Игнатий ВОЛЕГОВ

Домен hrono.ru работает при поддержке фирмы sema.ru

ВОСПОМИНАНИЯ О ЛЕДЯНОМ ПОХОДЕ

ПЛАТОНОВ

Игнатий ВОЛЕГОВ

ВОСПОМИНАНИЯ О ЛЕДЯНОМ ПОХОДЕ

Историческая повесть

Все дальше и дальше в историю уходят от нас трагические события революции и гражданской войны. Русский народ был преступно ввергнут тогда в братоубийственную войну, пережил невиданные страдания, понес невосполнимые потери.

В гражданских войнах, как известно, победителей не бывает. Мнимые эти победы одинаково губительны для обеих воюющих сторон (в России - для красных и белых), потому что в конечном итоге непримиримые эти стороны составляют единое целое - народ. Белые, потерпев поражение, ушли в эмиграцию, в рассеяние и не обрели (да и не могли обрести) там, вдали от Родины и Отечества, счастья. Красные, торжествуя победу, остались дома, в пределах родной страны, но на их долю тоже выпала нелегкая участь.

Из ошибок истории надо извлекать уроки. Сейчас, пусть уже только в памяти, надо соединить некогда искусственно разорванный народ. Хотя многого, наверное, и не вернешь. В те далекие годы ушел в расселение по всему миру, быть может, золотой генофонд нации: значительная часть дворянства, творческой и научной интеллигенции, русские офицеры, недавние герои Первой мировой войны, и сотни тысяч простых солдат, хлебопашцев и кормильцев России - соль русской земли. Они влили свежую славянскую кровь в другие нации, омолодили их, сделали более жизнестойкими и деятельными. Но своя, русская нация, с их уходом обеднела и кровью, и духом.

Среди вынужденных эмигрантов оказался и автор предполагаемых вниманию читателей записок, офицер русской, а потом офицер армии Колчака Игнатий Валегов.

Скорбя и тоскуя по Родине, он на склоне своей жизни, в шестидесятых годах написал воспоминания о тех событиях, участником и свидетелем которых ему довелось быть.

Свое успокоение Игнатий Валегов нашел в далекой Австралии, но сердце его и душа навсегда остались в России. Давайте по-христиански помянем его и всех русских, потерявших тогда Родину людей добрым словом. Вина их перед Отечеством была лишь одна - они слишком горячо его любили. Да будет их сердцам и душам в России вечный мир и вечная память потомков!

Иван ЕВСЕЕНКО

* * *

Книгу Игнатия Волегова, с которой знакомится ныне читатель “Подъема”, для публикации в журнале предоставила его дочь Галина Игнатьевна Сухова. Человек щедрого сердца, неиссякаемой энергии, безгранично любящая русскую культуру, Галина Игнатьевна многие годы старается принимать самое активное участие в жизни “русского” Мельбурна. Ее семья, как и семьи многих “старых русских” в Австралии, приехали в эту страну в середине 50-х годов из Китая. Еще до революции по территории Китая проходила железная дорога, принадлежавшая России. Ее строительство началось в конце ХIХ века, и уже к 1903 году открылось регулярное движение поездов. Одновременно застраивался и Харбин, ставший позднее центром русской жизни в этих краях. Земли вокруг железной дороги также принадлежали России, и поэтому поселки вдоль КВЖД были заселены русскими железнодорожниками. На этих территориях действовали российские законы и сохранялся привычный жизненный уклад русской глубинки. После революции в Китае оказалось около 30 тысяч беженцев из России. Среди русских изгнанников было множество воинов Белой армии, и еще годами продолжали действовать русские военные организации. К началу 20-х годов Харбин и Шанхай, наряду с Берлином, Прагой и Парижем, стали одними из самых крупных центров российской эмиграции.

Среди этих беженцев был и русский офицер, а затем участник Белого движения Игнатий Калинникович Волегов. В Китае он на занялся кожевенным производством, пережил японскую оккупацию, приход Красной Армии, послевоенного ужесточение отношений к русским со стороны китайского руководства, и, наконец, горечь отъезда в неведомую тогда Австралию, где, по сути, нужно было начинать все сначала. Игнатий и Антонина Волеговы вместе с дочерью Галиной, ее мужем Владимиром и внучкой Мариной поселились в небольшом городке Джилонг, что недалеко от Мельбурна. Здесь, в Джилонге, на небольшой ферме Игнатий Калинникович и закончил свои “Воспоминания”.

Не так давно в русском журнале “Австралиада”, который издается в Сиднее, появилась статья секретаря нашего церковного прихода Марины Толмачевой - внучки Игнатия Волегова. Там есть слова, обращенные к памяти ее деда: “...мой дедушка - Игнатий Калинникович Волегов... был офицером Белой армии и оставался верным клятве “За веру, Царя и Отечество” до последних дней своей жизни... Он не оправдывал свой жизненный путь ненавистью к России и, несмотря на то, что всегда оставался антикоммунистом, хранил любовь к родной стране и к ее людям. Он никогда не состоял в организациях, которые могли бы повредить русскому человеку в России, и никогда не унижал тех, кто остался в России и разделил ее страдания”.

Можно предположить, что читатели журнала могут иметь разные политические оценки событий, свершившихся в России в начале ушедшего столетия, но тем драгоценнее крупицы живых свидетельств людей, оказавшихся на сломе эпох, когда исторический разлом прошел через их сердца и души. Ибо несмотря на то, что с тех пор прошло уже более 80 лет, времена русской смуты до сих пор эхом отдаются в нашей сегодняшней жизни и по-прежнему приковывают внимание не только историков, но и всех, кому дорог лик той России, которая, как град Китеж, уже навсегда сокрыта от нас водами времени.

Священник Игорь ФИЛЯНОВСКИЙ,

настоятель Свято-Троицкого прихода Московского Патриархата г. Мельбурна.

***

ОБ АВТОРЕ

Игнатий Каллиникович Волегов родился в 1888 году в России в Пермской губернии Кунгурского уезда в селе Волегово. Отец его Каллиник Гаврилович был лесопромышленником. Мать Мария Георгиевна занималась воспитанием трех детей - двух сыновей и дочери и домашним хозяйством.

Начальную школу Игнатий закончил в своем селе, а затем, по настоянию своей сестры, которая училась на курсах в Петербурге, уехал к ней в Петербург и там закончил реальное училище, после которого поступил в Военную Академию.

Из Военной Академии Игнатий Каллиникович вышел в чине прапорщика и был

командирован в штаб дивизии начальником учебной команды. За подготовку, обучение и выпуск кадетов учебной команды он был произведен в подпоручики. За усердную службу и подготовку пяти маршевых рот получил орден Станислава III степени с мечами и бантом.

Игнатий Каллиникович воевал на Румынском фронте вплоть до объявления демобилизации армии. За военные заслуги - был представлен к производству в поручики и получил орден Владимира IV степени.

После демобилизации Российской Императорской армии Игнатий Каллиникович принимал участие в формировании Белого движения, с которым прошел все этапы борьбы с большевиками.

Пройдя всю Сибирь с Белой армией, включая Ледяной поход, Игнатий Каллиникович оказался в Китае, где стал заниматься мирным трудом, работая на кожевенном заводе у русских предпринимателей: Катаева, Шмелева и Горбунова в городе Маньчжурии.

В 1928 году Игнатий Каллиникович женился на Антонине Феодоровне Антоновой. Родилась дочь Галина, и вскоре вся семья перебралась в город Хайлар. Там Игнатий Каллиникович в компании с Ф. П. Рябковым открыл кожевенный и шубно-пимокатный завод и магазин обуви. Японская оккупация создала трудные условия для торговли, поэтому им пришлось переключиться на животноводство. Приобрели верблюдов, которых сдавали в аренду для перевозки грузов, несколько лошадей и коров.

После прихода Красной Армии в Маньчжурию все заводы были объединены под вывеской “Акционерное Общество по переработке Баргинского Сырья”. Организация, оборудование и восстановление этого завода было поручено Игнатию Каллиникову, где он работал на должности директора до передачи завода Китайскому Народному правительству в 1950 году.

24 июня 1957 года семья Волеговых приехала в Австралию. Прожив в городе Мельбурне около двух лет, они - Игнатий Каллиникович с женой Антониной Федоровной, дочерью Галиной с ее мужем Владимиром Суховым и внучкой Мариной - переехали в район Джилонга - Бэллбрей, где Игнатий Каллиникович начал писать свои воспоминания.

Умер Игнатий Каллиникович 7 декабря 1966 года.

Посвящается моей жене - другу Антонине Феодоровне

ВВЕДЕНИЕ (1)

Завидую тем людям, у кого хорошая память. Это воистину дар Божий. Мне очень хотелось бы с абсолютной точностью указать и даты и место сражений, но, к сожалению, я этого не могу. Я буду справедлив по отношению совершившихся фактов, не отступая от истины. Я думаю, что от Белого движения осталось много живых свидетелей, которые помнят лучше меня даты событий - эти свидетели покритикуют меня за неясность дат и мест событий и, я полагаю, тут же простят.

Октябрьская революция всколыхнула весь российский народ. Мало было таких людей, которые не принимали бы никакого участия в международных распрях и в Белом вооруженном восстании против большевиков.

Многие из нас в своей повседневной суете говорят:

“Что нам вспоминать, что было сорок шесть лет тому назад. Кто что сделал и пережил. Это уже все ушло в область преданий. Все это надо предать забвению”.

Нет, если так кто и думает, это не совсем правильно. Есть такие люди, которые говорят:

“В свое время история все события суммирует и представит народу готовый материал для чтения. Картина тогда для всех будет ясна".

Нет, с этим тоже я не могу согласиться.

Историк, прежде чем написать историю, ищет живых свидетелей, тех людей, которые принимали участие в событиях, и суть этих событий заносит в историю. История собирает материал от разных лиц, которые имели отношение к событиям, полемику из общественной прессы, пусть это полемика будет в форме писем, но лишь бы были отрывки из тех событий, о которых он собирается писать.

Собрав материал, начинает писать, учитывая дух народный и свои взгляды на прошедшее. Некоторые критики говорят:

“Историки не безошибочны, могут впадать в ошибки, уклонившись от истины, стараются свой труд преподнести читателю в художественной окраске, например, избрав из какого-либо события героя, который выведен гениальный личностью, и действия в событиях происходят по его воле”.

Те же историки описывают одно и то же событие по-разному. Один пишет в тот момент, когда событие происходит. Он ясно видит, что делается, и точно определяет дух народа. Этот историк менее отступает от истины, а второй описывает эти же события по прошествии десятков лет, причем сам не участвуя в них, а только со слов участников, в видоизмененном виде, поэтому труд его уже подлежит известной критике. Придется долго нам ждать того времени, когда ты увидим суммированные факты всех событий.

Время идет беспрерывно. Участники событий один за другим умирают, а молодое поколение подрастает, и многие из них даже не будут знать, почему же он, русский человек, живет в чужой стране. Как же его предки бросили свое отечество, что за причина побудила их оттуда бежать? Может, они были в чем-либо виноваты? Может быть, они были недостойны носить имя гражданина своего государства? Кроме этого, очень много появилось в свободных странах такого элемента, который обожествляет Маркса и Ленина как великих учителей социализма. Эти люди своими действиями могут вводить иммигрантскую молодежь в заблуждение.

Все это вместе взятое и побуждает меня, хотя не в обширном масштабе, а в самом сжатом виде, занести в эту тетрадь Белое движение. Я не буду обижаться на тех, кто не захочет прочесть мою рукопись, но буду знать, что я честно выполнил свой долг перед Отечеством, стоя на страже, защищая свой русский народ от произвола, разнузданной интернациональной толпы, которой дал власть и право распоряжаться судьбами русского народа Ленин.

В первой декаде 1918 года началась демобилизация бывшей Российской Императорской армии на основании декрета большевистского правительства.

Наш полк, 242-й Луковский, из прифронтовой полосы был отведен для ликвидации своего хозяйства на речку Ларгу в Бессарабии (а район, где граф Румянцев-Задунайский во время царствования Екатерины II одержал блестящую победу над турками, у которых была армия численность в 150 тысяч, а наше - 17 тысяч). Этот декрет народных комиссаров большевистского правительства аннулировал все права офицеров, вплоть до снятия погон. В полках были выбраны солдатские полковые комитеты, в ротах – ротные комитеты. Офицерам по настоянию приехавших из тыла агитаторов было выражено полное недоверие, запрещено было избирать их в солдатские полковые и ротные комитеты. Ввиду создавшегося положения офицеры всего полка - командиры рот и младшие офицеры - брали из полковой канцелярии свои послужные списки, а командир полка нелегально, за своей подписью и приложением полковой печати, выдавал удостоверения как получившим отпуск на родину. Я, как заведующий полковой учебной командой, был задержан в полку для наблюдения за порядком. Беспорядки в некоторых ротах стали возникать почти ежедневно в форме полкового пьянства. Ротные комитеты первое время не пользовались среди солдат авторитетом, и дисциплина совсем упала. Учебной команде пришлось дежурить при штабе полка круглые сутки.

28 февраля 1918 года и я получил освобождение от несения служебных обязанностей. Удостоверение на предмет увольнения в отпуск носил уже в своем кармане больше месяца. Своим чинам учебный командир об этом не говорил, чтобы не огорчать их своим отъездом. Очень было жаль мне оставлять 212 человек чинов учебной команды, прекрасно дисциплинированных, все они были хорошо подготовлены быть унтер-офицерами. Интересно отметить, что накануне их выпуска вышел приказ о демобилизации - какая ирония! Фельдфебель построил учебную команду. Я пришел с ними проститься. Этот момент я не забуду до самой смерти. Прощаясь, они почти все плакали, за исключением тех, кто стыдились показать свои слезы. Некоторые из них говорили:

“За что вы нас наказываете? Бросаете на произвол?”

Некоторые упрекали меня:

“Вы оставляете нас на съедение распущенной толпы!”

А другие просто заявляли, что поедут туда, куда еду я. Я уговаривал их с 9 до 12 часов дня. В 12 часов обед, и они задержали меня с ними пообедать. Возница на полковой двуколке, которая была приготовлена отвезти меня на ближайшую станцию железной дороги, ожидал меня. Итак, я с ними расстался с тяжелым осадком на своем сердце, думая, что я их больше уж никогда не увижу и такой любви уж мне больше не сыскать.

Мой возница был не из чинов учебной команды, а солдат из нестроевой роты, который был свидетелем нашей прощальной драмы, дорогой мне говорил:

- Товарищ охфицер, а что, если бы все охфицеры были таки, как ты, ведь не было бы ефтово-то. А?

- А чего этого? - спросил я его.

- Ну, ефтово, ну, революции.

Дальше я не стал разговаривать с ним. Занят был глубокой думой, как бы на станции залезть в какой-нибудь вагон не замеченным пьяными солдатами и охраной железной дороги, которая уже была сформирована из местной, разнузданной молодежи. Но мне тут повезло. Смотрю, на станции стоит эшелон, составленный из товарных вагонов, около вагонов бегают солдаты с винтовками. Зная, что огнестрельное оружие от солдат-фронтовиков отобрали уже месяц тому назад, меня эта картина навела на некоторые размышления. Решил не торопиться с посадкой в вагон, а узнать, что это за эшелон с вооруженными солдатами и куда он пойдет. Долго ждать не пришлось. Слышу, с шумом открывается дверь станционного здания, и оттуда выскакивает старший унтер-офицер с наганом в руке. Судя по шинели и петлицам, этот унтер-офицер был артиллеристом. За ним - семь человек солдат с винтовками. Кричит стоящим толпой солдатам на перроне:

“Через десять минут поедем! Садитесь в вагоны!”

Дальше начал объяснять причину задержки:

- Штаб станционной охраны требовал, чтобы мы им сдали все винтовки, - говорил унтер-офицер, - а когда я им показал вот это, - поднял свой наган выше головы, - сказал им, что если вы не отправите наш поезд через десять минут, мы всю станцию разнесем в три счета.

Я постарался в толпе солдат подвинуться к нему поближе, так, чтобы он меня заметил. Действительно, мой маневр оказался кстати. Он сделал несколько шагов ко мне, сказав:

- А вы, товарищ офицер, что еще ждете? Садитесь в любой вагон, скоро поедем.

Я взял свой дорожный чемодан и стал пробираться через толпу к вагонам. Слышу, сзади меня огромного роста тоже унтер-офицер взял меня за плечи и говорит:

- Давайте я вам донесу ваш чемодан и посажу вас в наш вагон.

Он был с погонами по плечах. Он, можно сказать, забросил и меня туда, как легкую вещь. Туда же забросил мой чемодан.

- Садитесь в угол налево на нижние нары, там уже сидит один офицер, вам будет веселей с ним, можете поболтать, а с нашей братвой вам не о чем поговорить, услышите только одну ругань.

В углу на нижних нарах сидел подпоручик Подкорытов. Мы его всегда звали Шура. Он - мой однополчанин, и вместе с ним мы в одиночном порядке приехали на Румынский фронт. Боже! Как он был рад нашей встрече! Бросился ко мне на шею, выражая этим детскую манеру ласки, свойственную ему.

Я, - говорит он, - сижу уже здесь десять дней, от группы наши офицеров отстал из-за того, что у моего возницы дорогой у телеги сломалось колесо, пришлось остаться ночевать в деревне, а подводу нашел только утром. Когда сюда приехал, наши офицеры уже уехали. Несколько эшелонов ушло отсюда с пьяными солдатами, я один не рискнул с ними ехать. Выбросят еще где-нибудь дорогой из вагона. Этот эшелон задерживает большевистская охрана, которая требует сдать винтовки, именует себя народной революционной армией, а солдаты здесь все больше сибиряки - не хотят сдавать оружие им. Они и уговорили меня ехать с ними.

Выехали мы не через 10 минут, как говорил унтер-офицер, а через 10 часов. Начальник станции не давал нам путевку, мотивируя тем, что вышедший раньше нас поезд не пришел еще на станцию. Что с ним случилось и где тот находится, он не знал, а путевку дал только тогда, когда под конвоем привели машиниста и посадили на паровоз. Вооруженные солдаты уже не сходили с паровоза.

Не буду вдаваться в подробности нашего движения, а отмечу лишь более важные моменты, касающиеся лично нас с Шурой Подкорытовым и поведения солдат-сибиряков в дороге. Из Бессарабии до Урала мы ехали около одного месяца. На больших станциях и городских вокзалах нас с Подкорытовым не выпускали наши сибиряки, оберегали нас, чтобы не арестовали. Говорили нам, что если нас увидят, сразу же снимут с поезда.

“Здесь так много этой рвани, все они вооружены до зубов гранатами, даже на них висят пулеметные ленты, ищут офицеров и снимают их с поездов”.

Так говорили сибиряки, принося нам хлеб и кипяток. Винтовки свои, с отомкнутыми штыками, завернули в солдатские одеяла на случай, если заглянут в вагон, чтобы не обнаружили. Когда подходили к станциям, к дверям вагонов ставили смелых, здоровых солдат, которые не впускали охранников в вагон, а давали заглянуть в вагон только с платформы. Если где и успевала протиснуться в вагон часть большевистской охраны, эти солдаты, которые дежурили у дверей, брали их за руки и выбрасывали из дверей на платформу и закрывали дверь вагона. Грозный вид солдат-фронтовиков пугал большевистскую охрану.

Где-то на одной из станций проник к нам каким-то образом незнакомый солдат. Наши сибиряки очень быстро обратили на него внимание и повели с ним довольно осторожно и дипломатично такой разговор:

- Вы откуда и куда едете? В какой части служили? Кто у вас был начальник дивизии? К какому корпусу ваша дивизия была прикомандирована во время такого-то сражения?

Этот солдат заврался от перекрестных вопросов сибиряков, которые назвали его “тыловой крысой” и заставили сознаться в том, что в действующей армии он совсем не был, а был командирован для связи военно-революционным комитетом с прифронтовым солдатским комитетом; очевидно, он этим хотел показать, что он не простой солдат, а что ему даны большие полномочия по вопросам прекращения войны, демобилизации армии. Наши сибиряки насторожились, стали с ним разговаривать мягким тоном, как вообще разговаривают с начальством, даже налили ему кружку кипятка и дали кусок хлеба. Этот солдат вообразил, что он своим разговором произвел на солдат известное впечатление и развязал язык до такой степени, что начал ораторствовать против царского правительства, против войны и против офицеров Императорской армии.

Неожиданно встал тот унтер-офицер, который посадил меня в вагон, и сказал одному из солдат:

- А ну-ка, бери! Открывайте двери!

Двери немедленно были открыты. В вагоне - мертвая тишина, только слышны просьбы этого загадочного солдата:

- Пожалейте меня, я, жив буду, еще вам пригожусь!

Молчание продолжалось. В открытую дверь завывал ночной холодный ветер, и просьба солдата превратилась в истерический плач, и вдруг с грохотом закрылась вагонная дверь, загадочного солдата не стало, а за этим и закрылось окно вагона с железной дверкой.

Потом все выяснилось из разговора сибиряков между собой. Они убедились в том, что к нам в вагон попал один из комиссаров народной революционной армии, которая воинственно расправлялась с мирным населением в нашей стране. Точно определили его национальность. Оказался еврей, говорил с акцентом, в особенности когда вошел в свою пропагандную роль, а держали его около открытых дверей, потому что ждали какого-либо моста через речку или большого обрыва, чтобы бросить его, откуда бы он не смог вернуться. Оказалось, что в окно вагона смотрел солдат, которому было поручено выбрать такое место, куда надо было выбросить комиссара. Конечно, выдало его и то, что на нем был френч военного английского покроя, хотя из солдатского серого сукна, но был пригнан у портного, и брюки галифе. Лицо не обожжено солнцем, не обветрено, а как будто бы он только что вышел из парикмахерской - выбритый и напудренный.

Нельзя обойти молчанием разговор солдат-сибиряков. Они говорили:

“Ораторы на фронте много нам обещали, только скорее кончайте войну. Вам будет дана земля, никто вас не будет притеснять, как притесняли вас помещики и правительство. И будете строить свою жизнь, как вам захочется”.

Некоторые говорили:

“Приедем домой и увидим, какая там власть. Если такая, как здесь - власть молокососов, у которых еще материнское молоко не обсохло на губах, едва винтовку-то поднимает, а тут же лезет указывать нам - фронтовикам, как надо устраивать новую жизнь. Нет, ребята, мы должны приехать домой с оружием - с оружием нам будет веселей с ними разговаривать. Если бы у нас не было винтовок, мы давно уже были бы завербованы. Почти на каждой станции подмазываются к нам с призывами записаться в народную революционную армию”.

Так разговаривали между собой солдаты-фронтовики, которые ехали с румынского фронта в Сибирь.

Кроме сибиряков в нашем вагоне было около десяти человек солдат без оружия. Эти солдаты были из Центральной России. Все они молчали, не говорили ни “за” ни “против”, только слушали, раскрыв рот, что говорили сибиряки.

Я слез в городе Кунгуре, а Подкорытов поехал дальше до города Екатеринбурга. В силу самосохранения и установленных правил декретом народных комиссаров, в городе Кунгуре пришлось встать на учет у воинского начальника, где я получил удостоверение личности и был зачислен рядовым солдатом. Не встань я на учет у воинского начальника, и если бы было обнаружено мое место жительства, я бы был предан военному трибуналу, а там суд короткий - расстрел в 24 часа. Приехавший с фронта, физически уставший, угнетенный морально, каждую минуту ожидающий, что вот-вот придут за твоей жизнью и отнимут ее - этого опасаться было основание.

Фронтовые офицеры еще там сняли погоны сами, а с некоторых и насильно содрали. Конечно, многие не хотели допускать до этого, чтобы большевистская рука осквернила их, бросила бы на пол и топтала бы ногами. Тыловые офицеры еще могли некоторое время лавировать и скрываться, не снимая погон. Даже были и такие офицеры, которые открыто заявляли, что погоны даны самим государем, и кроме него никто их не снимет.

“Данную присягу - не нарушу!” Против этого возник вероломный и зверский лозунг:

“Беспощадно бей погоны!”

Действительно, кто попадался в погонах разнузданной толпе, был зверски убит. Когда не стало офицеров в погонах, эта же толпа жаждала крови и кричала:

“Бей очки!”

Кто их носил, стал бояться за свою жизнь. Для того, чтобы продолжать уничтожить офицеров и русскую интеллигенцию - был лозунг:

“Бей белые, немозолистые руки!”

Это уже дошло до последнего предела. Жизнь офицеров стала совсем несносной. После этого офицеры бежали из городов в деревни, где еще можно было найти временное убежище, где еще городская разнузданность не свирепствовала. Здесь наша интеллигенция, которая себя именовала “народниками”, увидела подлинное лицо революционной стихии.

Профессора университетов, которые поощряли в своих аудиториях студенческие сходки на тему свободы и прав человека, начали бросать свои кафедры, потянулись за границу, примыкать к Белому движению, а большинство из них с разными поддельными документами уезжали, бросая свою родину, в надежде, что Россия переболеет, все войдет в свое русло, и тогда будет можно вернуться...”

И вот прошло уже сорок шесть лет (2) а возврата в нее ни революционерам, ни народникам нет. Студенты, которые незаслуженно оскорбляли офицеров Императорской армии, называли их политически безграмотными, слепо защищающими Императорский трон, убедились в том, что такое революция, как

может пользоваться свободой русский человек, остались в глубоком недоумении - что им делать, что предпринять, к какому лагерю примкнуть. Все их высокие идеи вылетели из головы, остался сумбур и хаос, точно такой же, какой свирепствовал на нашей Руси. Шкурный вопрос заставил их идти добровольцами в народно-революционную армию. Многие из студентов командовали полками красных.

В Петрограде был собран по инициативе народных комиссаров съезд, на который были отправлены делегаты от рабочих и солдат, от штаба военного командования и казачьих кругов всех казачьих войск (надо заметить, что казаки хотели возвратиться домой с фронта целыми полками с оружием). Ленин это учел, и поэтому ему было необходимо иметь голос и поддержку пролетариата. Этот съезд дал большие козыри в руки большевиков. Вынесенные на нем резолюции были в их пользу. Съезд снял пелену с лица всего казачества, нашел в нем не поддержку для пролетарской революции, а подлинных врагов, как и в вернувшихся с фронта офицерах, к которым все городские комитеты рабочих и солдатских депутатов относились с огромным недоверием, видя в них контрреволюционеров. На этом съезде народный комиссариат получил большие полномочия на право создания Народной Революционной армии, которая должна была подавить все внутренние контрреволюционные выступления, а в случае внешней агрессии со стороны капиталистических стран - быть реальной угрозой. Военнопленные разных стран, которые находились в России, были распропагандированы большевиками, оказались полезными работниками для Ленина по уничтожению русских - офицеров, духовенства и интеллигенции.

В деревне жизнь была совсем другая, не то что в городе. Весь 1918 год не видел бурных революционных переживаний. Все управление сельской жизнью состояло из административных лиц: в деревнях - сельского старосты, а в селах - из волостного старшины и писаря. Учреждение именовалось - Волостное правление. В конце 1918 года по распоряжению уездного комитета народных комиссаров вышел указ упразднить наименование “старшина”, а впредь до определенного распоряжения называть “председатель волостного правления”, а сельских старост оставить в старом звании.

Мужик-крестьянин занимался своим прежним трудом. Не мог точно определить свою будущность, не зная, что точно даст ему революция, а своим практическим умом размышлял, что от революции хорошего крестьянину ожидать нельзя. Он просто, без всяких научных предпосылок, говорил самым практическим языком:

“Хорошего от новой власти ожидать нельзя, потому что самого хозяина земли русской - царя столкнули. Теперь много найдется хозяев, один другого умнее, и каждому захочется быть хозяином, и пойдет между ними грызня, а у нас чубы полетят. А что хорошего сделали с войной? Позорно убежали с фронта, штыки в землю, где это слыхано?”

Так говорили крестьяне.

Как только вопрос касался войны, тут фронтовики сразу же вставали в оппозицию. Вступали со стариками в жаркий спор. Мнение стариков было - довести войну до конца.

“Насыпать немцу по первое число, чтобы он к нам больше не лез”.

Фронтовики доказывали, что так легко рассуждать, сидя дома на печи:

“А посадить бы вас в окопы, годика на три, где покормили бы вшей, тогда запели бы другую песню”.

Хотя фронтовики часто спорили со стариками с отцами, а инстинктивно чувствовали то же самое, что хорошего ожидать в будущем было нечего.

Действительно, получилось все так, как пророчили старики. Когда большевистская власть добралась до деревни, взялась за мужика-крестьянина, чтобы этот мужик чувствовал власть, знал власть только пролетарскую, а не какую другую, чтобы вошел в союз с городскими рабочими, для этого потребовалась в деревне коренная ломка. В селах упразднили волостное правление, заменили советами, в деревнях сельского старосту - сельским советом. Эти советы были не выборным началом, а просто по назначение проталкивали людей из бедноты, людей неопытных и непрактичных, не пользующихся доверием общества. Эти советы встали на защиту бедноты. Возникли в деревнях между крестьянином-середняком и бедняками споры, споры ожесточенные, большей частью между женщинами-крестьянками. Например, у бедной женщины одна или две коровы стельные, не доятся. Она идет к соседке, у которой много коров, требует от нее корову дойную с молоком. Та этого не хочет дать. Тогда женщина, не имеющая коровы с молоком, говорит:

- Буду ходить и предъявлять ложные обвинения за проповеди или за преподавание в школе Закона Божия.

В праздничные дни не стало слышно колокольного звона. Службы в церквах стали редкими. В селах и деревнях наступило уныние, у мужиков очередные дела по хозяйству стали запускаться, и он совсем опустил руки – не знал за что браться.

При такой обстановке наши фронтовики прекратили всякие споры со своими отцами о политике. Правда, некоторые фронтовики пролезали в советы, но это были такие люди, которые до войны ничего не имели, а придя с войны, имели только одну шинель не плечах, но таких было мало.

С этого времени русский крестьянин затаил глубокую мысль. Мысль у него была одна, как бы не потерять то, что имел, а ожидать от новой власти что-то хорошее - не приходилось. Нужно было действовать. Вот тут-то он взял в руки дубину и сказал твердое слово:

“Или я отстою то, что имею, или пусть не достанется ни им, ни мне!”

В это время я жил в деревне. Все это видел и слышал. Надо заменить, что у русского мужика - ум природный. Наблюдая за ними, слушая их разговоры, я заметил, что, прежде, чем приступить к делу, они приступали к составлению плана действий. План их состоял в следующем:

1. Точно узнать о восставших оренбургских казаках, где они и что они из себя представляют? Могут ли они оказать им поддержку, а также располагают ли они оружием, винтовками, в которых крестьяне нуждались?

2. Беспрерывно следить за красными, которые были намерены пройти через их села.

3. Иметь такого человека, который бы знал военное дело.

Мужики говорили:

“Мы, мужики, за плугом сильны, а в военном слабы. Нам нужен начальник, которого бы все слушали, а в особенности - наши фронтовики. Не имея такого начальника, нам казаки и винтовок не дадут”.

Выбор пал на меня. Кроме меня у них были еще офицеры и другие, но делегация от народа явилась ко мне. Я в то время был болен. Левую руку носил на повязке. Вовремя не была сделана операция – получилось осложнение, в результате чего чуть не потерял руку.

Делегация явилась ко мне в составе пяти человек, из которых три - старые солдаты, участники Японской войны, и двое солдат-фронтовиков, участников Первой Мировой войны, с целью просить меня принять руководство в вооруженном восстании против большевиков. Я, будучи больным, скрывая свое местожительство, находился в одиночестве и поэтому оторвался от всего мира, не имел никакой информации о ходе событий.

Видя их настойчивость понудить меня, невольно вспомнил случай из русской истории, как Пожарского просил Мини и народ принять над ними руководство, а я - простой смертный - буду противоречить голосу народа? Я посчитал себя обязанным удовлетворить их просьбу. Чтобы уточнить все вопросы, которые необходимо было согласовать с ними, я задал им несколько вопросов:

1. Твердо ли они решили на вооруженное восстание и у всех ли такое единомыслие?

2. Что побудило их идти на такой рискованный шаг?

3. Какие они имеют сведения о вооруженном восстании оренбургских казаков?

4. Какие сведения имеют о Красной Армии?

5. Как достать оружие и боеприпасы, фураж для коней, провиант для людей?

Все эти вопросы я им задал, чтобы не сделать опрометчивый шаг и не погубить народ, который доверил мне свою судьбу. Я посоветовал этой делегации обсудить все поставленные мною вопросы с народом и в самое ближайшее время дать мне ответ.

С ответ они не замедлили. Быстро разослали гонцов по деревням и селам, и уже вернулось ко мне не пять человек, а двенадцать. На мои вопросы дали исчерпывающие ответы. На второй вопрос был дан ответ довольно характерный, и если можно выразиться, даже прозорливый. Говорили так:

“Не стало царя - нет и правительства. Интересы народа защищал только царь. Мы хорошо знаем, куда царь приехал, там мы и арестованных выпускали на свободу. Вы думаете, что мы, мужики, ничего, не знаем? Нет, нутром чувствуем, что пришел конец. Все равно умирать на войне или от голода, а от голода умирать еще хуже. Вместо царя Германия прислала нам в пломбированном вагоне Ленина”.

А на пятый вопрос ответили так:

“Мы самых лучших дадим коней, не только овес для лошадей и провизию для людей, но мы можем собрать деньги для выдачи всем участникам в восстании жалования”.

О красных воинских частях их разведка через мирных жителей имела такие сведения: батальон красных вышел из завода Нижнего Тагила и двигается на Васильевский завод. В своем составе имеет 1700 штыков (человек) с конной разведывательной командой, при двух-трехдюймовых орудиях и множество пулеметов. Продвигаться намерен через наш район сел и деревень, расположенных по реке Чусовой, с целью захвата станции Кузино. Эта станция на Пермской железной дороге, откуда идет Западно-Уральская железная дорога. Занимая эту станцию, красные отрезают воинские повстанческие части оренбургских казаков, оперировавших по вышеуказанным дорогам от города Екатеринбурга. Эту разведку нетрудно было им проводить, так как народ всех сел и деревень симпатизировал Белому движению.

III

Из города Кунгуру в деревнях стали появляться беженцы с новостями о характере большевистского террора. Например, передавали, что в одну ночь расстреляли 280 человек из тех, кто имел торговлю, т. е. коммерсантов. Расстреливали отца, если был сын - сына, - учеников четырнадцатилетнего возраста. Словом, из этих семейств оставались только женщины с малолетними детьми.

Аресты мирных жителей происходили каждую ночь. Характерно то, что это происходило после 12 часов ночи. Страшный стук в дверь.

“Открывай дверь! Всякое промедление грозит смертью!”

Хозяин открывает. Заходят вооруженные - еврей без винтовки, с одним револьвером, вынимает бумагу, читает:

- По распоряжению коменданта города мне приказано у вас сделать обыск. По некоторым сведениям, у вас хранится огнестрельное оружие.

Перепуганную семью всю загоняют в кухню или в одну из комнат. К двери ставят одного вооруженного красноармейца с направленной на них винтовкой и держат их до тех пор, пока не закончат грабеж. Я нахожу, что это был не обыск, а формальный грабеж. По уходу этот же еврей – начальник вооруженной команды - вежливо передает хозяевам, что они пока свободны, что оружия у них не оказалось, но нашли у них золото в изделиях и денежную золотую валюту, которую они “принуждены” взять.

“Разве вы не читали приказ коменданта города, который расклеен на всех видных местах? Всю золотую валюту сдать в управление коменданта города. Эти средства нужны на вооружение народно-революционной армии. В ближайшее время вас вызовут в комендантское управление на объяснение”.

Главу семьи предупреждают:

“Не думайте скрываться, за Вас будет отвечать ваша семья”.

Ждать долго не заставляли. Снова вызов, и в комендантской хозяина арестовывали, накладывали на него так называемую контрибуцию, и его семья должна была внести указанную сумму денег. Говорилось, что если внесете всю сумму, то будет освобожден ваш глава семьи, а если не будет внесена - будет расстрелян. Все это повторялось несколько раз до тех пор, пока уже нечем было выкупать эту жертву, и в конце всего этого – это расстреливали. Таким образом уничтожали в городах весь коммерческий, торговый класс. Истребление этого класса было беспощадным. Только те люди спасались, которые убегали в леса или в деревни. Особенно нужно заметить, то, что каждому пострадавшему, но случайно спасшемуся человеку, ясна была картина и роль действующих лиц по уничтожению русского народа. Во главе всех политических организаций стояли на руководящих постах евреи.

Всегда и везде при таких обысках забирание ценностей в домах было произведено под руководством евреев. Обыск в домах мирных жителей производили однотипные вооруженные команды из состава четырех или пяти человек, из них один еврей. Он же являлся руководящим лицом - остальные: два мадьяра, один латыш и один русский. Интересной отметить, что в этих командах был только один русский, как будто он являлся представителем, указывающим, кого именно нужно подвергнуть каре. Потом эти же русские люди указывали на людей безвинных как контрреволюционеров, которых в ночное время арестовывали и уводили из дома, и больше они уже никогда не возвращались.

После этого, как по плану, начались аресты и расстрелы духовенства. Город принял унылый вид. Проходившие люди по улицам казались зачумленными тенями. Не было семьи, которая не оплакивала кого-нибудь из своих близких. У бедных семей было свое горе, да еще какое! Трудно объяснить в кратких словах. Сын шел в Красную Армию или увлекался действиями карательных отрядов по уничтожению русского народа – имущество класса. Превращался в слепого исполнителя революционных распоряжений. Отцы и матери не могли смотреть равнодушно на своих сыновей, со слезами упрашивали их отказаться от позорных действий революционного разгула. Все это ни к чему не приводило, а только лишь углублялись семейные раздоры. Выливались в более острую форму, и любовь сына к отцу и матери исчезала.

На всех митингах и народных собраниях слышен был лозунг:

"Если не разрушишь до основания старое здание - не построишь нового прочного". Теперь приступили большевики и к семье, которую тоже надо было развалить. Крепкая семья - крепнет и национальное государство, а им для пролетарской революции крепкая семья не нужна.

Силы, стоящие на производстве фабрик и заводов, тоже не могли представить собой одну монолитную семью. Они тоже делились на классы: низшей, средней и высокой квалификации. Инженеров, которые занимали руководящие посты, стали рассматривать как контрреволюционеров, стали создавать фабрично-заводские комитеты, в которые избирали не деловых и знающих людей, а крикунов и выскочек, отчего фабрики и заводы были приведены в такое состояние, что стали работать убыточно.

Вся городская жизнь замерла, не стало рынка, где можно было бы купить предметы первой необходимости, уже не говоря о предметах роскоши. Все исчезло. Городской житель потянулся с мешком через плечо в деревню. В своем мешке нес какую-нибудь вещь, какой не было у крестьянина, чтобы выменять на нее пуд муки, или гуся, или курицу.

Грузовики с вооруженными красноармейцами представляли исключительный транспорт, но не для мирного населения, а для воинов, которые расправлялись с мирным населением. Изредка пробегали легковые машины с комиссарами и командирами Красной Армии, а частного городского транспорта совсем не стало. Даже извозчиков, и тех стало мало. Хороших лошадей у них взяли в Красную Армию, а остались у них бракованные лошаденки, и для них не было фуража.

Вывески с магазинов были сняты, памятники разбиты, улицы не подметались, загрязнились, город принял унылый, безжизненный вид.

В деревне еще можно было жить. Там можно еще было жить спокойно, спать спокойно, не бояться, что к тебе в полуночное время придут с обыском и тебя арестуют. Но мужик-крестьянин нутром чувствовал, что быть беде. То, что есть в городе, то же будет и в деревне. Теперь нет в России хозяина. Сейчас хозяев стало много, и хозяева-то стали все не русские, а разный сброд из военнопленных. Разве эти люди будут жалеть русского мужика? Пришла пора брать в руки дубину и защищаться от непрошенных гостей. Так говорил крестьянин в деревне в конце 1917 года.

В это время и явилась ко мне делегация с предложением взять на себя руководство в вооруженном восстании против большевистской власти. Хотя на все мои пять вопросов, о которых я сказал выше, дали мне исчерпывающие ответы, мы не могли выступить против красных частей, потому что они были вооружены, как говорят, “до зубов”. Все военные арсеналы с оружием и боеприпасами были в их руках. Не могли мы выступить, как старостиха Василиса выступила на французов, с вилами. У нас не было оружия - это первое, а второе - мы не имели точного представления о военных действиях оренбургских казаков.

Первым долго подобрали хороших лошадей, запрягли их в легкие парные телеги, всего тридцать пар. На каждую телегу сели по пять человек и поехали на розыски казаков. Заранее произведенная разведка мужичками оказалась точная, но не совсем точная в определении количества воинских частей. Куда мы приехали, там был не полк казаков, а только лишь один дивизион - две сотни Оренбурского полка. Полк в это время был разбросан по трем железным дорогам: Пермской, Западно-Уральской и Уральской, которая идет из Екатеринбурга через Кувшу на город Пермь. Уральская дорога также называлась Гороблагодатская.

Оренбургские казаки встретили нас с радостью и восторгом. Выбрали из брака тридцать винтовок, несколько берданок и по сто штук патронов на каждую винтовку. Мне было дано приказание такого содержания:

“Охранять правый фланг действующих казачьих частей, которые продвигались по направлению на города Кунгур и Пермь”.

Я уже раньше указал, что, на основании разведки крестьян из Нижнего Тагила, отряд красных двигался через деревни и села, расположенные по реке Чусовой, с целью занять станцию Кузино. Занимая эту станцию, красные отрезали оперирующие авангардные казачьи части от города Екатеринбурга, где формировались повстанческие части. Там же была часть вооруженных чехов, поддерживающих Белое повстанческое движение и работающих в полном контакте с оренбургскими казаками.

Задача, возложенная на нас, была нелегкая. Мы должны были всеми силами, хитростями и демонстрациями как можно дольше задержать противника, чтобы дать возможность подтянуть больше сил на станцию Кузино. Продвижение воинских подразделений к станции Кузино не могло быть быстрым. Прежде чем перебросить их, нужно было пройти пешим порядком через целый ряд уральских заводов: Васильевский, Ревденский, Билимбаевский и Верхне-Уткинский. За этот период времени нам, действительно, нужно было применять разные хитрости, чтобы задержать отряд красных. Через деревенских мужичков распространяли слухи о казаках: как будто, где нет ни одного казака, стоит сотня казаков, которые делают лихие набеги - стреляют с коней или кладут своих коней на полном карьере, а сами ложатся за спину коня и стреляют с упора. Словом, все казаки - неуязвимы. Распространили слух, что на станции Кузино стоит целая бригада (два полка). Командование красного отряда действительно боялось быстро продвигаться, отчасти из-за распространяемых слухов, и отчасти - что они продвигались по селам и деревням враждебным. Народ этих деревень умышленно их запугивал.

Мой отряд из добровольцев состоял из 293 человек. Кроме этого было много таких мужиков, которые взяли на себя обязанность держать связь с соседними селами и деревнями, и связь эта была с целью разведки о передвижениях отряда красных, его действий, отношении к мирному населению в занятых ими деревнях и селах. Снабжение нашего отряда провиантом, фуражом проводилось самим населением, и даже было много поступлений денежных. Все это делалось так конспиративно, что никто не мог знать, сколько принято и от кого - хлеба, мяса или денег. Сам народ просил меня, чтобы я выдавал жалование участникам отряда. Коней в отряд давали самых наилучших. Некоторые говорили:

“Даю этого коня. Если придется всаднику удирать от противника, чтобы пуля не догнала. Ничего не жалею. Придут большевики – все заберут”. Действительно, через разведку крестьян было известно всему населению, что происходит в тех деревнях, которые были заняты красными. Занимая село или деревню, воинский отряд красных первым долгом приступал к форменному грабежу. Под видом поисков оружия брал все самое ценное, складывал в их же сундуки и вез к себе в обоз. Обоз этот имел название: “Обоз особого назначения”. К нему не допускали мужиков, которые обычно возили вооруженных красноармейцев. Возницы этого обоза были красноармейцы неопределенной национальности. Грабители были тоже неопределенной национальности. Если хозяйка дома с истерическим ревом хваталась за вещь, выносимую из дома, иностранец ударял ее прикладом - и разговор короткий. Такую драму, конечно, не каждый русский человек может вынести, если даже он и добровольно поступил в Красную Армию. Национальные чувства при этом невольно проявляются. Поэтому у них все это было учтено. На такие грабежи они назначали иностранцев из бывших военнопленных, которых выпустили из тюрем.

У крестьянина в деревне было много припасов. Он был запасливый. Когда он шел на работу в весеннее или осеннее время, надевал на себя пониток или старенький, соответствующий погоде, пиджак. На ноги - сапоги-ботфорты. Эти сапоги были промазаны особым составом жиров - свар, в который клали сало, деготь и воск, чтобы не пропускали воду. Подпоясавшись опаяской из ситцевой материи, длина которой была не меньше четырех аршин, скажет:

“Вот хорошо, брюхо в тепле!"

В праздничные дни ходил в церковь в одежде “второго срока”, а в более торжественные праздники, как-то в Рождество, на Пасху, и в двунадесятые праздники, одевался в одежду “первого срока”. Слово “срока” у крестьян уже укоренилось давно. Этот термин взят из военного быта. Пятьдесят процентов крестьянских семей имели в своей семье одного или двух человек, которые проходили военную службу, а на военной службе солдат развивался физически и умственно и приобретал более широкий кругозор. Так что у крестьянина в сундуках много можно было найти всякого добра. Сундуки эти были окованы красивым сундучным железом с блестками в виде рыбьей чешуи. Сундуки ставили не просто по углам, а в горнице горкой. Они служили хранилищем шубы, шапки или шапок, пиджаков, шелковых сарафанов, пуховых шалей и прочих. Эти-то сундуки и привлекали большое внимание защитников пролетариата и весь интернациональный сброд, который пустил в ход Ленин для разрушения и уничтожения всего старого здания Российского.

У отряда красных была задача как можно скорее занять станцию Кузино, отрезать казачьи части, продвигавшиеся по Пермской и Западно-Уральской железным дорогам на города Кунгур и Пермь от Екатеринбурга, в котором происходило формирование пехотных частей белых. План красного командования для нас был ясным. Они, занимая станцию Кузино, наносят фланговый удар по оперирующим казачьим частям, по вышеуказанным железным дорогам, которые будут принуждены оставить свои эшелоны с фуражом, провиантом и боеприпасами. Погрузить все на деревенские подводы и двигаться в осенние дожди по проселочным дорогам с этим огромным обозом было немыслимо. Так же бы было парализовано действие казачьих частей, продвигавшихся по Уральской (Гороблагодатской) железной дороге, которая идет из города Екатеринбурга через ряд крупных уральских заводов на Кушву и Пермь. Красное командование в это время много бы выигрывало. В их руках было бы много уральских заводов с пролетарским населением, например, заводы Нижнеуткинский, Шайтанский, Висимский, Черноисточинский, Невьянский, Верхне-Тагильский, Нижний Тагил, в котором населения больше тридцати тысяч. В этом заводе был торговый центр северо-западного Урала, за исключением завода Нижнего Тагила. Все вышеперечисленные заводы имели население около сорока пяти тысяч.

Целью большевиков было удержать все уральские заводы в своих руках. Создать на Урале сильный кулак, чтобы не выпустить из Сибири в Европейскую Россию вооруженные части белых.

Нельзя не отметить тех заслуг, которые были оказаны в начале Белого движения полками Оренбургского казачества в районе Урала. Плацдарм начальных операций: Челябинск, Екатеринбург; железные дороги: Самара-Златоустовская и Пермская с разветвлением от нее Западно-Уральской с принадлежащими к ним огромным количеством заводов, которые оренбургские казаки держали все время под своим контролем, давая время для формирования Сибирской армии.

Тоже большое значение имел отряд полковника Казагранди, который был сформирован, если не ошибаюсь, в городе Верхотурии. Потом, при Сибирском правительстве, был переименован в полк. Этот полк состоял исключительно из добровольцев - людей заводских. Он обеспечил продвижение воинских белых частей по Уральской железной дороге генерала Переляева.

На Волге - восстание Каппеля. В Вятской губернии - Ижевско-Воткинское восстание. Все это способствовало очищению от красных всего Урала, и план большевиков, который имел целью создать на Урале огромную пролетарскую армию, которая должна была отрезать далеко не надежную Сибирь с ее формирующейся армией - рухнул! Генерал Пепеляев со своим корпусом быстро помог очистить весь Урал. Занял города Кунгур и Пермь, после чего возникли два фронта - Пермский и Уфимский.

Вернусь к тому, где я не закончил описание нашего повстанческого отряда. Пословица говорит, что когда пустил машину, в ней каждый винтик является нужным, так и мы с деревенскими мужичками оказались очень полезными для общего Белого движения и нужными винтиками. Мы не представляли собой боевой отряд, чтобы дать противнику отпор огнем, так как всех-то винтовок, при разоружении охраны сельсоветов, в нашем отряде оказалось около шестидесяти, а боевых патронов было на одну винтовку около ста штук. Если бы противник все это знал, то ему бы ничего не стоило молниеносно занять любое село или деревню. Однако, опасаясь их мнимых сил, большевики пополнили свои силы с 1700 человек до 2000, как сообщила нам наша разведка, и отряд красных двинулся из Висимского завода по тракту, идущему к реке Чусовой на деревню Сулем, с целью проникнуть в наш район сел и деревень. Этот путь, можно сказать, был кратчайший и выгодный для занятия станции Кузино.

Вот с этим отрядом красных нам пришлось в деревне Сулем вступить в перестрелку. Конечно, здраво рассуждая, было бы глупо и смешно с таким отрядом вступать нам в бой, но наша цель - по возможности задерживать продвижение противника - заставила идти на этот шаг, принимая такое рискованное маневрирование. Войти в деревню пехоте с обозами нужно было через огромный, высокий деревянный мост, который был построен через быстротечную горную реку Сулем. Выше и ниже этого моста пехоте и обозам было пробраться невозможно. Мы над мостом занимали доминирующую высоту. Мост и вся местность вправо и влево от него была нам хорошо видна и находилась под нашим огнем. С десяти часов утра до пяти часов вечера мы не давали противнику форсировать речку.

В пять часов вечера внезапно стрельба из пулеметов и винтовок прекратилась. Красные стали отступать, и через полчаса не видно было ни одного красноармейца, только был слышен в лесу грохот колес военных двуколок с зарядными ящиками и трехдюймовыми пушками. Почему они не ввели в действие эти пушки - мне было непонятно. Ночью же, после этого боя, к нам прибежал один мужичок из обоза красных и рассказал нам следующее:

- Когда наступали на вас, наши люди, которых забрали красные силой и распределили по разным ротам, закричали: “Нас обходят слева казаки!”

Цель была ясна - ввели в заблуждение красных. Кроме того, деревня Галашки была занята казаками, а деревня эта была расположена по дороге, идущей из Висимского завода на Шайтанский завод. Этот завод тоже расположен на реке Чусовой, но гораздо выше, чем деревня Сулем. Расстояние от Висимского завода до Шайтанского - 60 километров, а деревня Галашки от Висимского завода на этой же дороге расположена в двадцати километрах. Если действительно казаки заняли бы деревню Галашки, они не оставались бы ни одного дня в этой деревне. Они бы формированным маршем пошли бы на Висимский завод, зная, что там нет красных, которые пошли на деревню Сулем. Занимая Висимский завод, они отрезали всю тыловую базу двухтысячного красного отряда, и этот отряд мог остаться без всякого снабжения, а в Висимском заводе у красных были большие запасы всего.

Во всех уральских заводах казаков встречали хлебом и солью, так же радушно, как и в деревнях. Висимский завод имел население более семи тысяч человек и был торговым пунктом, так как вблизи него были расположены платиновые и золотые прииски. Потерять такой населенный пункт было далеко не в интересах красных.

Командный состав отряда красных, услышав такие слухи, не разобрав, откуда они поступают, и не подумав проверить их, бросился отступать по тому же тракту на Висимский завод, через сорокаверстный путь, без населенных пунктов и не имеющих сведений о противнике кроме тех, которые понудили их бежать назад. Дорогой побросали много военного снаряжения и большую часть обозов.

Висимский завод в то время не был занят казаками. Даже деревня Галашка тоже не была занята ими. Все это было сделано находчивыми и смелыми мужичками, взятыми в принудительном порядке в отряд красных. Заводские жители считались всегда смелыми и бесшабашными драчунами. Так их и называли жители деревни.

У фронтовиков, которые вернулись с фронта, очень у многих грудь была украшена Георгиевскими крестами, поэтому их патриотизм и смелость, находчивость, когда их насильно взяли в Красную Армию, - понятны и объяснимы. Отряду красных долго пришлось стоять в Висимском заводе, приводить свое хозяйство и транспорт в надлежащий порядок. Надо заметить, что отряд красных на Висимском заводе не изменил свой первоначальный план. Он, наоборот, пополнил свой состав живой силой и вооружением. Пополнение проводилось из жителей завода Нижнего Тагила. Когда отряд был доведен своей численностью до трех тысяч человек, он опять двинулся по тому же пути.

Наш добровольческий отряд уже не мог задерживать трехтысячный отряд противника. При медленном продвижении отряда красных оренбургские казачьи части успели отвести свои эшелоны за станцию Кузинов в сторону Екатеринбурга.

В этом городе Екатеринбурге в этот же период, с 16-го на 17 июля 1918 года, произошло кровавое злодеяние - убийство царской семьи в доме Ипатьева.

Нижне-Уткинский завод после двенадцатичасового боя был занят красными, а станции Кузино находилась всего в семи километрах от Нижне-Уткинского завода, и захват ее у красных был уже предрешен. Опять после двенадцатичасового боя вся заводская улица в количестве ста двадцати домов выгорела от бомбардировки красных, которые не смогли на второй день наступать на станцию Кузино, в этом заводе.

События, нужно сказать, развертывались очень быстро. Город Екатеринбург являлся главным областным городом всего Урала. В нем были сосредоточены все гороблагодатские учреждения, контролирующие всю техническую деятельность завода, рудников и приисков. Там же было много заводского пролетариата, который симпатизировал революционному движению.

Захватить его было нелегко. Подробностей захвата его повстанческими частями я не знаю, а поэтому не хочу читателя вводить в заблуждение. Скажу только то, что происходило на моих глазах.

После сдачи Нижне-Уткинского завода красным на другой же день утром со стороны Екатеринбурга в эшелонах прибыл батальон чехов. Быстро выгрузились на станцию Кузино и с дивизионом оренбургских казаков пошли в контрнаступление. Количество белых было гораздо меньше, чем красных, но умение маневрировать обходным путем с тыла и охватом флангов противника на второй же день Нижне-Уткинский завод был взят с огромными потерями красных. Красные отступили на Шайтанский завод, где им было послано подкрепление со станции Илим. На следующий день и Шайтанский завод был занят белыми. Красные, можно сказать, были окончательно разбиты и много было взято в плен. Остатки этого отряда бежали на станцию Илим, и уже больше этого отряда не существовало.

Судьба нашего повстанческого отряда с победой над красными в Нижне-Уткинском и Шайтанском заводах была решена. Весь наш район сел и деревень был очищен от красных. Хотя твердой власти установлено не было, но жизнь уже начала входить в более нормальную колею. Каждый крестьянин уже мог взяться за свою сельскохозяйственную работу. Весь отряд был распущен по домам, а я был прикомандирован к Оренбургскому казачьему полку. Для официального оформления я прочел выдержку из приказа по Оренбургскому Казачьему Войску:

“Все офицеры бывшей Российской Императорской армии, находящиеся на территории, занятой Оренбургским казачеством, обязаны вступать в ряды войск Белого движения, независимо от того, к какому они принадлежат роду оружия”. С этого дня началась моя служба в казачьих частях в роли пехотного офицера.

Помимо описания событий и боевых действий, я позволю себе коснуться характера, нравов, обычаев и традиций людей, чтобы описание событий военных действий не было бы сухим докладом.

Когда я был зачислен в Н-ский Оренбурский казачий полк на должность младшего офицера, нашей сотней командовал подхорунжий П. Все это говорит за то, что в полку был большой недостаток офицеров.

Подхорунжий П. принадлежал к разряду нижних чинов. Для примера - состав нижних чинов: приказный, младший урядник, старший урядник, вахмистр и подхорунжий. Это их звание. В мирное, также в военное время, подхорунжий занимал должность вахмистра или должность взводного урядника.

Полк был разбросан по трем железным дорогам. Как я уже сказал выше, офицерам я не представлялся, кроме сотника П. С ним я быстро сдружился и под его руководством начал свою службу в казачьем полку. Мой послужной список через него был отправлен в штаб полка. Это уже устанавливало мою личность и характеризовало мое прошлое на поприще военной службы.

Нельзя обойти молчанием сознание тех людей, которые должны были бы принимать горячее участие в Белом движении против большевиков. Сколько было крупных капиталистов в городе Екатеринбурге, когда был освобожден этот город от красных. Военный комиссариат не успел еще расправиться с промышленным и коммерческим классом населения. Очень много сохранилось в нем еще нетронутого капитала, который нужен был для Белого движения. Князь Голицын начал формировать дивизию. Солдат нужно было обмундировывать, обуть и одеть, но денежных средств не было. Он обратился к населению с воззванием с просьбой:

“Жертвуйте на нужды формирующейся армии!”

Никто не откликнулся. Второе воззвание было расклеено по всему городу, на всех видных местах. Тоже не имело никакого успеха. Наконец, в третьем воззвании он обращается:

“Я прошу для тех солдат, которые приносят в жертву для своей родины свою жизнь. Я прошу у вас денег, которые спасут и вашу жизнь! Враг - жестокий. Он просить у вас не будет, а он придет и возьмет у вас все, что у вас есть, а когда нечего будет у вас взять, тогда отнимет у вас и жизнь!”

На это третье воззвание поступило пожертвование в размере всего сорока тысяч. А насильственным путем можно было бы собрать не один десяток миллионов рублей. Приблизительно через год все это было взято большевиками. Мужской пол капиталистов, оставшихся на месте, стараясь еще сохранить свои капиталы, был расстрелян, а жены их сделались любовницами комиссаров.

Приведу несколько примеров.

В городе Пермь был на должности военного комиссара некто Окулов, который форменно занимался уничтожением торгового класса и ненавистной ему интеллигенции. Он их считал всех контрреволюционерами. Второй этаж гимназии был занят его штабом, а нижний этаж был превращен в тюремные камеры с железными решетками, где сидели заключенные в ожидании своей участи. Двор гимназии был обнесен кирпичной стеной. На дворе были аллеи с беседками для учащейся молодежи. На втором этаже был балкон вроде веранды. Он садился в кресло, брал в руки винтовку, приказывал пропускать по этим аллеям бегом очередную жертву, приговоренную к расстрелу, а сам стрелял по движущейся цели в бегущего человека. Подстреленный им падал на землю, и палачи уже добивали его до конца.

Епископа Пермской епархии - если не ошибаюсь, Андроника - замучили. Вывели его на реку Каму в зимнее время к проруби. Погружали его в воду, затем вынимали из проруби и замораживали на поверхности, пока на нем не обледенеет облачение, опять его погружали в воду и проделывали это до тех пор, пока в нем теплилась жизнь, а когда он преставился, его, обледеневшего, поставили на льду и не разрешали брать для погребения продолжительное время.

Когда белые войска генерала Пепеляева заняли город Пермь, было извлечено из нижнего подвала гимназии одна тысяча трупов в замороженном состоянии. Расстреляны они были в зимнее время. Эти люди не принимали никакого участия в военной жизни. Все они занимались мирным трудом, никуда из города не убегали, надеялись на милость мирной большевистской власти, у которой был лозунг:

“Все - народу!”

Миллионерам города Екатеринбурга все это было известно, но, одно, на призыв князя Голицына, как я уже говорил, выше, не откликнулись, и их постигла такая же участь, как и жителей города Пермь...

До сего времени я не представился командиру полка и не знал господ офицеров, а находился только в обществе сотника С. и подхорунжего П., и поэтому не мог знать существующих в полку порядков.

Сотник С. произвел на меня довольно хорошее впечатление. Он был неплохого телосложения, высокого роста, большие карие глаза, мягкая тонкая улыбка, в которой одновременно участвовали и глаза, часто пленяя “слабый пол”. Его красивый рот с рядом красивых, здоровых зубов, но, к сожалению, желтых от никотина, а он не имел привычки их чистить, тоже нравился женщинам, пока он не начинал говорить. Но стоило ему открыть рот, как на лице его собеседника появлялся легкий испуг и разочарование. Такой интересный человек имел в своем тоне ужасную грубость. Но и это являлось явлением первого знакомства, или первого впечатления. Узнав его ближе, многое прощалось ему, большого снисхождения он заслуживал уже только потому, что образование его заключалось только в четырехгодичной сельской школе. А военное училище, откуда выпускают офицеров, он тоже не кончил, а был произведен в офицеры за боевые отличия из урядников в Первую мировую войну. Вот эта-то манера и тон урядника в нем укоренились, как видно, на всю жизнь. Интересно было в нем то, что он умел держать себя в обществе, в особенности при знакомстве и даже при представлении его старшему начальству, так, что никто бы не подумал, что этот человек не имел воспитания. В обществе офицеров в боевой обстановке, конечно, вел себя свободно, но если тема разговора ему не подходила, в которой он мог бы оказаться слабым, он быстро подбирал такую тему из военной жизни, где могло оказаться за ним последнее слово. А выпить на брудершафт мог с кем угодно, даже с князем, и он спокойно переходил на “ты”. У нас есть поговорка: “Смелость - города берет!” Эта поговорка как будто, говорила о нем, так он был чрезвычайно смел.

Вот тут и разберись, к какому обществу он принадлежал?

Первое время мне было непонятно его особое отношение ко мне. Он был в то время командиром сотни и выполнял одновременно обязанности командира дивизиона. Поэтому он для меня являлся прямым начальником, так как вторая сотня была в его подчинении, но прав начальника ко мне он никогда не применял, а всегда, когда приглашал к себе, говорил:

- Вот эта деревня занята красными. Как вы думаете, что можно сделать? По сведениям разведки, красных в этой деревне стоит одна застава в количестве тридцати человек.

На его вопрос только можно было ответить так:

- Прикажите противника выбить оттуда.

Но он обязательно на это скажет:

- Вы сами знаете, что надо сделать. Я только прошу вас принять меры.

После, когда он уже был командиром дивизии, я видел, что он был очень строг к офицерам, которые находились в его подчинении, обращался с ними всегда строго, давая понять, что с ними разговаривает начальник.

В одном из боев на Уфимском фронте я был ранен в обе ноги. Когда меня принесли к нему на командный пункт, он обнял меня и заплакал.

- О чем вы плачете? - спросил я. - Ранение мое нетяжелое, только надо вынуть пулю, а раны быстро зарастут.

- Потом мы с вами поговорим, если я сегодня, после этого боя, останусь жив, - ответил он.

Ранение мое было в правую ногу выше колена, а в левой ноге – слепое ранение, где и оставалась пуля. При малейшем движении ощущалась резкая боль, я поэтому нужен был абсолютный покой. В тыловой госпиталь на деревенских санях нельзя было везти, поэтому меня оставили при штабе полка.

Когда бой кончился, сотник С. приехал в штаб полка с докладом к командиру, пришел в мою комнату, где я лежал, и тут-то он мне и рассказал, почему он заплакал, когда меня ранили.

- Когда вас зачислили в наш полк, - сказал он, - я прочитал ваш послужной список, где отмечены все ваши заслуги. От всей души вас тогда пожалел, что вы попали тогда к нам в полк. Вы не знаете казачьих традиций, вас не будут понимать наши офицеры, а казаки и тем более. Уже наглядный пример этого, что вас назначили во вторую сотню к подхорунжему Н. Я вас так полюбил, ваши советы для меня были очень цены и дороги. Я от вас многому научился, а сегодня я вас потерял. Я думаю, что вы уже в наш полк не вернетесь. Я вам откровенно расскажу, почему вы мне были так нужны. Я произведен в офицеры из урядников за боевые отличия на германском фронте. Сами знаете, что жизнь была окопная. Сидели все время в землянках, как кроты. Общества не видел и в семьях офицеров пришлось бывать мало. Не успели вернуться с германского фронта, как здесь опять гражданская война, опять приходится быть в одиночестве - все это меня заставило относиться к вам с любовью. За все это время, живя с вами, я приобрел то, чего у меня недоставало.

Я лично вывел такое заключение: сотник С. был очень способен от природы, и трудно было поверить, что он, будучи простым казаком, стал блестящим офицером.

Я не могу остановиться на одной личности сотника С. Меня интересует, что такое казак, его быт, его традиции, что он собой представлял в тот ужасный период времени, постигший нашу Родину. Интересно ознакомиться с казачьими офицерами, которые, можно сказать, первыми выступили на открытую борьбу с разгулявшимся произволом. Мало было того, что казаков я знал из истории. Пословица говорит: “Не хвались вкусом пирога, если не отведал его сам”. Так же и здесь. Если не поработал сам с ними, не можешь их хвалить или унижать. В то время о казаках в деревнях, а также среди красных в воинских частях, ходили легенды. Пленные рассказывали, что у них казаков очень боялись. Их можно было ожидать с флангов и с тыла, у них набег мог быть в любое время - днем и ночью. В него стреляли, он падал с коня, думаешь, что убил, а он опять на коне и палит в тебя.

Теперь буду говорить о том, что я видел и с кем приходилось непосредственно работать по линии Западно-Уральской железной дороги.

Вновь только что сформировавшийся в городе Омске корпус из сибиряков под командованием генерала Пепеляева пришел на Уральский фронт. Оренбургские казаки вздохнули облегченно. Надо отдать справедливость, что сам Урал и его отроги с бесчисленным количеством заводов и трех железных дорог измотали казаков и конский состав до невозможности. Заслуги казаков в Белом движении и развитии его были велики, а поэтому оренбургским казакам необходимо было дать отдых. При выступлении их в поход против большевиков в сотнях было по сто пятьдесят - сто шестьдесят человек, а когда пришли сибирские войска, состав сотни был от шестидесяти до семидесяти человек. Это уже говорит за то, что им нужно дать отдых и пополнить людской и конский состав.

Два дивизиона нашего полка оперировали по Пермской железной дороге и при них же находился штаб полка. На основании приказа верховного правителя адмирала Колчака эти дивизионы были сняты с фронта и отправлены в станицы

третьего отдела города Троицка, а наш дивизион был временно задержан на задании вдоль Западно-Уральской железной дороги для выяснения технических обстоятельств. Эти выяснения так затянулись, что мы потеряли всякую надежду вернуться в станицу на отдых.

Сотня подхорунжего П. стояла в одной из деревень, ожидая от сотника С. распоряжения сняться с фронта и двинуться в тыл для дальнейшего следования на отдых. Вместо этого к нам в деревню пришла одна рота из полка корпуса генерала Пепеляева. Мы безусловно предположили, что это наша смена, а в действительности вышло иначе.

К нам на квартиру зашел командир этой роты в чине штабс-капитана с приказом от командира их пехотного полка. Приказ гласил:

“На основании распоряжения командира корпуса, с получением сего, дивизион Оренбургских казаков вступает в полное распоряжение вверенного мне полка. Все военные действия будете производить по указанию близстоящих к вам начальников вверенного мне полка”.

Этот приказ был адресован временно командующему дивизионом сотнику С. Это было для нас неожиданностью. Настроение у казаков упало больше из-за того, что полк уже на отдыхе в станицах, а мы на фронте. У казаков зародилась мысль недоверия к высшему начальству. Когда мы первые взяли в руки оружие на борьбу с большевиками, то нам никто не помогал. Приказы нам читали атамана Дутова, а тут появилось новое начальство, которое держит нас здесь. Это казалось нам незаконным. Да и что может знать пехотный генерал о казачьем порядке? У наших коней все спины сбиты, скоро некого будет седлать, а разве они это понимают? Нет, это большой непорядок.

У командира роты, которая пришла в нашу деревню, штабс-капитана в погонах (говоря о погонах, должен сказать, что мы еще их не носили и приказа по казачьему войску о том, чтобы одеть погоны, еще не было, но их солдаты уже все были в погонах), низенького роста, в возрасте лет тридцати пяти, был скромный вид, в разговоре тихий, предупредительный, все старался подчеркнуть заслуги казаков перед Родиной и считал, что они были виноваты в том, что долго не приходили к нам на помощь, но надеялся теперь облегчить наше положение. Из нашей квартиры он не вышел, просил нас обсудить с ним диспозицию, заданную на завтрашний день, и остался у нас ночевать.

В приказе было указано занять впереди лежащую деревню, находящуюся в десяти километрах от нас. Эта деревня была занята, по сведению местных жителей, двумя ротами пехоты красных. Командир роты в боях с красными еще не принимал участия, вследствие этого был чересчур осторожен, и поэтому с ним пришлось довольно долго согласовывать вопросы о порядке наступления. Характер наступления был очень прост. Пехота должна была наступать с фронта, а сотня казаков идти в обход.

На другой день утром, еще до рассвета, мы уже выступили. Не дойдя до деревни около двух километров, мы пошли лесом в обход. Условились так: как только мы придем на исходный пункт, откуда можно будет вести наступление, должны дать три оружейных выстрела. В это время пехота немедленно двинется в наступление.

Наша сотня сделала обход с правого фланга противника, но условий, которые были должны были выполнить, не выполнила, так как подхорунжий П. распорядился сотню спешить в глубоком овраге, покрытом лесом, до тех пор, пока пехота не поведет наступление. Тут стало мне понятно, почему подхорунжий П. уклонился от договоренности. Он боялся обнаружить себя этими тремя выстрелами, находясь у противника в тылу, и, очевидно, не надеялся на пехоту, которая могла отступить, не сообщив нам, и мы бы оказались отрезанными от той дороги, на которую должен быть наш отход, а другого пути отступления у нас не было, так как в стороне был непроходимый лес.

Находится в таком положении в овраге продолжительное время было нельзя и довольно глупо, так как было утро, и противник, за исключением сторожевых застав, еще спал и всякое промедление не делало как нам, так и нашей пехоте успеха.

Не спрашивая разрешения у П., я крикнул взводного урядника. Он подбежал ко мне.

- Что прикажете?

Я велел ему взять из его взвода шесть человек смелых казаков с конями, и мы пошли пробираться на опушку леса. Дойдя до самой опушки леса, мы увидели всю деревню, расположенную по обеим сторонам речки. Коней передали двум коноводам и моему вестовому Н., верному и преданному, в боях не отставал от меня, всегда был со мной. Пехота нас ждать не стала. Пошла в наступление. В это время по деревне мы открыли частый огонь из пяти винтовок с целью произвести впечатление, что нас много, и цель был достигнута. Красные в беспорядке бросились бежать. Видя, что противник бежит в беспорядке, мы сели на коней и бросились им наперерез. Многие из них начали бросать оружие. Мы успели захватить у них 52 человека пленных, а вся пехота красных в пешем беспорядке бежала в лес. Весь этот бой продолжался 15 минут. Обоз был захвачен нами. Возницы не успели запрячь лошадей. Пленные оказались все мобилизованные. На третий день, после очередного опроса в штабе полка, все были распущены по домам, только желающие поступить на службу к белым были оставлены в полку.

После взятия деревни прошло около трех часов, а нашей сотни все еще не было. Я решил ехать в ту деревню, где мы ночевали. По приезде туда увидел, что командир сотни лежит на кровати на животе и стонет. Я подскочил к нему и спрашиваю:

- Ранен?

- Нет, - ответил он, - я что-то съел соленое и у меня страшно болит живот со вчерашнего вечера.

- Что мне делать с сотней? - спросил я. - Мы не можем оставаться здесь. Наша сотня нужна там для разъездов по двум дорогам.

- Ведите сотню. Я больной, вести не могу, - ответил он.

Я распорядился положить его в деревенские розвальни, а сам повел сотню в ту деревню, которую мы заняли сегодня в девять чесов утра. Потом, дорогой, мне вахмистр рассказал, что, когда я открыл стрельбу, казаки заволновались, подумали, что нас окружили красные, и без команды сели на коней и поскакали тем же путем, по которому пришли к нам, то есть вахмистру и подхорунжему пришлось скакать за ними.

Оказалось, что казак смел и уверен в себе только тогда, когда он на коне, а выполнять роль пехоты он не может, так как привык к своему коню, сросся с ним. Не зная психологии казаков, конечно, мне нельзя делать определенного вывода, ибо могу впасть в грубую ошибку. В тот момент могла произойти паника среди казаков из-за слабости офицеров. Офицер не сумел вовремя дать команду, чтоб прекратить панику, или показал растерянность, и это могло отразиться на казаках, а поэтому я строгого приговора за это бегство вынести не могу. У казаков было много причин бояться красных. Если казак попадал в плен к ним, то его не просто расстреливали, а мучили - у живого вырезали на ногах лампасы вместе с кожей в ширину лампаса, и казах умирал мученической смертью. А если попадал в плен офицер, то у живого офицера вырезали на плечах погоны, а если на погонах были звездочки, то сколько было звездочек, столько же гвоздей вбивали в их плечи. Это - неопровержимый факт. Я был на похоронах одного их замученных офицеров. Он был в чине поручика, у него было по три звездочки на каждом погоне, и ему было вбито в плечи шесть кузнечных гвоздей от конских подков. Зверство среди большевиков свирепствовало в небывалых размерах. Я думаю, история не помнит такого, что происходило в двадцатом веке, веке цивилизации и культуры. Революция в России своей жестокостью превзошла во много раз революцию во Франции. Они находили в страданиях человека наслаждение. Мне одно было непонятно, что могло заставить красное командование допускать до такой зверской расправы над пленными. Ведь гуманизм привлекает на свою сторону людей, а не жестокость. Красные эту жестокость проявляли открыто, с таким расчетом, чтобы видели это белые. Очень много было замучено людей, попавших к ним, и этих людей, они, как рекламу, привязывали к столбам или к дереву на видном месте. В Красной Армии превалировал в то время преступный элемент, который выпустила революционная власть в первые дни своего захвата власти из тюрем, и много было всякого интернационального сброда.

VII

На другой день после занятия нами деревни командир роты получил распоряжение присоединиться к полку, который делал дневку вправо от нас в одной из деревень. Присоединение был с целью сгруппировать полк и приготовиться к наступлению на Лысую гору. По сведениям жителей, эта года была укреплена двумя линиями окопов, потому что у подошвы горы с северо-западной стороны проходила линия железной дороги, на которой далеко в нашем тылу были два броневика красных. На каждом из них было по одной трехдюймовой пушке и по четыре пулемета и два эшелона с пехотой. Красное командование учитывало то положение, что если не укрепить Лысую гору, с которой был хороший подступ через деревни с южной стороны, белые могут легко ее взять и отрезать, оперирующие части с броневиками глубоко в нашем тылу, после чего явится реальная угроза Лысьвинскому заводу, где у красных находилась база снабжения.

Когда мы пришли в указанную деревню, в которой стоял полк, командир пехотного полка вызвал нас с подхорунжим П. к себе в штаб полка. Тут, в штабе полка, был сотник Ц., который все время находился при штабе полка со своей сотней, как маршал при Наполеоне, а сотня его – как наполеоновская гвардия, которую Наполеон даже в Бородинское сражение боялся пустить в бой. Также и командир полка держал эту сотню казаков при себе для крайней нужды. А сотник Ц. у него слыл как советник, имеющий большой опыт в боях с красными.

Командир полка мне показался стариком в возрасте от шестидесяти пяти до семидесяти лет. Сидел он за деревенским столом, на столе перед ним чашка чаю и несколько флаконов с разными медицинскими препаратами. В левой руке держал большой носовой платок, очевидно, его сильно мучил насморк. Несколько в стороне стоял небольшой столик, на нем лежала топографическая карта и полевая сумка. Через несколько минут из другой избы пришел офицер в чине поручика. Познакомился с нами, представился как адъютант полка. При первом появлении нас с П. командир не мог понять, шутил ли он или предсказывал будущую победу. Оказалось, он поздравил нас с той победой, с занятием деревни, которую мы заняли вчера утром. После этого он сказал:

- Я вам предлагаю сделать рекогносцировку, желательно бы сегодня, чтобы вы дали мне сведения о противнике и подступах к укрепленной позиции к четырем, самое позднее - к пяти часам дня. По некоторым сведениям, мы уже имеем представление об общем характере укрепления противником Лысок горы, но все же то, что вы сделаете, будет для нас свежее и нелишним. Сейчас 10 часов утра, а до позиции противника всего около шести километров.

Когда я вышел из избы, за мной вышел и сотник Ц., взял меня под руку, отвел, чтобы нас никто не слышал, стал заискивающе рассказывать мне, что он все время надоедает командиру полка с просьбой, чтобы наш дивизион освободили для отправки на отдых.

- Если еще будет тянуть, - сказал он, - после завтрашнего боя поеду в штаб корпуса к генералу Пепеляеву. В завтрашнем бою нам придется участвовать.

Заискивание проявлял в форме виновности. Говорит:

- Я здесь сижу, не принимаю никакого участия ни в хлопотах, чтобы освободили вас для отправки в станицы на отдых, и в боях я тоже не участвую.

В общем, нашел для себя оправдание. А нам с подхорунжим П., как видно по его рекомендации, выпадали задача за задачей и довольно не из легких. Систематически выматывали своих лошадок, не имея ни одной дневки, где бы можно было расседлать своих коней хотя бы на пять-шесть часов.

Я не стал задерживаться, взял с собой одного урядника и пять человек казаков и поехал в разведку. Произвел разведку, набросал кроки, приложил к крокам легенду с точным указанием подступов к позиции противника. В три часа сдал все это полковому адъютанту. В восемь часов вечера командир полка опять вызвал меня к себе. Перед ним на столе лежали мои кроки.

- Вы, поручик, хорошо ознакомились с местностью, ваша рекогносцировка подлинно теоретический, учебный доклад. Я предлагаю вам завтра с отправного пункта, откуда полк двинется в наступление, выступить с полусотней казаков в обход слева. Обойти укрепленную Лысую гору и ждать. Как только пехота откроет огонь по правому флангу окопов противника, в это время вы должны открыть огонь по правому флангу окопов противника. Ваш фланговый огонь неизбежно должен произвести в рядах противника замешательство, а дальше уже действуйте самостоятельно. Мое желание было послать всю сотню в обход, но мой советник сотник Ц. настаивает послать только полусотню и дать ей пулемет “Максим”.

Мне стало понятно, почему сотник Ц. не захотел посылать всю сотню. Если послать всю сотню, тогда командование ею должно принадлежать подхорунжему П., который был командующий сотней, а я, как младший офицер, не мог командовать сотней. Довольно было странно смотреть на этот порядок со стороны. Во-первых - субординация отсутствовала, во-вторых, было явное недоверие командующему сотней. Все сложные и серьезные задания предлагали выполнять младшему офицеру - мне. Может быть, сотник Ц. был как временно исполняющий роль командира дивизиона и прав - без приказа командира казачьего полка он не мог сместить с должности командира сотни подхорунжего П. А второе - мне как пехотному офицеру, мог не доверить сотню казаков.

После этого командир полка распорядился дать мне одного проводника из жителей той местности, который хорошо знал все заячьи тропинки. Проводника я взял с собой на квартиру, чтобы ближе с ним познакомиться, тем более, что завтра выступать надо было рано.

Проводник был очень серьезный мужичок, как принято было говорить - “даром слова не проронит”. Видно было, что он привык больше слушать, чем говорить. Каждое его слово имело глубокий смысл, он своим умом выделялся из остальных мужиков. А может быть, его так воспитала тайга, где он проводил много времени, охотясь осенью за белкой, а зимой за куницей и медведем. Охотник привык всегда слушать шум леса, пение птиц, прислушиваться к малейшему шороху, а во время ветра - чтоб не пропустить лай своей ящейки.

Ящейка - это сибирская лайка, охотница на белок. Если она ее нашла, выследила или с земли загнала на дерево, тогда уж с глаз не спустит, а попробуй хозяин не прийти на ее лай - она страшно обижается на хозяина, и, со временем, делается ленивой.

Многие могут спросить - что такое проводник? Стоит ли о нем много разговаривать? Каждый мужик из деревни может быть проводником. Каждый из них знает все дороги и тропы вокруг деревни. А я скажу, что проводник очень важный человек. О нем надо говорить, его надо изучить. Из оперы “Жизнь за Царя” мы знаем, как Иван Сусанин завел ляхов в дремучий лес и погубил их. То же самое могло случиться во время гражданской войны. Прежде чем доверить свою судьбу и судьбу полусотни казаков незнакомому деревенскому мужику, нужно было его, по возможности, узнать: кто он, чем он занимается, какие его взгляды на гражданскую войну и какой репутацией он пользуется в своем обществе?

Вот эти-то обязанности и понудили меня взять его к себе и побеседовать с ним вечерком при сальной свечке. Ведь завтра нам предстояла не прогулка, а бой с противником, который сидит в окопах на высокой горе. На все вопросы, которые я ему задавал, он давал обдуманные, с большой паузой, ответы. Неясного ответа не было. Деревня, в которой жил проводник, была расположена в лесу. Вокруг нее было мало пахотных земель, а если и производили посевы, то пшеница или овес не успевали созревать. Крестьяне этих деревень не очень увлекались посевами. Сеяли только для себя пшеницу да овес для лошадок, и то не для всех, а для тех только, на которых больше приходилось ездить. Купить пшеницу или овес в этих деревнях было нельзя, не было излишков для продажи. Но несмотря на это когда мы пришли, крестьяне открывали амбары и предлагали свой овес для лошадей казаков в неограниченном количестве. При этом говорили:

- Корми свою лошадку, небось целый день она у тебя под седлом, а на то не смотри, что у меня есть свои кони, они и сенцо поедят, они дома.

Крестьяне этих районов занимались скотоводством, свиноводством, куроводством и много держали гусей. В сезон охоты на белку, куницу, ставили капканы на лисиц, и частенько в эти капканы попадали и волки. Для них было не новостью и медведя убить. Мясные продукты, яйца, масло возили на еженедельную ярмарку в Лысьвинский завод. Некоторые из них выкармливали и выезживали лошадей-скакунов. За этими скакунами приезжали сами покупатели из уральских заводов. На вопрос:

- Есть ли в этих деревнях люди, сочувствующие большевикам, и какие у них взгляды на революцию?

Проводник ответил:

- У нас Бог разум пока еще не отнял и мы в своем уме. Мы ни у кого хлеба не просили, а накормить чужого человека мы всегда можем. За пустой стол не посадим. Много к нам приезжают из Лысьвы разных агитаторов, и все они обещают в будущем хорошую жизнь, а как им будешь верить? Мы знаем, если ты проспал или на печи пролежал, тебе никто не принесет кусок хлеба, а назовут лентяем. Тогда и на мир будет показаться стыдно. Мы видим, к чему привели эти агитаторы некоторых людей из наших деревень, кто им поверил, бросил работу, запустил свое хозяйство, стал ходить по домам чай собирать да агитировать за проведение равенства. Хотя у нас-то таких людей и мало, а грех-то в наши семьи внесли. Раньше не обращали внимание на то, что делается, все, что давали бедняку, считали, что даем бедняку милостыню, а теперь не стали так смотреть. Бедняк раньше придет, попросит, а теперь требует, а если не дашь - донесу. У нас в деревне всего 85 домов, а плохих людей оказалось всего четыре дома, а они уже мутят весь наш мир. Раньше было так. Пробежит с палочкой по домам десятский, постучит в окно, крикнет: “На сходку!” - смотришь, если немного замешкался, а там уже весь мир в сборе. Прочитает волостной писарь бумагу, мирно обсудят, что надо сделать, и все мирно разойдутся. А сейчас не о. Сейчас заставляет, запугивают: если ты на сходку не придешь и не приведешь с собой сыновей - тебя оштрафуют или сочтут за контрреволюционера.

Определив взгляды проводника на гражданскую войну, я параллельно с этим составил представление и о населении всего этого района. Такой мне и нужен был проводник.

На другой день отправным пунктом на Лысую гору, он же должен быть и командным, было избрано у самого оврага, на дороге, идущей из деревни, где мы ночевали, какое-то зимовье, построенное из толстых бревен. В этом же зимовье и поставили для командиров полка складные стол и стул. Отсюда я и пошел с полусотней казаков в обход.

Лысая года была очень высокая. Если бы виден был ее рельеф, который обычно был скрыт облаками, вероятно, было бы видно ее невооруженным глазом за несколько километров. С юго-восточной стороны она была покрыта крупным еловым и пихтовым лесом. От подножья ее на восток шла сплошная тайга с той же породой лесов, а поэтому массив этой высокой горы скрывался в лабиринте елей высотой более десяти саженей.

Проводник привел меня с полусотней казаков на самую гору. Перед нами была видна елань. Эта елань представляла собой плешь на голове ото лба к затылку. На этой плеши, недалеко от опушки леса, стояли трехдюймовые орудия красных, которые беспрерывно обстреливали ту дорогу, по которой подходил полк к Лысой горе. Обстрел производили шрапнельный по невидимой цели, что никогда не допускается, а поэтому их стрельба не причиняла никакого урона, даже не была никого раненого. Словом, стрельба была из пушки по воробьям. Полк находился в низком месте у самой подошвы горы, т. е. мертвом пространстве. Чтобы нанести поражение, нужно было бы обстреливать навесным огнем из мортир или гаубиц. У красных этих пушек не было.

Не успел я еще рассыпать в цепь своих казаков, как из окопов красных загремели пулеметы “Максим” и “Кольт” не по нам, а по наступающей пехоте. Никаких действий я не мог предпринять, так как не мог сориентироваться. В моей голове и мысли не было, что мы зайдем так далеко в тыл противника. Окопов противника не было видно, а был слышен один грохот орудий, ружейной и пулеметной стрельбы, а открывать огонь, не видя цели, - бесполезно, лишь могли обнаружить себя и свои слабые силы. В общем, мы оказались между молотом и наковальней. Если бы наш пехотный полк открыл стрельбу по окопам красных, то дальность нашего же огня ложилась на наши головы. К нашему счастью, этого не произошло. Об этом скажу дальше.

Лежать в тылу у противника было немыслимо. Нужно было что-то предпринять. Когда наша цепь выдвинулась на елань по самой опушке леса, тогда мы увидели батарею противника, которая беглым огнем продолжала свою стрельбу. Снаряды ее пролетали с визгом над нашими головами. Здесь я решил открыть огонь из пулеметов по батарее, а из ружей по окопам противника, которых нам все еще не было видно.

Через несколько минут пушки противника прекратили стрельбу, и мы видели, как ездовые карьером подскочил к орудиям, зацепили их, и артиллерия исчезла. Тогда мы перенесли пулеметный огонь на окопы противника. Много стрелять не пришлось, как все затихло. Через несколько минут мы увидели в панике бегущих по открытому месту елани красных прямо к нам, но, увидев нас, побросали винтовки и сдались в плен.

Оказалось, что красные оставили окопы сразу же после того, как услышали наш обстрел с тыла. Выходило, что красные ожидали нас не только с фронта, но и с обоих флангов, и свои огневые точки расположили в виде ежа, а с тыла нас не ждали, куда мы попали не по стратегическим соображениям, а просто чисто случайно, а может быть, наш проводник учел этот подход более незаметным и безопасным.

Я сел на коня и выехали на середину елани. Нигде ни одного человека, ни одного выстрела - абсолютная тишина. Оставил полусотню с пленными, взял с собой двух казаков и поехал в окопы заграждение, а мой вестовой вынул из переметной сумки белое полотенце, повесил его на штык винтовки, и мы начали спускаться по извилистой лесной дороге по направлению к нашему штабу. Слышу, защелкали винтовочные затворы, я остановился. Молниеносно промелькнула мысль: “Это застава красных”. К моей радости, из-за толстой ели вышел ко мне офицер с погонами на плечах и с виноватым лицом сказал:

- С нашим стариком скоро каши не сваришь. Наш полковник до невозможности осторожен и медлителен. Я здесь с ротой пролежал все время, поджидая подхода наших, так и не дождался.

А всему этому причиной было следующее.

Командир полка применил не растерянность и не медлительность, а самое мудрое психологическое решение. Он быстро учел всю обстановку этого глупого сопротивления противника, применившего несвоевременную стрельбу картечью и беспорядочную из ружей и пулеметов, которая навела ужасную панику на солдат, нашедших убежища в глубоких оврагах под деревьями, зарываясь в моих и хвою. Убедившись в том, что противник проявил большую растерянность, о разослал находившихся при нем офицеров для связи по всем батальонам с приказом:

“Всем командирам рот, где их застала стрельба противника – лежать на месте, не двигаясь вперед, впредь до моего приказа. Господам офицерам принять меры к наведению порядка в своих ротах. Внушить своим подчиненным, что трусость оставляет на собой несмываемый позор и последствия ее бывают всегда гибельными”.

Выполняя такой приказ, офицеры в своих ротах по цепи ходили спокойно, не склоняя своих голов перед свистом пуль и артиллерийской шрапнели. Безусловно, такой пример носил воспитательный характер. На слабых духом солдат действовал успокоительно.

Когда все роты были приведены в полный боевой порядок, о чем было доложено командиру полка, он еще не спешил к принятию боевых действий, а держал свой полк под этим ураганным огнем, запрещая продвигаться вперед и открывать огонь. В зимовье, где он находился, за весь этот период времени не встал со своего места, сидя на складном стуле, изредка нюхая ментол от насморка и справляясь, как себя ведут солдаты, есть ли убитые или раненые, а полкового врача спрашивал, в порядке ли санитарный отдел.

Находившийся при штабе полка сотник С. мне потом рассказывал:

- Вот уже четвертый год я беспрерывно на войне. За весь этот период времени я не встречал еще такого выдержанного, спокойно человека. За все это время при отдаче приказов или при выслушивании докладов он ни разу не повысил тона. Он как будто не в боевой обстановке, а на пикнике.

Выслушав командира роты, с которым я встретился под горой в лесу, я послал казака за полусотней и пленными и приказал оставить там заставу, а сам поехал в штаб полка с докладом.

В зимовье, где сидел командир полка, он, увидев меня, встал, поздравил меня с победой. Отдал распоряжение командиру второго батальона двинуться с батальоном на Лысую гору, а всем офицерам, находившимся в оставшихся ротах, приказал собраться к штабу. В своем обращении к ним он выразил им глубокую благодарность за беспрекословное и точное выполнение его распоряжений. Многие из них были в недоумении, за что такая благодарность и какое распоряжение они выполнили? Разве за то, что почти весь полк в паническом бегстве бросился в овраг и не видел противника. Потом, после его объяснения, всем стало ясно. В полку семьдесят процентов было молодежи, которые, как говорят, не нюхали пороха, за исключением той роты которая участвовала в предыдущей день во взятии деревни. Командир полка все это учитывал и, как видно, был большим психологом. Не бросил этих необстрелянных солдат на окопы и проволочное заграждение, а держал их под обстрелом противника в мертвом пространстве, где не было никакого урона.

Красные тоже не дремали со своей разведкой. Они тоже знали, какой силой противник будет наступать на них. Гора, хотя и была укреплена хорошо, но с трех сторон была покрыта хорошо, нос трех сторон была покрыта лесом, и белые не полезли бы с фронта на рожон, поэтому у них фланги усиленно охранялись. Оказывается, в нашей жизни бывает много таких случайностей, которые проявляются не пожеланию человека, не по его воле и мышлению, а просто произвольно. Так получилось и с моей сотней, что не входило в общий план моей задачи. Если бы проводник не повел нас глубоким обходом, а привел бы на полкилометра правее, ближе к фланговым окопам, противник встретил бы нас ружейным и пулеметным огнем. Мы бы понесли большие потери. Продолжать бой более продолжительное время мы бы не могли, и наш отход вдохновил бы противника на дальнейшую защиту укрепленной позиции.

Командир полка, очевидно, предвидел многое, чего многие из офицеров не учли. Во время обстрела в лесу они открыто выражали свое недовольство за его медлительность, а некоторые даже этот весь ход боя приписывали ему как бездеятельность, а он, обнаружив своим маневром свои силы с фронта, прекратил активные действия. Это молчание и затишье отразилось на психике противника, которое привело лишь к такому заключению, что белые предпринимают обходный маневр, чтоб отрезать их. А когда я открыл огонь по их батарее, красные пришли к определенному заключению, что их обошли с тыла, и они бросились бежать, оставив в окопах большое количество винтовочных патронов и пулеметных лент.

Со взятием Лысой горы и отступлением красных броневиков и пехоты по железной дороге на Лысвинский завод вопрос об отправке нас на отдых был разрешен. По приказу генерала Пепеляева на ближайшую станцию были поданы товарные вагоны и несколько классных, в которые мы и погрузились. Генерал Пепеляев сдержал обещанное слово. На рапорте сотника С. была резолюция:

“По выяснении технических обстоятельств в первую очередь будете отправлены на отдых”.

VIII

В станицу К., третьего отдела Оренбургского Казачьего войска, мы прибыли на отдых в последних числах ноября 1918 года. Вся земля была покрыта снежным ковром. Станица была расположена на плоскогорье. На возвышенном месте красовалось здание станичного управления, а от него книзу, вдоль небольшой речки, параллельно одна к другой, как будто обгоняя друг друга, бежали широкие, прямые улицы с новыми домами, стремясь на чистую равнину, в простор, где не видно было ни холмов, ни лесов. Там, очевидно, были вспаханные поля, покрытые снегом.

Несмотря на то, что все лиственные деревья стояли голыми, потеряв свой зеленый наряд из-за суровой и дождливо-ветреной осени, они приобрели белое, узорчатое покрывало, но только до первого сильного ветра, можно было судить, какой красивый бывает этот поселок в летнее время.

В летнее время нам приходилось бывать в некоторых станицах и видеть, в особенности с возвышенного места, зеленый ковер и в нем, точно воткнутые цветы, красные, желтые, голубые крыши. Особенно выделялись голубые колокольни церквей с позолоченными крестами. Дома все “крестовые”, так называли их казаки, что значило разделенные посередине капитальной стеной. Сам дом имел правильный квадрат, а от средней стены обе половины были перегорожены дощатыми перегородками, и таким образом поучалось четыре комнаты. Одна из них называлась кухней с русской печью и вделанным очагом, как в нише, с чугунной плитой с конфорками. Эта кухня была отгорожена заборкой или занавеской, чтобы не было видно хозяйку во время стряпни из передней, в которую заходили из коридора и сеней свои и чужие люди. А вокруг русской печи - проход. Из кухонной комнаты еще была небольшая передняя, где раздевались, и там же, ближе к окну, стоял стол, и этот угол служил будничной или рабочей столовой. Для гостей или праздничных дней была отдельная комната из остальных трех. Оставшиеся две комнаты назывались спальнями, а некоторые хозяева одну комнату называли “горницей”.

Квартирьеры отвели мне комнату в доме казака Георгия Дмитриевича. Человек он был крепкого телосложения, в возрасте пятидесяти лет. В разговоре у него выражалась особенная суровость. На последнее слово из свой фразы делал ударение. Можно было подумать, что он очень сердится на вас, а на самом деле был человек очень доброй души, и сколько времени я у него жил, ни разу не заметил, чтобы он вышел из себя или разволновался. Я первое время думал, что он действительной службы вахмистр, так как умел подтягивать молодых казаков, а когда с ним разговорился, я узнал, что он вахмистром не был, а был на действительной службе младшим урядником. Обращаясь к нему, я называл его Георгием Димитриевичем. Он отзывался всегда как-то не совсем охотно, даже можно было подумать, что он не совсем расслышал меня. Так продолжалось всего два дня, а в это время у меня было много вопросов, интересующих меня. Потом он мне сказал:

- Зовут меня Митричем, а вы меня все величаете. Зовите просто Егором или Митричем.

За все время, сколько я жил у него, так и не мог привыкнуть звать его Митричем. Семья у него состояла из жены, сорока восьми лет, сына женатого, который пошел уже добровольцем в наш полк, невестки, дочери лет двадцати, еще не замужней, второй дочери, лет шестнадцати, и младшего сына тринадцати лет, который учился в школе. У всех членов семьи были свои роли. Жена всегда на кухне за стряпней, невестка смотрела за скотом, старшая дочь была ответственна за уборку дома, а младшая дочь помогала невестке ухаживать за скотом.

На другой день Г. Д. повел меня осматривать свое хозяйство. В огороде - большой навес, покрытый железом. Надо заметить, что все дома у казаков были крыты железом. Под навесом стояли рядами сельскохозяйственные орудия: плуги, борона, сенокосилки с приделанным приводом - самобросом, грабли, веялка, а у некоторых были и молотилки и сортировочные машины для сортирования пшеницы. Он не причислял себя к зажиточным, считал себя середняком, конечно, большевики назвали бы его - кулаком. Под другим навесом такого же размера стояли телеги на железном ходу. Один легковой ходок для выезда и несколько саней - розвальни и выездные санки, обтянутые цветным сукном, в виде ковра. Во дворе - ближе к дому жила птица: гуси, утки, индюшки, курицы. Влево в глубине двора - свинарники. Там зарылись матка со своими подсвинками в овсяной соломе. Не слышно было ни одного писка или хрюканья, очевидно, были вдоволь накормлены и напоены. Дальше, на заднем дворе в стае - три выезжанных коня, а в другом сарае - две дойные коровы-голландки. Из живности Митрич дома держал только тот скот, который был нужен для эксплуатации. От коров - молоко для себя, а кони нужны были для того, чтобы отвезти на базар пшеницу или овес и привезти дров. Остальной скот - гулевой. Молодых коров, телят и жеребят держал на заимке.

Посмотрел я на его хозяйство и решил спросит его:

- Таких-то людей, наверное, в станице мало. У тебя ведь только живой воды нет.

Он улыбнулся. Думаю, что мой вопрос пришелся ему по сердцу. После очередной паузы сказал:

- Э... вы мало знаете казачество. У нас таких казаков много. Есть много таких, которые с моим хозяйством меня продадут и выкупят.

Эту фразу всегда употребляли крестьяне, когда они определяли капитал какого-нибудь лица, эта же фраза существовала среди казаков.

- Конечно, есть люди, которые живут похуже меня. Это от своей лени. Может, найдутся такие не из наших, у которых земли в нашем наделе нет, и те имеют свой скот, и дома у них не хуже наших.

Я спросил:

- А кто же не ваши-то?

- А крестьяне-то, переселенцы. Их у нас много, даже большие села и деревни. Из них многие у нас живут в работниках во время уборки хлеба. Вот у меня на заимке живет старичок, ходит за скотом. Он имеет двух сыновей. Сыновья его не захотели ехать к себе в деревню. Дали им участок у нас под постройку дома. Они такой построили дом, теперь – богатые люди. Правительство им нарезало земли, но меньше приходится на душу-то, чем у нас, казаков, поэтому их и тянет к нам на заработки. Мы им платим не деньгами, а натурой. Кто ходит за скотом - получай скотом, а кто работает на уборке хлеба - получай хлебом. Из них тоже многие занимаются хлебопашеством, как и мы. Многие из них землю арендуют у нас.

- А нету у вас с ними вражды? - спросил я его.

- А какая может быть у нас с ними вражда? - ответил он. - Мы живем себе, а они себе. У нас свое станичное или поселковое управление во главе с атаманом, а у них волостное правление, во главе у них - волостной старшина. Ссориться нам с ними не о чем. Надо ему завести у себя породистую корову, придет к нам, купит породистую телку, а через два года уже у него корова симменталка или голландка. Также покупают у нас жеребят и коней. Вот эти-то сыновья старика, который работает у меня на заимке, они занимаются этой покупкой. У нас купят, а там своим продают, вот и быстро разбогатели.

- А все же казаки живут лучше, чем пришельцы крестьяне, - сказал я Митричу.

- Нет, они живут не беднее нас, - ответил он. - У нас, у казаков, больше расходов, чем у них. Мы содержим станичное управление, школу, рекрутский набор лежит на нас. Отправляя казака на военную службу, мы его обмундируем сами, коня даем ему с седлом самого хорошего, такого, чтобы не забраковала приемочная комиссия, а у них школу содержит земство. На военную службу ничего ему не справляют - одевает его военное ведомство.

В станицу пришли вечером. Уже было темно. На другой день утром, часов около девяти, я встал с постели и подошел к окну полюбоваться, как большими хлопьями падал снег на землю. Ветра не было. Вечно бы любовался этими белыми бабочками разной формы, которые медленно-медленно спускались книзу и осторожно ложились на свое место.

Слышу в кухне голос Митрича:

- Как у вас, к завтраку-то все готово?

Очевидно, говорил он это своей жене, а обращение на “вы” значило, что в этом деле принимала участие и его старшая дочь.

- Стол накройте малый в его комнате, - говорил Митрич, - и не вздумайте накрыть здесь на этой клеенке.

Только я успел умыться, еще с полотенцем в руках, как услыхал звон колокольчиков, таких же, как прикрепленных к дуге ямской тройки. Подошел к окну и увидел - в большой дорожной кошеве запряжена тройка лошадей, а в кошеве не менее девяти казаков, один из них кучер. Все в серых военных папахах, многих их них были пьяными. Пристяжные скакали полным махом, а корневик не сбивался с рыси. Это говорило за то, что кучер был опытным. Какую песню пели - разобрать было нельзя. Мне казалось, кричали просто от восторга, изливая свои чувства этим непристойным криком.

Не успели мы с Митричем отойти от окна, как опять услышали точно такой же звон колокольчиков. На этот раз увидел мчавшуюся тройку, но уже с противоположной стороны. На этой тройке в такой же кошеве сидели четыре офицера, а пятый стоя кучерил. Он был роста необыкновенного, страшно высокий, тонкий, как жердь, с заломленной папахой назад. Мы удивлялись, как он мог держаться на ногах при такой быстрой езде, в особенности на поворотах или раскатах. А он чутко подчинялся своему инстинкту, несмотря на то что был изрядно пьян. Чуть только его качнет в сторону или назад, он быстро хватался за головку кошевы обеими руками и через некоторое время опять принимал кучерское положение. Потом мы с этим тонким и высоким кучером познакомились.

Это был сотник Л. В полку офицеры, которые были с ним в равном чине, называли его Саша длинный. Конечно, хорунжие и прапорщики не имели право

его так называть ни в глаза, ни за глаза. Соблюдалась в этом отношении субординация, и к тому же он был командиром сотни. Дикция у этого Саши была плохая. Когда он выпивал лишнее, то рядом сидящий с ним человек ничего не понимал, о чем он говорил. Во время преферанса частенько возникали споры из-за неясно произнесенных фраз.

Промчавшиеся тройки не в воскресный день и не под вечер, когда бывает у людей свободное время, меня заинтересовали. Митрич постарался мне дать по этому поводу объяснение:

- Казаки приехали с фронта на отдых. Вот и пользуются этим отдыхом вовсю. Которые не женаты, частенько делают вечеринки, на которых бывает выпивка, а выпьют как следует, смотришь, ночи-то им не хватает. Прихватят и утро на следующий день.

- Но почему же офицеры катаются так же, как и казаки?

Митрич начал мне рассказывать и про офицеров, не торопясь, с расстановкой.

- Господа офицеры тоже частенько балуются этим, как казаки, да и осуждать их нельзя. Можно сказать, все они холостые, некоторые уже в годах, даже им, бедным, жениться некогда, все войны. Вот вам германская война протянулась три года, а тут получилось, немец ослабел, видит, что ему с Россией не справиться, он устроил на фронте братание, да в пломбированном вагоне забросил нам Ленина, чтобы он сделал у нас революцию. Как наметил, так и сделал, да какую еще сделал революцию-то. Всех министров Временного правительства посадил в Петропавловскую крепость, а сам встал к власти, разогнал всех, а себе набрал тюремщиков да матросов. Мы сейчас не знаем, где находится нам император Николай Александрович. Раньше слышно было, что жил при керенском правительстве в царскосельском дворце, хотя и под охраной, но в своем доме, а теперь никто не знает. Слух ходит, что как будто бы куда-то увезли. Я очень недоволен. Ведь английский король ему будет сродный брат, что, он не может, что ли, увезти его с семьей к себе-то? Эх... Все чужому-то горю рады. Плохое время приходит, опять надо в руки брать оружие. Вот уже добрых четыре месяца, как наши воюют с красной бандой. Некоторые на германском фронте пробыли около трех лет, а здесь за какие-то четыре месяца успели сложить свои головы. Поэтому я никого и не осуждаю - ни господ офицеров, ни казаков, пусть погуляют.

Так говорил мне Митрич, который уже четыре месяца тому назад отправил с казачьим полком своего сына на борьбу с большевиками. Его сын служил в нашем же полку.

После этих разговоров с Митричем и когда я увидел своими глазами богатство, которым обладали казаки, мне стало понятно, насколько была богата Россия. Трехлетняя война с Германией, приход большевиков к власти, уже более четырех месяцев гражданской войны - ничто не поколебало и не затронуло нашего уральского мужика-крестьянина, также не тронуло оренбургского казака, у которого полные сусеки в амбарах пшеницы и овса, полный двор скота, коней и овец. Также не затронуло рабочего на заводах. Некоторые члены семьи работали на заводах, а остальные занимались подсобным хозяйством. Такую Сибирь, Урал и все казачество, именно все, потому что сибирские, оренбургские, донские и кубанские казаки жили тоже не хуже. Такую Россию с ее богатыми районами начали преобразовывать “революционные вожди”. Из здорового мужика, краснощекого сделали “тень Гамлета”. У этого мужика не осталось ни коней, ни коров, а дворы для скота пошли на топливо.

В 11 часов 45 минут приехал ко мне на квартиру сотник С. верхом на коне. Крикнул моему вестовому:

- Седлай скорее лошадей!

Вестовой в это время заканчивал чистить моего коня. Сотник С. забежал ко мне в комнату, второпях пробежал мимо Митрича, даже не поздоровавшись с ним. Когда мы с ним обменялись приветствиями, я счел необходимым познакомить его с моим хозяином, который прижался к заборке, заметно с обидой на лице.

- Он никуда не уйдет, я еще буду его гостем, а вы одевайтесь скорее. Нам надо в 12 часов быть уже в офицерском собрании, для встречи с командиром полка.

Но все же подал руку хозяину.

Через десять минут мы уже были на конях. В нашем распоряжении оставалось только пять минут. Пустили коней карьером, к собранию подскакали вовремя. У крыльца дежурный урядник нам сообщил, что командир полка еще не приехал.

Офицерское собрание было в доме одного богатого казака. У него будто бы была пимокатная фабрика и кроме этого он производил скупку зерна. Дом был большой, кирпичный. Столовая, гостиная, зал и большая кухня были заняты под

офицерское собрание. Отделка стен, окон, дверей и обстановка - все было на “городской манер”. Все комнаты были больших размеров. Офицеры были уже все в сборе, поджидая командира полка. Столы были поставлены буквой П, на столах была довольно неплохая сервировка. Можно безошибочно сказать, что стол ломился от яств, в графинах и бутылках стояли настойки и собственных изделий ликеры. Вся эта выпивка была сфабрикована на спирту, хотя в то время нельзя было достать никаких вин. Заведующий офицерским собранием нашел где-то повара, у которого был аттестат. Все его называли шеф-кулинар, он так и остался в нашем полку. Должен сказать, что таких обедов еще не было. Причина этого приема была такова: первый дивизион был на фронте очень продолжительное время, и командир полка был все время в разъездах по штабам, и сейчас впервые был устроен такой прием.

В 12 часов 10 минут приехал командир полка. Он был в чине войскового старшины, звали его П.Л.О, роста среднего, несветлый блондин, усы на верхней губе не густые, такие же волосы на голове, глаза, можно считать, карие, а когда начинал улыбаться, они превращались как будто в голубые, но мало они улыбались, скорее выражали физическое страдание. При входе в квартиру он закашлялся мучительным сухим кашлем. Так как я являлся в полку новым человеком, я представился ему, после рапорта сотника С., который доложил ему о состоянии дивизиона. Он взглянул на стол с закусками и сказал:

- Господа, чревоугодников я лишаю некоторого удовольствия. Пойдемте все в гостиную, немного там побеседуем, а потом, может быть, и явится у всех аппетит.

Все офицеры, военные чиновники, медицинский и ветеринарные врачи и полково

Игнатий ВОЛЕГОВ

ДОМЕН

НОВОСТИ ДОМЕНА

ГОСТЕВАЯ КНИГА

Русское поле:

ПОДЪЕМ

МОЛОКО

РуЖи

БЕЛЬСК

ФЛОРЕНСКИЙ

ГАЗДАНОВ

ПЛАТОНОВ