Для него подлаз к новому правителю смысл имел дальний…

   Никак не согреясь между скользкими холодными шелковыми простынями, коих он с детства терпеть не мог и под тяжелой периной, прогнавшей сон, Державин, обостренно осознавая себя на новом месте, оценивал прожитое.

   В голове вертелась фраза-пиявка из Данте …»Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу»… Да, уж далеко за половину-то. Мне сорок три – возраст почтеннейший – не средовик, а подстарок. Но мнится, только начинаю жить! Толь свежи чувства, толь жаден разум, толь много сил ощущаю в себе.

   Был нищ и наг – стал знатен, с порядочным состоянием. Был безвестен – сделался знаменит: все питерские журналы – «Зеркало света», «Лекарство от скуки и забот» Туманского, «Новые ежемесячные сочинения» Дашковой, «Новый С-Петербургский вестник» Богдановича, наперебой просят о сотрудничестве.

   В семье с драгоценной Катюхой счастлив и безмерно, хоть детей не прижили. Посвыклись, но по-прежнему горячо любим друг дружку. Чего ж еще делать? Конечно, мечталось сесть губернатором на Казани, вблизи священного праха предков. Но как сего добиться, ежели нынешний казанский губернатор, генерал-майор Татищев кресла своего покидать не намерен. Зная недовольство его своим наместником князем Мещерским, старался я мимоходом в Питере шуточным образом спросить его переехать в Тамбов, он почти с досадою отозвался, что местом своим доволен. А после разнес по городу, что я усиливаюсь искать его поста… Державин вспомнил, как вынужден был, дабы пресечь всякие перемолвки и перекивоки, прощаясь во дворце с юным фаворитом стареющей царицы поручиком Семеновского полка, красавцем писаным Ермоловым, с умыслом, до ее ушей доводящим, бросил:

   Вверенными мне постами, как и собственными мне вещами меняться не могу. Я обязан быть признателен за то, что имею и быть готовым туды, куды послан…

   В ту дурную ночь от салюта запалились в тринадцатом квартале три соломенных крыши, а ветер злой слизал еще шесть домов. В дыму и огне погибли старик со старухой. Сын их, куликовальщик горький, чудом спасся: заснул, понасуслившись в погребе, а огонь верхом прошел, пощадив запьянцовщика. Но протянул суевер недолго, сгорев от той же водки, уберегшей от огня внешнего, погубившей огнем внутренним.

«ЖИВИ И ДЕЛАЙ НАСТАВЛЕНЬЯ

В ПРЯМОЙ К ОТЕЧЕСТВУ ЛЮБВИ…»

   На утро Державин принимал губернское правление. Скоротечные предшественники его едва ли не единственным сохранили в надлежащем порядке это строение. Посреди старого ветхого Кремля громоздился двухэтажный каменный дом без архитектурных ухищрений и излишеств, разделенный внутри на тридцать две комнаты. На первом столпились в тесноте уголовная, гражданская и казенная палаты. На втором губернская зала и его канцелярия.

   В каждом присутствии набиты, как сельди в бочке, столоначальники, канцеляристы, копиисты, курьеры. Чинишки мизерные почтительно, поспешно вскакивали, завидев статского генерала, и, склонив смиренно голову, невнятно представлялись. Всегда безопаснее, когда начальство о тебе не ведает. В крайней крохотной квадратурке навстречу поднялся плюгавец в ветхом, но чистеньком сюртуке. Седой венчик волосиков и круглые очечки сравнивали его с нахохлившимся воробьем.

   - Не изволите ли, ваше превосходительство, жалованье получить, вашему чину присвоенное? За три месяца, со дня Указа высочайшего исчислено. За минусом гошпитальных четыре тысячи пятьсот рублев. Дай бог вам здоровья для благоденствия нашего.

   Казначей протянул лист громкой, как жесть, бумаги.

   - Вот тут поставьте эсклибрис свой, - вторая его рука, дрогнув, протянула перо. Чернильная капля долго сопротивлялась, но наконец-то отделилась от острия и упала на белые губернаторские панталоны, расплывшись лиловым пятном.

   Сие происшествие произвело на воробья в очках воздействие необычайное. Казнохранитель упал на колени и принялся остервенело рукавом вытирать чернила, достигая лишь обратного – растирая по штанине. Державин не зло, насмешливо поморщился:

   - Оставь, братец, уж не исправишь. Составь акт да вычти у себя из содержания стоимость панталон. Имущество-то казенное.

   Человечек чернильными пальцами стал протирать очки, да только замазал, надел и, не видя, на ощупь, достал из сундука, обитого медью, холщовый мешочек с монетами. По указанию императрицы деньги высшим чинам государства с первого по четвертый классы выдавались золотом или серебром.

   - Простите великодушно! Безумышленно – случайно совпало-с!

   - Случайность, Яков Семеныч, язык Бога. Знать господь сподобил заклеймить меня на земле тамбовской. Хорошая примета. А потом, сам ведаешь – чему быть, тому не миновать.

   - Ваше превосходительство, нижайше осмеливаюсь спросить. У меня на посаде Покровском умелец есть – пятновыводильщик аховый. Ежели заметите хоть след, тогда и штрафуйте! Они ведь тиковые, месячного моего содержания стоят! А у меня семья – семеро по лавкам.

   - Вечером придешь, возьмешь штаны у Кондратия.

   Держателем денежной каморы остался доволен. Если за три рубля скаредничает, обвопился, значит, честный – не берет и не ворует. А может, просто жаден до поганства?

   Кабинетная комната правителя оказалась роскошной и заняла добрую половину второго этажа. Лепные потолки с купидонами и кариатидами, бронзовые канделябры, высокие напольные часы с церковным боем и звоном, тяжелая дубовая резная мебель. От входа по зеркалу навощенного пола до необъятного письменного стола тянулась красная ковровая дорожка.

   На стенах висели портреты Великих – Петра и Екатерины, в полной порфироносной форме. Оба, чуть прищурясь, оценивали друг друга – кто для процветания России весомее? Побеждал, по всей видимости, Петр, потому как при смотрении на императрицу сбоку, виновато прикрывала она глаза.

   Высокая спинка вишневого дерева кресла изображала герб – три серебряных пчелы, существа работящие, нектар сбирающие, но и жалящие пребольно, если разозлить. А всем роем, то и до смерти. Заскрипела протяжно-противно дверь, будто по душе теркой скребанули. Не догадались, околотни, смазать.

   Забрякали, приближаясь, шпоры. Пред правителем предстал юный стройный офицер во всем парадном, новеньком, словно только сошедший со строевого смотра.

   - Прапорщик ее величества лейб-гвардии Семеновского полка Салтыков. Представляюсь по случаю отпуска.

   Державин взял протянутую бумагу и, еще неся, узрел и узнал размашистую роспись светлейшего. Юноша до такой жути напоминал его самого пятнадцатилетней давности, что боясь сморгнуть, спугнуть видение, стремясь затянуть дрожащий миг воспоминания, прочитал весь документ.

   - По какой надобности в наши палестины, господин прапорщик?

   - В Кирсановском уезде батюшкино имение Карай-Салтыки. Может, слыхали генерал-майора Салтыкова Михаила Петровича? Стариков навестить. Гостинцы, подарки питерские. Да благословения испросить хочу, жениться обрешился.

   - Кого же осчастливить желаете? Из каких избранница ваша?

   - Завряд ли вам ведомо. Но ежели ближе к вашим службам партикулярным, то племянница она генерал-фельдмаршала и кавалера, прошлого генерал-губернатора здешнего Каменского Михаила Федотовича. Не девушка, а ангел воздушный, голубоглазый…

   Отпустив красавца в красном мундире, Державин погрузился в размышления. Тесен мир. Всего-то ден десять как Гудович в Рязани высшую аттестацию своему предшественнику резюмировал.

   - С него, Гаврила Романыч, пример ставить надобно. С него! Не зря матушка фельдмаршалом наградила. По делам и заслугам. Мы с ним в кампаниях против Оттаманской Порты соучаствовали. Могучего духа, ума и тела человек! За четыре года глубокий след оставил. Сотворил больше, чем порушил. На своем месте, простите за каламбур, наместник был. Сначал головой думал, а уж потом рукой водил. В каждую самую малую волость вникал. Одно слово – полководец. Не служил, а воевал, особливо с нерадивцами и лихоимцами. Многие тут его, злобу тая, самодуром обзывают. Особенно те, кого от должности отрешил да без пенсиона выгнал за службу порочную и своекорыстную.

   А того не помнят, неблагодарные, что их Сибирка ждала. Время, оно всех по своим стойлам расставляет, в согласии с заслуженной конюшней. Его на кривых не объедешь. Михаил Федотович Тамбовскую губернию под особым присмотром держал. Места-то диковатые. Силком да приманкой обманной заселенные сбродом всяким московским и мордвой чертополошной.

   Леса непроходимые от Хопра до Оки насплошь тянутся. Старообрядцы Новый год и по сию пору с Семенова дня, с 1 сентября начинают, а не с Рождества Христова. У них обычай крепче закона. За сто лет без малого не покорились.

   Державин вернул мысли в кабинет. Звякнул в серебряный колоколец.

   - Ушакова ко мне.

   Виц появился, будто поджидал под дверью.

   - Вы, Михаил Иваныч, с Каменским по службе не пересекались?

   - Нет, ваше превосходительство, не совпали где-то в полгода.

   - Давайте условим – в обоюдной беседе, наедине, зовите меня по имени и отчеству. Проще да и никочему время на лишние слова изводить.

   - Благодарствуйте, Гаврила Романыч за благосклонность. Действительно, на службу сие не влияет.

«ПОКРЫТЫ МЗДОЮ ОЧЕСА…»

   Поездка в Кирсановский уезд образовалась не случайно. Первым же вопросом, заданным архитектору Усачеву, Державин ввел того в краску, залившую молодое, поросячьей свежерозовости лицо.

   - Как много мест в окрестностях Тамбова приискали вы для ломки камня и доставления его в город? Кирпич-то все больше ломовый делается. Из чего же возводиться будут дворцы ваши воздушные, кои и мне весьма нравятся?

   - Предложить имею камнеломню известную под Кирсановым. Песчаник желтый – камень крепкий и ломится легко. Одна беда – добывать некому. Земли дворцовые – из высочайшей канцелярии дозволение нужно.

   - Ну и что делать прикажете при сей незадаче?

   - Послать туда через коменданта Булдакова душ двадцать колодников из работного дома – пусть ломят и в Тамбов возят. Для чего в Кирсанове, Инжавине и Рассказове объявить на год повинность гужевую – с десятидворки одну телегу. А не то песчаник этот нам дороже мрамора встанет.

   Булдаков еще 18 апреля доложил об отправке поезда арестантов, но до сего дня ни камня, ни другого какого известия оттуда не пришло. По всегдашней своей запальчивой решимости, Державин, не долго думая, отправился в путь. Кирсановский угол считался лихим, разбойным и комендант навязал в охрану с десяток бокинских казаков с подъесаулом Морозовым.

   По обыкновению, простое издалека дело, вблизи оказалось бестолковым и нерешаемым. Местные из непонятной корысти клялись и плакались правителю, что место тут пустое, все давно вывезено. А если будет что, то только зимой – камень сам из земли вылезает. Привели камнеломного старшака.

   - Тебя как по имени?

   - Кличут иль зовут?

   - Кличут собак, а зовут лошадей.

   - Лот Есипов. Красивские мы – тут верст пять…

   - Скажи Лот, есть тут камень строевой или нет?

   Камнетесов бугор почесал бороду, потеребил опояску и занудил как пономарь:

   - Тута белого и желтого камню возить – не перевозить, даже тока одна бяда – ломить некому. Камень здешний, как пирог пасхальный – слоями лежить. Его взять – уметь надо. Он чужакам в руки не дается – в землю ныркает-прячется. Я, вашество, летось рядился с земским судом сто возов тесаных плах в Кирсанов отвезти. Все в срок и любо-дорого поглядеть, камень ровный, чистый. Без раствора клади – ни щелки.

   А казначей Бахметьев Николка заместо ста – двадцать рублей отдал. На остальные, грит, у него за моей рукой бумаги есть.

   Державин указал тростью на карету:

   - Полезай Лот, поедешь со мною в Кирсанов.

   - Не, не! – замахал руками Есипов.

   - Уволь, батюшка, пощади. Ты хоть и правитель, а уедешь, а нам здеся жить. Их, Бахметьевых, одних братьев шесть штук. Живьем съедят.

   - Выходит, ты напраслину тяжкую на честного приказного навел? За это знаешь, что полагается? Наветчику – первый кнут.

   - Эх, была-не была! Где наша не пропадала! Токма вы, вашество, прикажите им меня и пальцем не трогать. А то с них станет – они, братаны, весь уезд тута обратали. Городничий в сортир и то по их указке ходит.

   Невиданная в здешних местах черного зеркального лака золоченая карета, подарок Потемкина за «Фелицу», устрашая червлеными когтистыми орлами, норовившими клюнуть в темя падавших ниц окрестных крестьян, несомая четвериком вороных, живо долетела до Кирсанова. Уездное присутственное место помещалось в деревянном доме с потягами на Дворец.

   Весеннее солнце подсушило землю и ветер закрутил пыльным вертепом бывшую грязь. Возле пустого подъезда стояла старушка в выцветшей до белесой серости глухой поневе из домотканины. Во всем ее жалостливом облике светилась крайняя бедность. В руках она держала суковатую палку и узелок со свернутыми бумагами. Сколько таких несчастных бродит по России-матушке в поисках правды потерянной? Вдруг что-то толкнуло, царапнуло… господи боже ты мой милостивый! Матушка-покойница, вылитая, ни дать, ни взять! Взглянул на здание суда – и оно такое же, в зеленый цвет крашеное. Показалось, не в Кирсанов, в детство въехал, лет на тридцать пять назад…

   Обивали они пороги судейские с матерью. Гнали их, смеялись, собак науськивали, требовали мзду, издевались… Выскочил из кареты, подошел к просительнице:

   - Вы по какой надобности к судейским?

   У женщины, оказавшейся при близости не такой уж и старой, мелькнул в глазах испуг, но встречное добро, текущее от Державина, успокоило.

   - Помещица я бывшая из Карай Пущино, сужусь за межу с соседями Давыдовым Ермолаем Кузьмичем и Набоковым Иваном Иванычем – урезали меня под самое гумно. Вот жалобу стряпчий написал.. А ты кто будешь, батюшка? Из судейских? Может мне к тебе?

   Подозрение исказило ей лицо:

   - А может ты на ихней стороне? Чего подкрадываешься? У меня денег нет. На последний рупь лист гербовый купила… Иди, иди с богом.

   - Как можно! Я даже и имени вашего не знаю.

   - Фекла Андреевна я. – И снова, будто ушатом: «Как мать, как мать».

   Казначей отыскался быстро. В чинах и мундирах он разбирался, и потому чиниться и чинить запирательства не стал, сразу признавшись в двойной в положенной цене на гербовую бумагу. Касаемо же восьмидесяти рублей камнетесовых, отрекся напрочь.

   - Есиповым получено все! Сполна. На сей счет его собственная рука имеется. Извольте взглянуть.

   Введенный в курс Лотом, Державин зашел с другой стороны:

   - Когда, говоришь, выдал? Пятого декабря? А ну-ка тащи суда книги расходные за декабрь! – Казначей побелел и спал лицом.

   - Сничтожены, сожжены актом, ваше превосходительство. Нету в наличии.

   Державин понял, что попал в точку.

   - При всех спрашиваю. Сколько выдал за каменные работы? Истину скажешь – под стражу в железа не поволокут, будешь до суда под домашним арестом.

   Казначей Бахметьев повинился и сразу повеселел, подружнел к следователю своему высокопоставленному.

   - Я, Гаврила Романыч, часто себе сыщика своего представлял. Сухонького, махонького и непременно в очках черепаховых с одним глазом треснувшим. Но чтоб сам правитель в генеральском чине до моих деяний незначащих скромных спустился, ни в жисть не поверил бы!

   - Почто воруешь, альгвазил кирсановский!

   - Иех, ваше превосходительство. У вас супружница, я слыхал, на пятнадцать годов моложея, а у меня на двадцать пять. Красавица писаная. Вот и приходится жадность ее телесную, мне уж непосильную по жизненной усталости расслабленной, подарками да деньгами восполнять. И не жалею. С такой кралей пять лет, как в райской кущи прожил. А тюрьмы бояться – на свете не жить.

   Вот ты меня в рабстве попрекнул страстей моих низких, а кто не раб? Один у вина, другой у жадности скупой, третий у себялюбия непомерного, а все мы без изъяна – у страха смерти неминучей! А я что? Я раб у красоты небесной!

ВСТУПЛЕНИЕ В ДОЛЖНОСТЬ

   «Имянным ее Императорского Величества Высочайшим указом, данным Правительственному Сенату, с 15 декабря 1785 года, определен я в здешнее наместничество правителем, во исполнение чего, прибыв к порученной мне должности.

   Наместническому правлению предлагаю о вступлении моем в должность Правительствующему Сенату отрапортовать, в палаты сообщить, в совестный суд предложить, подчиненным местам предписать указами, а его Высокопревосходительство правящего должность Тамбовского и Рязанского Генерал-Губернатора господина генерал-поручика и разных орденов кавалера Ивана Васильевича Гудовича уведомить имею от себя. Подлинное подписано таке: Гаврило Державин».

   Размашисто, закорючисто, сильным нажимом пера расписался. Лиловые чернила расплывались, не сохли. Помахал твердым желтым листом, распорядился секрктарю:

   - Разошли по всем, кому указано.

   Бумагу разослать – ума большого не надо. А вот в должность войти, чтоб как из прежней не вышел! Позади опыт олонецкий, подспорье немалое. Наперед крепит, смелит поступки. Здесь – не там! Проглотить себя не дам!

   Когда надеешься на светлое грядущее, не верится как-то в черное настоящее. Конечно, за спиной ошибок и поспешностей мешок, но в Тамбове в повтор они не пойдут. Кто на своих огрехах учен – тому и чужие виднее. Ошибка, как ушибка – впредь наука.

   На собственной шкуре палка долго помнится, А получать тем же концом по тому же месту, это уж совсем круглым гонобобелем стать надо. Перво-наперво взять за правило – никого ближе других не подпускать. Всех окруженцев в круге равном держать. Никакого приближения подлазного. Фаворитов губернских быть не должно, не говоря уж про фавориток. Тамбов, город хоть и главный, а на не первом месте по народонаселению, уездные почти все поболее, не говоря уж про Козлов, Борисоглебск. Одиннадцать тысяч и те наполовину чиновники да служилые. Утром сказал, к вечеру повсюду разнесли. На одном конце чихнул – на другом здравия желают! Ни видом ни чист, ни местом не знатен, но лучше Петрозаводска. Жизнь дешевле и сытнее. В Олонецком крае сутки скачи, живой души не спугнешь, а тут карта в три раза меньше, а людей в восемь раз больше.

   Гаврило Романович вынул из стола большой беленый лист и с удовольствием озаглавил: «План вхождения в должность правителя Тамбовского наместничества ДСС Державина с15 апреля по 1 сентября 1786 года.»

   С чего начать? Да уж само началось – каждый день председатели палат, советники, асессоры, директора, казначеи, заседатели, судьи, прокуроры, обер-офицеры, городничие, думцы, стряпчие, бургомистры, ратманы, купцы – к вечеру голова кругом. От людей и дел ихних, что творят и вытворяют.

   У них тут на все один сказ:

   - На все Божья воля. Что Бог ни делает – все к лучшему.

   Только лучше ничего не становится! Куда ни кинь – везде клин. В сторону воли Закона оглобли поворачивать надо.  А то тут архиерей и тот ахинею несет:

   - Не было б закона – не стало бы и греха. Где закон, там и преступленье. Дураку закон не писан.

   Новопоставленный правитель Сводов Законов никаких не привез, думал на месте в достатке, а тут шаром покати – ни одного Уложения. Как кто собрал и сжег! Как же они дела-то правят? Не разобрать, где право, а где левосудие.

   Вызвонил секретаря.

   - Выбери-ка мне по входящим, какие бумаги да посылки из Юстицколлегии поступали. Перепись представь к утру завтрашнему.

   - Подряд или что особо? – Вопрос закидной разгадал сразу, - замысел выпытывает.

   - Все к ряду пиши. Ступай.

   «Секретаря менять надо. Он в здешней паутине ниточка нужная. Каждый шаг оглашается быстрее, нежели ступишь. Сменить, да на кого? Все чужие и незнаемые. Чего мудрствовать – сам план и подсказался… Как светлейший балагурил, себя про себя теша? - «Чужая душа Потемкин!»

   Державин вспомнил, как составлял под водительством прокурора Вяземского – ненавистного «покровителя и благодетеля», карьеру сделавшего благодаря хабальности хананыжной, иначе как «свинцовой головой» в кулуарах не именовавшегося, однако, не в пример многим иным умникам, остававшимся двадцать девять лет единовременно генерал-прокурором, министром юстиции, внутренних дел, финансов и, окромя того главой тайной полиции, - Устав Благочиния и удостоился тогда долгого взгляда и фразы сакраментной:

-                Не верьте никому: на дне честности – подлость, на дне подлости – честность!

ВИЦЕ-ГУБЕРНАТОР УШАКОВ

   Жавороночьим розовым утренником Державин, по примеру своего жизненного и стихотворного кумира Суворова Александра Васильевича, обливался студеной водой из дубовой бочки. Конюх правленческий Петр, по совместности лошажий и людской цирюльник, выбривал его до мраморного глянца, коротко постригал, дабы под париком не мешалось и не потело. Бодрый, многосильный, в темно-зеленом мундире с красными отворотами и золотом шитыми петлицами на стоячем подворотнике, шел в правление.

   Кофий пил часто и помногу, будучи сам себе кафешенком, взбадриваясь от бесконечной отупляющей и усыпляющей бумажной и разговорной рутины.

Камердинер Кондратий, понабравшийся в Питере столичных ухваток, «окальщик» неисправимый ярославский, подавал пахучий, нечерноземного аромата напиток в большой голубой чашке дрезденского фарфора с гуляющими по далеким альпийским лугам пейзанами и пейзанками.

   Сегодня докладывал вицгубернатор, статский советник, председатель Казенной палаты Ушаков Михаил Иванович, знающий опытный чиновник и подлокорыстолюбивый хитрый человек. Перед приездом Державина всем управлял он. Надеясь на повышение, теряясь в догадках и терзаясь неведомостью, чудищем, как известно, страшным, он даже взятки брать прекратил, соблюдая видимость законности.

   Вина не пил по причине крайней необузданности, переходящей по мере опьянения в неостановимое буйство со всеобщим оскорблением и мордобитием.

   Но нетерпеливое дрожание тела от желания вина осталось, и для скрытия этой постыдности виц беспрестанно перебирал бумаги в толстой кожаной папке с тисненым на обложке гербом Тамбова – символом изобилия и тудолюбия.

   Державин изучающе устремил глаза на ближайшего своего содвижника – молод, розов, опрятен. Сюртук по последней моде, в рюмку, штиблеты лакированные – белый верх, черный низ, узконосые – для местной природы обувь удивительная. Искусство величайшее – по здешним грязям ходить и не запачкаться.

   - Вверенное вашему превосходительству наместничество имеет быть состоять из уездных городов Тамбова, Козлова, Липецка, Кирсанова, Лебедяни, Усмани, Борисоглебска, Шацка, Елатьмы, Темникова и Спасска. Уездный город Кадом на реке Мокше в конце прошлого 1785 года по предложению генерал-губернатора Гудовича обращен был в посад, а округ его отнесен частью к Темниковскому, а частью к Елатомскому уездам.

   Державин перебил:

   - Города да уезды я еще в столице изучить успел. И не может из них губерния состоять. Состоит она из людей, между собой взаиимоотносящихся – они прежде всего ее образуют. А земли – пустопорожнее Дикое поле и более ничего.

   Начало всему человеки, а уж потом земля по коей они ходят. Вы ведь председатель казенной палаты? Вот и расскажите, чем занимаетесь и ваши чины подначальные. И прежде всего про смотрение за податями и доимками, Винные откупы, торговые дела и особо – хлебные и соляные. Про Тамбов с Козловым отдельно дайте ведомость подробную.

   Но Ушаков, по своей природной упертости и упрямистости,  не мог себя пересилить и превозмочь, отойти от доклада намеченного, отрепетированного накануне, да и заклинило его от бесцеремонности державинской.

   - По пространству границы имеются в 11000 квадратных саженей, по числу жителей 887 тысяч. Тамбов, ваше превосходительство, изначально построенный при царе Михаиле Федоровиче для защищания границ московских от набегов татар крымских, не имел и до сих пор не нашел ни промышленного, ни торгового значения…

   Державин, теряя владение собою, перебил:

   - Ты мне что, урок даешь истории государства российского? Переходи к временам ныне текущим!

   - А нынешние дела таковы… Град Тамбов со всех сторон водой омываем и расположен на нагорной стороне реки Цны. С юга – Студенцом. С севера – Ржавцом. С запада – безымянным его отвершком и болотами непроходными.

   Город по левым сторонам этих текущих водоемов границами совпадает и имеет в окружности 12 верст и 75 сажен. Разделен на три части по части благочиния.

   - Это как… части по части?

   - Ну, части имеются в виду по части полицейского разделения – первая, вторая, третья… Воздух в городе посредственный, но для жителей весьма здоровый.

   - Так посредственный или здоровый?

   - Посредственно здоровый.

   - Ладно, пошли дальше.

      - Имеются два монастыря: Казанский мужской четвертого классу и при нем две церкви, Казанской божьей матери и Иоанна Предтечи. По три предела в каждой. Другая обитель женская Вознесенская, третьего классу, при ней церковь об одном этаже, вокруг ограды ажурные…

   Правитель опять не утерпел:

   - Ты, господин статский советник, где служить изволишь? По церковному ведомству? Может, и приходские соборы вкупе с причтами перечислять зачнешь? Сколько их наберется в наместничестве , сотен пять? Тебя, как я погляжу, не сдвинешь. Начну-ка я тебя вопрошать. Сколько в городе домов питейных?

   - Двадцать три.

   - А церквей?

   - Тоже двадцать три.

   - Ты смотри, полное равновесие святых и грешных мест. Не Тамбов, а Новый Иерусалим. Кабатчики с шинкарями люди ушлые, знают, где гербергеры ставить – где грешат, там и каются!

   - Домов дворянских: каменных – один, деревянных – двести тринадцать. Разночинцев – купцов, мещан, однодворцев, приказнослужителей, ямщиков, солдат отставных – 1282.

   - Чей же дворянский каменный?

   - Богатейшего и почетнейшего жильца нашего, его сиятельства графа Воронцова. Семь деревень имеют, 2700 душ и земли более, чем по Тамбовом занято Фабрики – прядильная и шерстяная.

   - У графа мануфактуры свои?

   -  Нет, ваше превосходительство, это уже про купца первогильдейца Толмачева. Со всего уезда шерсть к нему собирается и в работу идет. Крупный богач, но норовом препаскуден. Дерзкий и мерзкий, зато карман веский! Потом мельниц водяных три, тож и ветряных. Канатная фабрика. Всевозможной толщины веревки вьются. Девять заводов кирпичных. Но малосильных. В совокупе и ста тыщ не жгут да ломовой все больше выходит. Тыща от шести до восьми рублей идет. Купцы и мещане торги имеют. Первые красными товарами, сукнами, шелковыми и шерстяными материями, а последние покупают на ярмонках пеньку, сало, мед, деготь, корровье и конопляное масло, каменную и деревянную посуду мелочную… Сверх того, имеются художники, часовщики, золотари, серебрянники, медники, слесари, столяры, маляры, каретники, тележники и кузнецы.

   Однодворцы городские почти поголовно продовольствуются от хлебопашества или извоза. От чего посредственно зажиточны.

   - Экой ты странный! То посредственно здоровы, то посредственно зажиточны. Это как? Мало или достаточно?

   - Это означает, живут по средствам добываемым. Далее. Женщины занимаются и торг производят калачами оржаными, хлебом печеным, пряниками медовыми, сахарными, мятными, весьма и весьма на вкус приятными.

   Ушаков так вкусно это сказал, что Державин уверился – виц обожает пряники с чаем.

   - Прочие же тутажильцы усердно упражняются в рукоделиях домашних. Прядут лен, ткут холсты, сукна, варги и чулки вяжут.

   - И какова прибыль казне от ярмарок?

   - Это, ваше превосходительство, особ статья. Ярмонок устраивается две на год, после пасхи, в десятую пятницу и 22 октября. Купецкие съезжаются из Санкт-Петербурга, Москвы, Тулы, Ярославля, Орла, Белгорода, Пензы, Астрахани, Новгорода Нижнего. С сукнами, шелками, тканью всякой – шерстяной и бумажной. Пригон лошадей – лучший в России, со времен Петра Великого известно. Оные продолжаются пять дней. В Городскую Думу сбирается до шестисот рублей.

   - Общно или в день?

   - Неведомо. Наместнической казне никакой выгоды не идет.

   - Вот и плохо! Товар со всей Руси, а мы в стороне. Собери кого надо, да пораскиньте умишками – как следующие торги проводить. Репортом через неделю донесешь. Дело важное и прибыльное.

   Молчание – золото в прямом смысле. Ушаков от правителя многое с умыслом умалчивал. К примеру то, что край Тамбовский давно уж снабжает центральные уезды империи продовольствием, а крупные торговые фамилии купцов Бородиных, Толмачевых, Тулиновых в громадных количествах хлеб поставляют, минуя казну наместническую. А как инако? За молчание ему и платили золотом.

   Но слово – серебро и Ушаков, чуя конец аудиенции, мучительно решал: сказать? Не сказать? Рука не по произволу легла на тонкое сукно кармана, хранившего книжку в красном сафьяне – такие к полуторастолетию Тамбова изготовили и раздали людям значительным. В ней четким каллиграфом, как впрочем и все, что делал Ушаков, в столбик писаны были купцы, а супротив цифирьки – кто сколько дал и какой за кем должок числится.

   Статный статский советник сломился, наклонившись доверительно, но что-то остановило, запечатало уста. Стало ясно, как в божий день – Державин брать не будет! И это озарение повергло в сосущую тоску. Из подчервия поднялся тягучий страх и сразу же обратился в обильный пот. «Кто не берет, тот и другим не дает!» Как Бородин глаголет? – «Сам не ам и другим не дам.» Собака на сене, нет, пожалуй, пострашнее – лев.» Стало очевидным – кончился болотный спокой ихней компании многогрешной. Судя по повадкам дотошным, вцепится «аки пиявица кровососущая».

   Идя по коридору в свою кабинетную комнату, брал себя в руки, в кучу собирал: «Чего падалищем засмердил, ежели стрелой не пропнут? Прочь трясея, гнетея, огнея… Не фря немецкая, чтоб обмирать и в омрак плюхаться от ожиданий одних!»

   Подошел к окну, распахнул настежь. Ворвались зной и протяжное жалобное лошадье ржанье. Конь к печали ржет, к беде… не к месту вспомнил частую приговорку матери. Во рту пересмакло. Кликнул секретаря.

   - Фемистокл, принеси-ка с ледника морсу смородинного… жажда скифская.

   Жадно напившись, ощутил как под рубашкой мелкий трусливый пот сменился обильным, свободным, смелым. «Ну что, господин правитель? Не хотите любомудрия, станем поединщиками!

   Не желаешь конфирмации, заполучишь конфронтацию. Атанде кричать чать еще не приспичило.

   А купцам за постой и пансион заплатить надо – жалобы нынче не ко времени».

ГЕНЕРАЛ-ГУБЕРНАТОР ГУДОВИЧ

   Гаврила Романович телесно ощущал, как с каждым днем погружается в беспросветность провинциальную, словно в болота бездонные торфяные, окружавшие Тамбов, а людей твердых, на кого опереться, не находилось. Скудость казны наместнической толкала его энергическую натуру на решительные шаги. Приближался праздник – годовщина коронации государыни. Подоплека удобная для приглашения генерал-губернатора. Пока в должности свежий, какая-никакая помощь случиться может…

   Волкову в Рязани сподручнее – Гудович по боком – глядишь, чего и перепадет от щедрот. Сел за стол, придвинул бумагу, обмакнул перо в лиловые чернила. Пусть почувствует в интересах наместничества встречу сообразно чину и заботу о безопасии дорожном.

                        «Его благородию Козловскому

                                                                                             Городничему коллежскому асессору

                          Господину Овцыну

ОРДЕР

   Приуготовьте, что нужно, а меня, коль скоро в город приедет, через нарочного уведомить. Господину капитану-исправнику объявите тож, чтобы он о сем его превосходительства прибытии был извещен и непременно встретил его на своей границе, потребное число лошадей приуготовил, по сношению с ряжским и лебедянским капитан-исправником осмотрел мосты и дороги и коль скоро в округу его въедет мне бы дал знать как наискорее с нарочным».

   И довольный, что все вроде предусмотрел, в особенности извещение о будущем движении Гудовича, размашисто и витиевато подписался.

   Генерал-поручик в Тамбов ехал без охоты. Неприязнь к этому серому, деревянному, почему-то тоскливому граду, больше похожему на большую черноземную селитьбу, зародилась в нем беспричинно, но ему нравилось раздражать ее в себе. Державин до охоты не охоч. А без нее наместник не мог прожить и недели. Спал и видел, и даже слышал мокрые луга, заливистый лай легавых, столь сладостный для души и сладкий, невыразимо приятный запах пороха.

   Только на охоте находил он забвение от нынешней постылой и постыдной должности. В жизни не мечтал и не гадал до этакого докатиться.  А всё брат Андрей подсуропил в очередной раз. Сам всегда - то в крестах , то в кустах , то в фаворе , то в опале и его за собой тянет. Государыня никак забыть не может дружбу его верную с императором покойным, супругом её неверным.

   Да, такое из головы не выкинешь если и память отшибет. Иван Васильевич прикрыл веки от брызнувших в глаза ясных воспоминаний. Император, заключив позорный «вечный мир» со своим кумиром, ни в грош его не ставившим , прусским королём Фридрихом, пышно праздновал сию унизительность российскую.

   Дан был большой торжественный обед.   Гудел голосами громадный зал. Тысячи свечей множились в шитых золотом мундирах,.отражались в серебре эполет бесчисленных генералов от кавалерии, инфантерии и артиллерии, тайных советников, камергеров, посланников и кавалеров орденов разнотитульных.

   Будущая самодержица Екатерина заняла место по банкетному протоколу положенное. Но Пётр из ненависти к ней и любви к прусскому королю, уселся рядом с его посланником. Прозвучали три высочайших тоста - за благоденствие императорской семьи, за здоровье его величества прусского короля и за столь счастливое заключение мира.

   Бокал в руке Екатерины дрогнул, но не от залпа пушечного, а от взгляда супруга бешеного. К ней со всех ног бежал посланец грубый Андрей Гудович с вопросом: «Почему это она встать не соблаговолила ,когда пили здоровье императорской семьи?»   Ответ последовал вполне   мирный: «Семья из его и её величеств состоит и сына ихнего , потому и вставать ей не пристало».

   Пётр опять погнал, генерал-адьютанта его сказать ей ,что глупа она и знать должна - в семью входят два голштинских принца , их дядья и ещё кое-кто! Не совладав с собой, Пётр заорал на весь зал:

   - Дура!!

  Уткнувшись в платок, она разрыдалась,  а чуть успокоясь, попросила камергера графа Строганова отвлечь её, что тот и исполнил весьма удачно, будучи известным словоблудом скарбезным. Пётр хотел тут же арестовать Екатерину, но его насилу отговорили , а граф попал под домашний арест , а Андрей в опалу чуть позже, когда оскорблённая воссела на престол российский.

   Но, слава богу, такий как он, Иван Гудович, войсководец опытный, под ногами не валяются ... если даже и хмельные... Ничего, и его черёд впереди. Вон османы вдругорядь норовят под дых ятаган пырнуть ... Иех, грехи наши тяжкие !

   Гудович выглянул в окно кареты, вокруг расстилалась бескрайняя столешница степи. Россия - океан земли неохватный! Как там у Вольтера? Обширность государства - предпосылка для правления деспотического. Реки стремятся в моря, а монархи к власти абсолютной.  Попробуй, покомандуй войсками без единоначалия строгого - враз поражение стерпишь.

   Овцы без пастуха - не стадо! Сколько же мне в этой Тмутаракани прозябать? Поведай, господи ! Мне уж сорок шесть,  а я ещё лишь генерал-поручик. Как пленный французский полковник Душе, наёмник османский говаривал? «На этом свете успеха достигают лишь острием шпаги, а умирают с оружием в руках!» А сам всю турецкую артиллерию сдал с потрохами и погребами. Тут в краю лапотном какие баталии? Народ наш российский не меняется ни на йоту. Такой же тёмный и глупой, как и сто лет назад. Для него никакие законы не писаны. Хоть ты тресни, а по-своему воротить будет.  А жестокость, она только усиливает несоблюдение и сопротивление - страх бунтарский.

   Вон Сенат за этот год второй раз уж за мздоимство берётся. Сразу в железа и к суду волочь. А того не ведают, законотворцы хреновы, что мздоимцев-то почти не осталось - одни лихоимцы по судам и правлениям рассиживываются. Берут не сколько дают, а сколько вымозжут. А сколько их по острогам мается? Что-то не видно в арестантских ротах ни в Рязани, ни в Тамбове.

   Тутошний председатель уголовный Бельский - сволочь непорядочная. За выход из острога цену установил, как в магазине - 50 целковых! Хорошо, вход пока безденежный, хе-хех-хе. Хотя, поди, найдутся чудаки взятку дать, чтоб в узилище сесть. И ведь этого чирьяка Бельского самому не сковырнуть - только через Сенат, а там за него, как за писаную торбу держатся. Генерал-прокурор Вяземский, праведник неукоснительный и тот просит «глубочайше разобраться с наветами на щепетильного и праведного судью», а на этом плуте клейма поставить негде.

   Эх, на войне во сто крат легче. Алягер как алягер. Так и совсем в этом грязе-назёме утонешь. Хотя всё относительно. Грязь только кажется нам грязью потому лишь , что пачкает руки и одежду, на дерьмо похоже, а в сущности она не грязнее золота или серебра. Из грязи растут, появляются цветы красивые и благоуханные, овощи и фрукты - вкусные яблоки, груши, арбузы, виноград...

   Когда же конец опале и удалению? Нет должности глупее генерал-губернаторской. Вроде и власти много, а толку мало. Нет пути темнее и беспросветнее, нежели чем жить, не зная завтра, не помня вчера, крадучись по клинку острому одного только сегодня.

   Мудрое время всё раскроет. Жаль только, что всему своё время - когда разбрасывать камни а когда собирать.

   Приближение города почувствовал на собственной шкуре, кусаемой пребольно   большими жёлтыми конскими слепнями и сине-зелёными мухами набившимися вовнутрь.

   Державин занимал его мало. Один из многих цивильных шпаков. Гражданских генералов для него не существовало. Всех этих действительных и тайных почитал более за шутов гороховых, не нюхавших пороха и сладости побед, дыма пожарищ и горечи поражений. Говорили, то ли из преображенцев или семёновцев - хрен редьки не слаще, все они, гвардейцы вояки парадные. Здоровы ногу тянуть на плацах дворцовых, морды бить в драках кабацких.

   Шпажонками махаться на дуэлях  дурацких. Гвардия - армии российской позор потому только , что гвардейский прапорщик к пехотному майору приравнен.

   Гудовича встречала вся местная знать. Правитель, вицы, советники, асессоры, председатели палат, городские головы, начальники воинских команд, купцы первогильдейские, граждане имянитые. Отставные кавалеры прошлых баталий тянулись двумя нестройными шпалерами. Он вышел из кареты в простом обиходном мундире полевого колера. Все в нём было правильно и соразмерно: телосложение, черты лица, походка, ноги, обтянутые белыми лосинами прямы и стройны. Державин, глядя на него,  почему-то сразу уверился, что в этом человеке больше достоинств, нежели недостатков и уж во всяком случае, он не пьёт, не курит и не волочится за женщинами.

   И был совершенно прав. Гудович людей, наделённых хотя бы одним из перечисленных пороков, считал слабодушными и ничтожными, называя «ассиметрическими». Это слово с длинным свистящим «с», звучало приговором. Никто из « ассиметрических»  ни на какие повышения и отличия, и надеяться не смел.

   По этой причине тамбовские чиновники претерпевали крайние мучения и

страдания уже несколько дней, дабы искоренить дурные запахи не употребляли вина и не дымили вонючей моршанской махоркой.

   А так как большинство подавляющее коллежских и титулярных за стол без привычной рюмицы, и не одной, не садилось, то произошло всеобщее повреждение аппетитов и усыхание животов.

   Мимолётное знакомство Гудовича с Державиным в Петербурге оставило обоюдоприязнь и взаимоприятственность. Что знал Иван Васильевич о новом тамбовском начальнике? Немногого-то же, что и все прочие. Худородный дворянин.

   Из оренбургских степняков, бывший офицер, высоких чинов не выслуживший, стихоплёт, высочайше отмеченный. Но очная встреча, как часто бывает, всё изменила. Привлёк к себе поэта генерал, процитировав наизусть кусок немалый из « Фелицы». Хотя уж года два-три не знать хоть несколько слов из неё при дворе и в обеих столицах считалось дурным тоном.

А я, проспавши до полудня,

Курю табак и кофе пью

 Преображая в праздник будни

Кружу в химерах мысль свою

То плен от персов похищаю

  То стрелы к туркам обращаю;            

   То возмечтав, что я султан,

Вселенну устрашаю взглядом;

То вдруг, прельщаяся нарядом,  

Скачу к портному по кафтан.

   Гудович не признался новому знакомцу, что запомнил эти строки из-за персов и турок - старых его супротивников. Стихоткачей, тем более придворных, не воспринимал, ценя их не выше скоморохов и актёрщиков. Державина считал воспарившим одами и балладами придворными, лизоблюдскими, за что был одарён табакеркой с каменьями, червонцами набитой, как слуга за послугу, и званьем действительного статского за игры словесные.

   Слышал, боевой опыт его остался не в линейных ротах и окопах, а следственнных дознаниях пытошных, что одно с разбойным приказом и сыскной полицией. К вящему изумлению своему получил он письма от людей уважаемых и вельмож первейших, Безбородко, князя Шувалова с супругой. Рекомендовали они Державина хвалебно и просили о сложимости дружеских отношений, будто боялись неприятельских.

   Видать резвунчик этот Гаврило, ежели таких особ оболтал. Как-то править будет? Вкривь иль вкось? А может, прямо? Бумагу марать в Сенате - не землёю управлять  просторнее Франции. Тут суевер на старовере и татарин мордвином погоняет. До него уже четверо тараканами стреканули кто куда. Хотя, что с них шпыней партикулярных возьмёшь?

   На солнце сверкнули алебадры будошников, вытянувшихся во фрунт при виде кортежа из шести карет и многих повозок. Встречу испортила триумфальная арка из посеревших от времени брёвен. Памятник несостоявшегося проезда Петра Великого. Последняя в поезде тяжёлая колымага с провизией ткулась колесом в ветхое строение, рухнувшее со скрипом и стоном прямо на отставного солдата-инвалида, тут же и отдавшего богу душу.

   Но Гудович ничего этого не видал и не ведал. Да и кто решится доложить высокому начальству о столь мелком происшествии омрачительном. Полковник Булдаков отнёсся к случившемуся спокойно. Когда-никогда, всё равно бы рухнула. Не её вина, что упала, а его, что под нею стоял. Хорошо не на того, кто чином повыше. Несчастный случай по вине несчастного. А заупокойнику Герасимову Алексею сыну Петрову написал реляцию на повышенный пенсион для вдовы, как погибшего при караульной службе героя. Как- никак вместе с усопшим тридцать два года назад службу начинал в напольных войсках. Герасимова, званного при жизни за тихий нрав мешком прибитым,  посмертно поминать стали бревном пришибленным.

   Гаврила Романович заквасил пышное празднество, приуроченное к светлому дню тёмного восшествия на престол Екатерины, единственно ради уговаривания Гудовича выделить Тамбовскому наместничества ассигнованию добавительную из личных его, генерал-губернаторских сумм. Правительство каждой из двадцати девяти территорий  отрезало по полмильону для всяких разных экстренных происшествий, но повелось повсеместно считать   деньги эти   призовыми наместников. Тратились они по усмотрению, но непременно  «на благо и процветание земли русской». Цифирь, конечно, нежирная, особенно если учеть среднего фаворита царицыного, казне обходившегося во много раз дороже, не считая подарков. Пять братьев Орловых получили вкупе 117 миллионов. Потёмкин 50, Ланской 7,3. Братья Зубовы -3,5. Зорич -1,4. Завадовский 1,4 . Васильчиков -1,1 Всего же десяти официальным любовникам  императрицы за труд тяжкий в поте лица и тела выплатили 92 миллиона рублей . Каждый из её членов мужского гарема стоил больше бюджета Тамбовской провинции...

Написав принёсшую ему славу «Фелицу», Державин не прошёл мимо её неистощимого мужелюбия. Ода открывалась словами: «Богоподобная царевна, Киргиз-Кайсацкия орды...» Царевны те, азиатские отличались беспредельным любвеобилием и содержали мужчин наложников, занимаясь любодеянием не только с вечера до утра, но и с утра до вечера. А если и давали волю своим одноложникам, то оскопляли их, приговорив к вечной себе верности.

ТЕБЯ МЫ НЕ БОИМСЯ

   В зале для представления живых картин, называемом   тутажильцами  «киятром», расставили и накрыли белыми скатертями столы, ломившиеся от местных явств и пивств.  Виц  Ушаков со своим свойским дружком секретарём Лабою, зная вкусы гостя, расстарались. Среди многих разносолов, в большой деревянной миске парил, не остывая под толстым слоем янтарного жира, русский борщ из грудинки, гусиной шейки со свёклою и чесноком.

   Рядом, на расписном блюде мясо, отваренное в запашистых кореньях. II Губернаторское брюхо могло поглощать скоромное в огромных количествах. Не терпел Иван Васильевич любого вина, запивая еду клюквенным, смородиновым или малиновым морсом, только с ледником расставшимся. И ещё одна особенность у него имелась - хлеба не едал, заменяя его разваристой пшённой кашей.

   С дороги все проголодались, однако протокол и артикул соблюдался неукоснительно. Началось специально написанное и поставленное Державиным к сему дню  первое в Тамбове театрализованное представление. Две прелестные девочки в белых греческих одеждах и златокудрый отрок, с трудом отысканный среди однодворцев для олицетворения чистопородного славянина и одновременно Афинского Гения, поднесли генерал-губернатору хлеб-соль, венок из дубовых листьев с лилиями и огромные корзины благоуханных цветов с надписью «За оказанные обществу благодеяния». С хоров грянул хор:

Премудрая Афина!

 Всещедро божество!

Ты нам покров едина,

Ты наше торжество!

Благоволи прибавить

Щедроту к нам свою

Почтить того, прославить

 Кто только лишь твою

Одну святую волю

И твой закон хранит ...

   Намёк в написанном к его приезду Державиным "Гимне богине" Гудович понял и принял. Наклонившись к уху, прогудел на весь зал:   

  - Щедроту к вам  свою прибавлю   ...   в   разумных пределах.

   Облобызованный генералом мальчик-ангел неотличимый голубоглазый и белокурый, светящийся прелестью начала жизни, от переполнивших его чувств расплакался, а может и оттого, что предчувствовал предуготованную судьбу?

   Ему, ставшему вследствие одной лишь минуты знаменитым на весь город, предстояло прожить сто лет. Он так и останется с прозвищем «Гений» на всю длиннющую, ничем не примечательную, кроме этого дня, жизнь.

   Умрёт он в 1876 году и на надгробной плите, согласно его предсмертному желанию, напишут два слова «Ангел-Геницй». И пока сохранится в Тамбове Преображенское кладбище, скорбящие гости его, дивясь, будут спрашивать: «Неужто и вправду и Ангелом, и Гением сподобился стать при жизни?»

   Восторженный вечер закончился танцевальным балом маскарадом, сопровождаемым яркой иллюминацией, высвечивающей две картины изображающих императрицу с надписью «Мы тебя не боимся», представляющей Аполлона и относящуюся к Гудовичу со словами  Приветствуем приход своего благотворителя».

   Иван Васильевич остался доволен, удостоив Державина всего одним замечанием:

   -Смысл какой-то, Гаврила Романыч, двоякий в «Мы тебя не боимся» таится, а? Тебе не кажется... чего её бояться-то, нашу матушку всероссийскую? Можно подумать, что кто-то боязнь испытывает ...

   На другой день, в наместническом правлении, вникнув в здешние дела, заценил;

   - Хвалю, хвалю. Это по-моему, любое дело надо за зебры брать, с трепетом, тогда и победишь. Без наступления нет виктории! Выделяю тебе 10 тысяч на поправление казённых зданий, укрепление благочиния и моста через Цну. Но более в этом годе не подлипайся - ни копья не получишь.

   А ты почему, статский, охоту мне не предложил? Впервой такое встречаю! - уже садясь в огромную дорожную карету, спросил Гудович.

   - Знал я, Иван Василич, что ты на псовую охоту только со своими собаками ездишь, а на другую нынче не время.

   - Прав, прав! С чужими борзыми, как впрочем и с людьми некоторыми - ни загона, ни выгона. Ну, прощевай, правитель. Будь здоров. Губернаторствовать у тебя вроде получается. Только жёстчее будь с приказными и дьяками. Приучай их законы блюсти, а не в свой карман грести. А коль начальство ублажать научился - полдела решил. Когда только дом генерал-губернаторский перестроить успел?

«ВЕЛЬМОЖУ ДОЛЖНЫ СОСТАВЛЯТЬ

УМ ЗДРАВЫЙ, СЕРДЦЕ ПРОСВЕЩЕННО…»

   «Был у нас Иван Васильевич и пробыл неделю.  Будучи приветствуем благодеяниями, которые он множил исходатайствованием чинов сделал и по мне признательными по делам отношениями,  он встречен был здесь с нелицемерною от всех радостию, кроткое его, простое и снисходительное со всеми обращение, образ мыслей благородных и поступки на истинных правилах чести основанные, усугубили к нему внутренним всех благорасположением то почтение, которое по наружности начальникам отдаётся... Весьма он счастлив, и мы все, ежели возможем удержать навсегда таковые между нами расположения и спокойную жизнь, от чего и служба, конечно, будет иметь свои успехи ...» - писал в полном восторге Державин своему сенатскому приятелю в Петербург.

   Гудович дремал под неспешную тягучую рысцу в Рязань и раздумывал о судьбах - России и своей собственной. Сильный самолично вершит судьбу свою, а слабый уповает на неё, вымаливая успешность. Хозяин фортуны тот, кто и неудачи обращает себе на пользу. Думал и о том, что сладость побед и горечь поражений пахнут одинаково: приторно сладко, пороховой гарью и падалищем человечьим.

Запах войны уж забываться стал. С зайцами и лисами воевать почёту мало. Чтож, случая ждать? Нет - случай к тому благоволит, кто к нему сам стремится. Строит его и мастырит. Слепой же случай - поводырь ненадёжный - первая же яма твоя.   Человек от себя больше зависит, чем от других. Надо светлейшему написать и Безбородко, пока оба в силе, пусть меня из этой дыры забирают.

   С 28 июня 1786 года начался  кратковременный триумф Державина. Подчинённый его, советник Тютчев, пребывавший в те поры в Рязани по делам правления, с радостью, сочившейся между строк, писал ему: «Иван Васильевич ежеминутно отзывался вашим угощением, которое ему показалось весьма приятным и содержание всего приготовленного в честь его читал публично и столько часто повторял оное, что мне уже и рассказывать было нечего, и каждый знает понаслышке столько, как бы сами были свидетелями оного... Вчера было собрание у Алексея Андреича (Волкова, губернатора) и так случилось, что я с ним сидел особо. Материя зашла о Танбове. Алексей Андреич начал говорить, что если поправится Танбов, так это вами. Я будучи свидетелем как вы трудитесь. рассказывал ему, что по приказу общественного призрения начала никакого не было и сколько вы стараетесь устроить к доставлению разных материалов как для того, чтобы сумма оная имела оборот свой; так и для выгод танбовским жителям. в чём и он вам отдавал справедливость своим заключением, рассказывая также и свои заведения оными ж рабочими людьми».

*   *   *

   По торговым трактам и большакам шалили шальные шайки. У правителя укротить их воинскою и благочинною силою мочи не хватало. Кое-как, худо-бедно прикрывались лишь города уездные и села дворцовые, в титул внесённые. На остальном Диком Поле привольно разгуливали от Шацка до Липецка и от Хоботка до Борисоглебска сбившиеся в лихие отряды людишки  воровские. Драгунские команды, в разрыв и в разъезд метались из края в край, бесполезно и бестолково. Пока Екатерина, внимавшая просветительским идеям Франсуа-Мари-Аруэ (Вольтер), выдумывала со своей умной и строптивой тёзкой, карлицей симпатичной княгиней Дашковой, дочерью того самого генерал-губернатора графа Воронцова Романа Илларионовича, президентшей Российской Академии Наук, всеразличные   законоположения, рассылая их во множестве по наместничествам, народ подлый чуть не толпами валил  в лесные разбойники. Свобода анархическая в тамбовских местах испокон веку дороже денег ставилась.

   Всероссийская вседержательница не смогла удержать в покойствии и порядке обширнейшую территорию своих владений. Не по силам оказалось. Написанный собственной её рукою  «Устав благочиния или полицейский», войдя в силу юридическую 8 апреля 1782 года, силу жизненную так и не набрал. И тогда поручила государыня борьбу с разбойниками из народа самому... народу.

   В любое время, в жару и стужу, вдоль и поперёк по нашим лесам и полям выслеживали атаманцев своеродные войска. Строем, под барабан. С песнями маневрировали взад-вперёд регулярные роты а за ними валили вразнобой, кто в чём - полушубах, зипунах, харапаях, шапках, треухах, кто с чем - топорами, рогатинами, косами, вилами и прочим дрекольем, народные дружины из мещан, однодворцев и посадских. Проку от такого шумного движения не было, конечно, никакого.

«ЗАВЕСА ЛЕСТИ РАЗДЕРЁТСЯ,

ИЗБОГА ВСКРОЕТСЯ ЗЛОДЕЙ…»

   Гаврила Романович спрятал голову в ладони, зажал в тиски, потёр виски, освобождаясь от теменной боли. В мозгу занозами ныли мысли об общем запустении и неустройстве в подведомственном ему наместничестве. Столько всего навалилось, что забыл когда последний раз брал в руки грифельную доску да рифмой поигрывал. Казённые здания мест присутственных пришли в полное обветшание. Дождь, снег, ветер насквозь проникают. Печи, дымят, не греют, полуобвалились. Кругом лес, а дров не заготовлено. Куда ни кинь - косная медленность и нерадение упорное. Есть дома побогаче, а остальные, халупы под соломой, копнами по холмам и буеракам разбросаны - ни в ряд, ни в лад, а в разброд и разнобой. Строится каждый как кому на ум приехало, ни плана, ни траектории.    Домовладения есть, а бумаг нет, то ли захватчики, то ли самостройщики. Посему и податей не платят, тягот и повинностей градских не несут. Межевой комитет с землемерами такого наворопутили - сам чёрт ногу сломит, не говоря уж про горожан. Имения и землевладения ещё ладно, а границы губернские - и те никак не определят. Вон на смежности с Пензой Алексеевка с Вернадовкой в два наместничества налоги платят, а рядом Песчаный Брод - никому, потому как нигде не числится. Между небом и землей, ни в аду, ни в раю.

   И таких сёл невидимых по окружности   неизвестно сколько. Купцы тамбовские капиталы прячут. Объявились по гильдиям на миллион, а податей с трёхсот тысяч не наберётся.    Торговлишка скудна - красный товар, вина виноградные, какие поплоше, сало, мясо, кожи, шерсть. Ярмарки хоть  и многолюдные, а шуму от них больше чем казне прибавка.

Но главное - недоимки скопились несусветные. Главнейшие виновники - вельможи первейшие. Кого ни возьми - сам-перст! Не укусишь.   Державин придвинул листок, поданный казённой палатой. До чего ж копиист каллиграф витиеватый, не пишет, а кружева вяжет. Перевернул лист - Семёнов Пётр. Явно о себе знать даёт, желает замеченным быть - гляньте, какие таланты имею!   Эхе-хе-хе, не перечень доимщиков, а регламент придворный...

Князь Волконский, вотчина Ахтырка - 36 тысяч долгу.

Князь Голицын, вотчинаБольшая Ведра, 29 тысяч.

Граф Шувалов, вотчина Малая Ведра, 28 тысяч.

Князь Шереметев, вотчина Покровское, 22 тысячи.

Графиня Воронцова, вотчина Борозда, 17 тысяч...

   Гаврила Романович снял очки в черепашьей оправе. Читать расхотелось. Да и смысл? Наизусть зналось. Если уж камергеры с сенаторами казну обделяют, то что с прочих спросить? Даже сам генерал-прокурор Вяземский в задолженниках ходит. Вспомнилось его пророчество питерское напуственное: «Ты там, Гаврила смотри, в чужой монастырь со своим уставом не суйся - по сусалам получишь…» Знал наперёд, что перед вот таким списком окажусь.

Нет, господа, закон на всех един - для охреяна первейшего и для князя светлейшего. Они там  в столице империей управляют, а тут в имениях ихних управляющие заправляют, с них и спрос.

   - Кондратий, вица ко мне и председателей палат казённой и уголовной, бегом.

   Явившимся объявил:

   - Всех управляющих и приказчиков имений и вотчин и прочих торговых предприятий, накопивших доимки свыше пяти тысяч, незамедлительно, через исправников и ратманов водворить в тюрьмы долговые и не выпускать до полного расчёта с казначейством. Господ помещиков и купцов предуведомите, по этому делу принимать не намерен никого, невзирая на ранги, титлы, чины и заслуги.

   От вас, Господа, любые пояснения и вопрошения также не при