 |
|
|
Абзац |
|
|
Мнения участников и гостей |
|
Русская жизньXPOHOCФЛОРЕНСКИЙНАУКАРОССИЯМГУСЛОВОГЕОСИНХРОНИЯПАМПАСЫМОЛОКОГАЗДАНОВПЛАТОНОВ |
11.04.2002Екатерина НИСТРАТОВАДракон из дискетыВопрос о восприятии рукописных, бумажных и электронных носителей текста весьма интересен и заслуживает, по-моему, большого разговора. Понятно, что нашему поколению, воспитанному в почтении к печатному листу, текст на экране кажется каким-то недомерком, недотекстом, призраком текста - некоей исчезающей виртуальностью. Виртуально - это нематериально, а значит, почти и нереально. Моя бабушка, скажем, до сих пор не может понять, чем я занимаюсь и каким образом журнал может существовать в компьютере: «раз тебя печатают, значит журнал где-то ведь ПО-НАСТОЯЩЕМУ издают?» Если рассматривать вопрос с точки зрения смены поколений, то дальше вполне объяснимого недоумения и неприятия сетевых версий текста людьми прежней культуры не уйдешь. Но проблема носителей текста открывает гораздо более широкую перспективу: можно изучать ее, имея в виду дефиницию термина «культура». В самом деле, что мы понимаем под культурой: содержание, идею, смысл текста или его внешнюю форму? То есть культура - это то, что написано, или то, как издано? Иначе говоря, культура - это форма существования смыслов или сами эти смыслы? Если верить В. Отрошенко, то специфика бумаги заключается в том, что ее можно смять, разорвать, сжечь - то есть тело текста принципиально уничтожимо. Но дискета или винчестер тоже не вечны, и, хотя горение бумаги и швыряние винчестера об асфальт с пятого этажа различны по характеру катастрофы, суть их одинакова: наслаждение или ужас разрушения. У Саши Соколова сгорела рукопись на 400 страниц, написанная в Греции, в уединенной сторожке, у меня тихо испортилась дискета с единственным экземпляром важного для меня опуса, и я думаю, что чувство непоправимости утраты (не качество текстов!) было у нас одним и тем же. Одним словом, тело текста все также бренно, смертно и тленно, а дух по-прежнему бодр, невеществен и неуничтожим. И все-таки все изменилось! Иной носитель переиначил само представление о тексте, о принципе его реализации в системе культуры. Смена носителя текста оказалась равнозначна смене культурных эпох; то, что сейчас происходит, можно сравнить разве что с обретением письменности бесписьменными народами - ведь тогда тоже произошла смена носителя, и трансформация смыслов последовала за ней. Ибо первыми записанными текстами были мифы, передававшиеся до того изустно, и поначалу они записывались как рассказаны и услышаны. И много веков (!) миновало, прежде чем были освоены художественные возможности НАПИСАННОГО текста, и он стал создаваться специально для того, чтобы быть прочитанным на бумаге. Стоит ли удивляться, что мы не знаем, что делать, чтобы сетевая литература была именно сетевой, а не копировала бумажную! Ведь все только начинается. Эпоха бумаги поэтизировала носителя текста - книгу или рукопись, и изречений и восторгов на эту тему легион. Дописьменная эпоха поэтизировала сказителя: рапсода, певца былин, скальда. Если кто думает, что невозможно опоэтизировать «безликий пластиковый квадратик», то он глубоко ошибается. Сама безликость его интригует, завораживает и эпатирует одновременно: что там? Какой калейдоскоп смысловой новизны? Какие откровения духа? Однообразные иконки файлов с идиотскими именами вдруг раскрываются в полноценность текста, в мир образов, метафор, символов, бездонных по определению. Дискета - загадочный артефакт, над которым у тебя есть воля и власть, который преобразуем и заполняем по твоему хотению, но, чтобы увидеть его нутро, необходим «волшебный глаз». Дискета без компьютера - словно неограненный алмаз, нераскрытая тайна, а владение компьютером - это власть над миром. У К. Саймака в «Заповеднике гоблинов» есть великолепная метафора дискеты - Артефакт из непроницаемого вещества, не поддающегося никакому воздействию извне, который, когда посмотрели на него сквозь специальные очки, превратился в сияющего дракона. Вполне мирного и домашнего, кстати. Иными словами, текст на электронном носителе или в сети - это не призрак текста, а инобытие текста, другая форма его существования. Новая знаковость, новое бытование, новое восприятие. Электронное воплощение текста не случайно совпадает с постмодернистским философствованием, основной пафос которого - смерть автора, проблематичность индивидуального высказывания, проблематичность стиля и языка в целом. Интернет подчеркнуто интерактивен: всегда есть возможность высказаться о прочитанном через форум, гостевую или окошечко для отзыва. Дистанция между автором и читателем практически исчезает, и это выбивает почву из-под ног автора. Его идея, проявившись в Интернет, множится и расплывается, муссируется, препарируется и выворачивается наизнанку, и все это - в течение считанных дней! Старательно выписанный рассказ мгновенно прочитывается и тонет в виртуальных анналах - до стиля ли? И что считать плагиатом, если удачная мысль подхватывается всеми и сразу, разбредается по множеству отдельных высказываний, которые тем самым перестают быть индивидуальными? Ценность личного высказывания предельно уменьшается в сети - каждый пользователь ощущает себя вправе выдергивать оттуда любой текст и переиначивать его по своему усмотрению. Ведь первоисточник, рукопись, к которой можно применить графологическую экспертизу и которую можно съесть, дабы причаститься гениальности, отсуствует. Поэтому сетевой автор - принципиально анонимен; его не поддерживает дистанция между ним и читателем, не подпирают материализованные в тома и переплеты труды. Его попросту нет, он умер. Неудивительно, что люди пишущие стремятся опубликовать книги в издательстве, а не на литературном сайте, хоть втридорога им плати. Они хотят быть отдельными, неповторимыми авторами, с именем и весомой репутацией. Они хотят быть недосягаемыми, то есть они не хотят знать, «как слово наше отзовется» и будет ли вообще услышано - есть книга, есть и покупатель. В сети же они слишком легко достижимы, они на виду, и слово их зримо и явно растекается всюду, растаскивается, становится всеобщим. Сам текст в сети становится всеобщим, надындивидуальным, превращается в метатекст, в волны смыслов. Эссенция смысла прочитанного легче кристаллизуется, когда знаешь, что текст не осядет бумажным грузом у тебя в квартире, а исчезнет, не сохраненный, в недрах сети. Притом текст этот не важен сам по себе, важно лишь некое общее ощущение культурных интенций, разлитое по сайтам, ощущение не идеи отдельной статьи или эссе, а ритма метатекста, его движения по угадываемой кривой. Каждый сетевой текст - всего лишь фрагмент Интернет-вселенной, единица ритмического рисунка, гребень волны, необходимый для создания общей картины штормовой стихии. Налицо культурная революция: сменился носитель текста - сменяется и сам текст: из Дискеты вылупляется дракон Метатекста, многоголовый и безликий. Когда решаешься писать для сети - значит, решаешься на другое распределение ролей. Ты не существуешь как автор, единственный, неповторимый и материальный - ты виртуален. Это значит, что ты не имеешь преимущественного права на смысл перед своими читателями. Это значит также, что ты принадлежишь всем. То, что ты автор, знаешь только ты сам, и в этом не меньше наслаждения и восторга, чем в публичном книжном авторстве. Можно сказать иначе: ты как автор создаешь в сети не индивидуальный текст, а влияешь на ритм метатекста. Оставаясь при этом анонимным: что значит хоть трижды подлинное сетевое имя перед псевдонимом создателя стиля в эпоху бумажной литературы! Книга была знаком, отличающим тебя от всех как автора, а в сети таких знаков нет. Предложенную В. Отрошенко «материализацию автора», вплоть до озвучивания голосом, можно счесть одним из направлений поиска сетевой символики автора; однако, не будет ли так, что знаки материализации сами дематериализуются под влиянием сетевой стихии? Ведь это очень мощная стихия, это другая эпоха, иная культура, иной мир, и если мы хотим в нем жить, не лучше ли принять правила игры? 04.04.2002Адам МИЦКЕВИЧО прелести кофеваренияиз поэмы "Пан Тадеуш", перевод С.Свяцкого
25.03.2002Маргарита СОСНИЦКАЯЖивой призрак -диалог с «Существом и Веществом текста» Владислава Отрошенко Мы все, каждый в своем узком кругу, уже давно говорим, убиваемся о том, что наш время не оставит после себя рукописей - с легкой руки или под тяжелым сапогом компьютера. Владислава Отрошенко все эти эмоции, охи, ахи, разговоры, витающие в воздухе, сгруппировал и четко сформулировал в своей компактной заметке. Мы не оставим за собой рукописей, а рукопись - это памятник, материальный, рукотворный. И чувствуем мы все себя от этого дискомфортно. Ведь целые народы исчезли с лица земли, оставив после себя немного керамики, украшенной орнаментом, и по ней, по этому предмету материальной культуры, мы узнаем об ушедшем народе. Владислав Отрошенко называет текст, не знавший стадии рукописи, т. е. материального воплощения, призраком. А как долговечны призраки? Призрак - это то, что остается после смерти тела. Что он такое: существо, креатура, явление - живое или мертвое? Или зомби? Самое распространенное выражение - о призраке коммунизма, который бродит по Европе. Коммунизма не было и нет, а призрак его бродит, и сами знаете, сколько наворотил. Не тем ли чревато и ускоренное размножение Призраков текста, которых никогда не было? Не в пику ли им «Призрак Александра Вольфа», написанный собственноручно Газдановым, хранится в библиотеке Гарвардского университете в США?
А сколько мистификаций может вызвать отсутствие рукописей, сколько самозванцев и легенд породить, и скольким судебным разбирательствам из-за этого еще предстоит нас удивить. Возможно, в таких случаях к вопросу надо подходить с точки зрения судебной экспертизы: нет трупа, нет доказательства смерти - нет рукописи, нет доказательства авторства. Но тогда компьютер, порождающий призраков, ставит под вопрос авторство всех не гнушающихся его монитора наложников Мельпомены и ее сестер. Но были и обратные случаи: рукопись есть, а автора нет. «Роман с кокаином» М. Агеева. Хотя у Адамовича есть несколько строк о нем в «Одиночестве и свободе», но это не мешает Струве-сыну пытаться устанавливать личность автора в предисловии к его роману. Призрак без тела - это попахивает черной мессой, и даже она меркнет со своими доморощенными средневековыми методами. Эпоха компьютера совершает нечто большее, начиная с того, что отучивает детей писать ручкой по бумаге. Калькуляторы отучили их считать (вернее, даже не научили), а компьютеры - писать. Не удивлюсь, если появится такое хитрое устройство, при котором отпадет надобность в умении читать. Это мы, дети уходящей эпохи, эпохи авторучек и пишущих машинок, жалкие потомки Акакия Акакиевича, мы, мосты между той эпохой и компьютерной, сожалеем о телах наших творений. А уж тем, кто придет за нами, наши чувства покажутся паровой машиной рядом со скоростным поездом. Однажды, еще в Ленинграде, в Пушкинском доме мне показали рукопись Гоголя, листы формата альбома для рисования, неразлинованные, исписанные ровными строчками крупных букв. Я затрепетала, задрожала, расставила руки, тихо завыла и некое притяжение, гравитация, надеюсь, не только моего воображения, притянула меня лицом к этим листам. Я их нюхала, не зная, что делать со своими руками - им-то хотелось трогать, а нельзя! Я готова была целовать - не дали! А поцеловала бы, осыпала поцелуями и съела бы... хоть кусочек, чтоб причаститься к гениальности не только самого загадочного гения, но и к загадке гениальности вообще. Я вдохнула рукопись, от нее веяло сыростью и еще чем-то, не разобрала, жаль, ее быстро убрали, не съела бы. А съела бы, все равно не причастилась бы к телу Гоголеву. Хотя ведь едят просвирки в церкви, чтоб причаститься к телу Христову! Увидеть живьем рукописи Гоголя - это было событие, которое выпадает не всякому. Понимаю, совсем другой взгляд на то у хранителя рукописей, прямых слепков с мысли, таких же доподлинных, как слепок руки музыканта или посмертная маска поэта. Но то - слепки мертвые, а слово - слепок живой Сильно подозреваю, что не воплощая мысль на бумаге, мы производим мертворожденное произведение. Как можно родить дитя без тела: без глаз, без ручек, ножек? Тем самым обрекая себя на забвение и исчезновение. Часы - это материализация времени. С часами оно приобретает корпус, вес, звук и живет с нами. Если отнять от времени часы, то что нам останется? А от писателя его рукопись? Произошла компьютерная революция в том смысле, что она окончательно осуществила равенство: все уселись за компьютер, от бухгалтеров и хакеров до поэтов. Уравниловка умов совершилась через одинаковость рабочего процесса. Единственная панацея - перейти на чернильницу и гусиные перья, пусть в ипостаси авторучки. Во-первых, так можно освободиться от панического страха: "а что, если этот хитрый ящик откажет, то все труды, плод бессонных ночей и пропущенных каникул, вылетит в никуда, откуда пришел". И прекратится перестраховочная суета с дискетами. Во-вторых, удобнее станет охватывать взглядом весь текст, и можно будет возвращаться к старым вариантам, иногда в них есть своя сермяжность и свежая лохматость, как у Т. Готье, говорившего, что он подбрасывает фразу в воздух, а она, как котенок, уж непременно падает на лапы. И наконец, обретем наслаждение Акакия Акакиевича посмаковать завитки и вензеля азов-буков-ведей, наслаждение, которое кинул ему широким жестом со своего плеча Его Величество Гоголь. Но, кажется, эта панацея - утопия. Ибо тяга к комфорту непобедима. 11.03.2002Вадим БАЛДУЕВНовые "Мертвые души"В Москве 4 марта произошел ряд событий, связанных с 150-летием со дня смерти Н. В. Гоголя. Утром от городской библиотеки им. Гоголя (Никитский бульвар, 7а) несколько автобусов отправились в путь по "последней дороге Гоголя" в Домовый Храм Мученицы Татьяны (Большая Никитская, 1). Здесь состоялась торжественная панихида. В полдень участники церемоний двинулись в Свято-Данилов Ставропигиальный мужской монастырь, где первоначально (до 1931 года) был захоронен писатель. Здесь была отслужена торжественная лития. Наконец, на Новодевичьем кладбище, где упокоился прах Гоголя, прошла гражданская панихида с участием хора Свято-Данилова монастыря. После этого в библиотеке им. Гоголя прошло представление книги "Мертвые души", выпущенной редакцией газеты "Труд". Книга представляет собой подарочное издание, которое содержит более сотни рисунков А. Агина и Е. Бернардского, исполненных еще при жизни Гоголя и никогда не издававшихся в полном объеме, а также изумительные силуэты Ф. Толстого. Из числа незапланированных заранее мероприятий следует отметить яркое выступление Чрезвычайного и Полномочного Посла Итальянской Республики в России Дж.Факко Бонетти, который заметил, что Гоголь прожил четверть жизни - десять лет в Италии. И уже по этой причине он может считаться на одну четверть итальянцем. Господин Посол посетовал на то, что до сих пор в Риме нет памятника Гоголю - и пообещал приложить усилия к тому, чтобы это досадное недоразумение было исправлено. В библиотеке также открылась весьма любопытная выставка Б. Бомштейна "Н.В. Гоголь. Фантомы и люди". В работах Бомштейна можно увидеть следы творческих манер Анатолия Зверева и Марка Шагала. Выставка собрала обычную вернисажную публику, и все мероприятия завершились добрым угощением. Гоголя помянули по-русски - водочкой. Самым популярным высказыванием в этот вечер было пожелание, чтобы души в нынешней России не мертвели… В целом все мероприятия были организованы и прошли "без сучка и задоринки", в чем немалая заслуга директора библиотеки им. Гоголя Веры Павловны Викуловой.
04.03.2002Юрий НЕЧИПОРЕНКОВрач, Судья - и жертвенный агнец в пробирке
У спортсменов берут кровь. Слово "анализ" становится страшным проклятием. Порой крови берут больше, чем требуется. Над спортсменами подвесили дамоклов меч. Появилась новая прослойка контролеров, помощников судей: весь персонал, связанный со спортивной медициной и биохимией. В любой момент все достижения могут быть отменены, медали отобраны: достаточно одного анализа - "гемоглобин 16.8 (предел - 16)". Гемоглобин и эритропоэтин - новые ругательства: "чтоб у тебя был плохой гемоглобин!" Врач ставит диагноз - и судья присуждает к пожизненному лишению чемпионского титула. Человек не может оправдаться, защититься - он бесправен. Впору каждой команде возить за собой штатных биохимиков - и анализу будет противостоять анализ, врачу - врач, а судьбу медалей решат Ученые Советы! Любой студент знает, что каждое измерение имеет ошибку. Цена ошибки на Олимпиаде - престиж страны, судьба спортсмена, горе болельщиков: боль, умноженная на миллионы. Наша сборная вынесла удары двух главных исполинов Америки: Судьи и Врача. В отсутствии закона в сердце фигура Судьи вырастает до неимоверных размеров. В отсутствии мира и любви все споры решает насилие - и Суд. Врач спасает больного и губит здорового. Платная медицина имеет не меньше изъянов, чем бесплатная. Итак, два исполина, две главных мифологических фигуры американского образа жизни, в которой надо прежде всего заботиться о состоянии и здоровье, объединились. И начали учить жизни европейцев и азиатов - тут уж сборной России и досталось под первое число… Не будь чиновников МОК, не были бы так страшны эти фигуры. Президент МОК - тоже врач: костоправ. Но чиновник чиновнику глаз не выест, наши начальники тоже хороши - услали с Олимпиады двоеборцев, потому что те им мешали сладко спать: оказывается, бегали ребята под окнами в 6 утра на тренировки. Спортсмены становятся все более бесправными - они предназначены для жертвоприношений шоу-бизнесу. Миллионы людей разгоняют холодеющую кровь, живя моментами игры - по сути, питаясь чужими жизнями. Из-за спин Судьи и Врача выглядывает Менеджер-Управляющий - и уж от этой троицы никому не спрятаться, не скрыться… Олимпиада проявила будущее остывающей цивилизации: архаика торжествует, и опять все решает кровь: только теперь уже не мечи и копья, а ланцеты и иглы становятся оружием противоборствующих сторон. В пробирках, на уровне молекул свершатся победы грядущих Олимпиад! И вживленные биочипы будут посылать - и получать сигналы пультов управления команд разных стран… 22.02.2002Вадим БАЛДУЕВДень ЛимоноваВ музее Маяковского 22 февраля любители творчества Эдуарда Лимонова отметили День рождения писателя. Вечер собрал литераторов, артистов и журналистов самых разных направлений и политических взглядов: ревнители всех свобод из издательства Ad Marginem, певцы всех пороков из богемно-андеграундной среды и пророки "крепкой руки" из газеты "Завтра", анархисты и фундаменталисты, мистики и шутники, модные критики и богемные художники были едины в одном: ценность человеческой личности выше подлости земной власти. Теоретик традиционализма Гейдар Джемаль назвал Лимонова героем: только герой может пожертвовать строительством мира духовных ценностей в себе - чтобы обратиться к падшему миру политики вокруг. Критик Владимир Бондаренко из "Дня литературы" порадовался, что в заключении Лимонов вновь начал писать - уже готовы три книги! Тем самым, по мнению критика, карательные органы оказываются чуть ли не повивальной бабкой таланта писателя. Чисто русская тоска Вячеслава Курицина (впрочем, она продолжалась лишь до начала праздничного банкета) дополнялась грустью американских анархистов, которые предчувствовали аресты своих "активистов". Но унынию нестойких товарищей бросал вызов одним только видом своим теоретик анархизма Александр Тарасов, на ту же чашу весов следует положить азарт журналистов Артема Баденкова, Дмитрия Быкова, Игоря Дудинского и Григория Нехорошева, оживление политологов Виктора Милитарева и Андрея Фефелова, воодушевление художников Алексея Беляева и Александра Маргорина - и приподнятое настроение еще трех десятков прочих более или менее прославленных господ. Присутствие не меньшего количества милых дам самых разных окрасов, строений и возрастов, а также нескольких дюжин шампанского придавало собранию весьма экстравагантное - и праздничное настроение. Эдуард Лимонов мог быть доволен Днем рождения, которое его соратники и коллеги отметили с размахом и блеском, пока сам он томится в Лефортово. 20.02.2002Адам МИЦКЕВИЧО маке и конопле(отрывок из поэмы "Пан Тадеуш", перевод С.Свяцкого)
10.02.2002Александр ЛЮСЫЙВадимова необходимостьУдивительной гармоничностью, отсутствием даже признаков какой-либо полемики отличался вечер памяти неутомимого полемиста и спорщика, известного литературоведа, критика и историка Вадима Кожинова (1930-2001). В Большом зале ЦДЛ поэт Ст.Куняев зачитал отрывки из воспоминаний о нем. Писатель Ст.Лесневский сначала говорил о новом прочтении Вадимом Валериановичем творчества Афанасия Фета, потом перешел на своего любимого Блока и уже в ходе выступления совершил литературоведческое открытие, установив, что стихотворение последнего «О, я хочу безумно жить…» очень многое рассказывает именно о Кожинове, о его еще нераскрытой внутренней душевной драме, которая стала творческим стимулом для многих его книг. Чтение стихотворений, посвященных В.Кожинову с краткими пояснениями, заняло у поэта Юрия Кузнецова полчаса, но зал все время слушал, не шевелясь. Академик Игорь Шафаревич обратил внимание на удивительное сочетание в натуре героя вечера поэтического энтузиазма с широкой эрудицией и системностью мышления. Философ Г.Гачев столь же поэтически и системно распространил на личность Кожинова «личную» рифму поэта Вадима Соколова: Вадим - необходим. Выступали также С.Небольсин, Д.Жуков, профессор П.Флоренский и многие другие. Прозвучали любимые песни В.Кожинова в исполнении народной артистки России Татьяны Петровой и Хора-студии Александра Васина. Вел вечер директор Института мировой литературы АН России Феликс Кузнецов. 31.01.2002Владислав ОТРОШЕНКОО СУЩЕСТВЕ И ВЕЩЕСТВЕ ТЕКСТАЛюбой текст, как известно, обладает не только духом, но и телом. Тело он обретает различными способами. Если автор пишет пером - текст обретает тело в виде сгустка чернил, распределенных определенным образом на листах бумаги. Чернила, бумага и особая рельефность на обратной ее стороне, созданная давлением пера, - являются телом текста. Это есть наиболее простое и вместе с тем наиболее органичное воплощение духа текста в тело. И это самое пластичное тело текста. Оно ближе всего к его духу. Такое тело можно разорвать, можно сжечь (и огонь будет плясать над ним неповторимо), можно звучно хлопнуть им по столешнице. Если автор печатает на пишущей машинке, мы имеем дело с чуть более грубым, чуть более отчужденным телом текста, которое в таком случае составлено из бумаги, прокатившейся через валик, и черной краски, нанесенной на бумагу от соприкосновения с ней свинца сквозь прокрашенную ленту, ну и, конечно, из характерного рельефа на бумаге, отражающего силу удара пальцев по механической клавиатуре. Это тело тоже может быть подвержено любым ощутимым действиям - от ощупывания до казни в огне. И оно обладает лицом и индивидуальностью. Разумеется и в первом и во втором случае происходят дальнейшие реинкарнации. Рукописный текст обретает тело машинописного, машинописный - типографского. Сложнее обстоит дело с телом текста, создаваемого исключительно на компьютере. Что можно назвать здесь (на этапе создания и первичного существования) телом текста? Пожалуй, мы должны говорить лишь о свете и тени, об электричестве, о движении элементарных частиц, о распределении жидких кристаллов. Этому телу не страшен огонь. Ему страшен только пожар в жестком диске и незримые вирусы. Это тело обладает самой неуловимой вещественностью и связь его с духом текста обусловлена множеством всевозможных факторов, совершенно независимых от воли автора. В сущности, мы имеем здесь дело с ПРИЗРАКОМ ТЕКСТОВОГО ТЕЛА, лишенным той привычной - шелестящей, хрустящей, пахнущей, горящей, мнущейся, рвущейся - материальности, которая составляет основу нашей связи с телом текста. Не сомневаюсь, что всякому автору, заставшему эпоху глобального перехода от мануально-механического создания текстового тела к мануально-электронному, было трудно свыкнуться со светящейся пустотой между строк на услужливо ожидающем экране. Как не сомневаюсь и в том, что писатели, работающие на компьютере, лишь в редких случаях оставляют тело своего художественного текста в СТАДИИ ПРИЗРАЧНОСТИ. Даже если тексту заранее уготовлено воплощение в типографском теле, его предпочтительней снабдить перед этим промежуточным телом - вывести на принтер. Во всяком случае, лично на меня производит странное впечатление типографское тело некоторых моих текстов, которые по тем или иным причинам (срочность, отсутствие картриджа в принтере) ускользнули от овеществления у меня дома, улетели от меня бестелесно по эфемерной почте или перескочили в иные системы, скрывшись внутри пластикового квадратика. Любой "толстый" бумажный литературный журнал (тут, наконец, мы подходим к сути дела) снабжает текст очень стандартным и грубым телом, которое давно уже принято называть "кирпичом". "Толстый" журнал в этой "кирпичности" нисколько не виноват - таковы его возможности, такова его специфика, такова его традиция, и такова цель: быстро познакомить без всяких иллюстративно-оформительских затей с явлениями процесса. Но вот что удивительно. Литературные интернет-журналы переняли у своих бумажных собратьев именно их "кирпичность". Причем переняли без всякого смысла и цели. Просто так. Ибо литературного процесса они наспех не отражают. Ведь не надо, наверное, объяснять, что ни один профессиональный писатель не отдаст авторские права на свой текст интернет-журналу. Нет, все сколь-нибудь значимые литературные тексты сегодня выходят сначала в "толстых" журналах или в книгах, а потом уже появляются в интернете. В лучшем случае писатели предварительно (по договоренности со своими "бумажными" издателями) публикуют на разных сайтах, в том числе литературных, лишь отрывки из новых вещей или небольшие произведения, "добумажное" появление которых не может нанести коммерческого ущерба традиционным издателям. Однако я подозреваю, что даже если с завтрашнего дня все литературные интернет-журналы начнут платить за новоопубликованне художественные тексты гонорары, равные "бумажным" или превышающие их, ситуация еще долго не изменится. Потому что дело не только в гонорарах (некоторые интернет-журналы уже их активно платят, хотя и предпочитают журналистику). А дело еще в той сверхпризрачности, какую обретает тело текста в безгранично-лабиринтном интернет-пространстве. Текстовое тело призрачно - в силу неизбежной стандартизации - даже в "толстом" бумажном журнале. Но когда оно в такой же форме подается в интернете, то это уже убийственная призрачность. В интернет-журнале "Русская жизнь" мы бы хотели в принципе изменить форму подачи художественных текстов. Хотелось бы даже использовать здесь особый термин. А именно: ИНТЕРНЕТ-ПОСТАНОВКА художественного текста. Интернет-постановка в том смысле, в каком говорят о радиопостановке, телевизионной постановке или постановке на сцене. Текст как спектакль, журнал как театр - вот о чем идет речь. Текст в такой постановке обретает просто новое воплощение, а не безликое сверхпризрачное тело, отчужденное от автора и от читателя. В праве первой публикации при этом нет никакой нужды. Напротив, для интернет-постановки больше подходит текст, уже известный читателям по публикациям на бумаге. Интернет-журнал вместе с автором предлагает его новое прочтение или, лучше сказать, режиссуру. Назову некоторые элементы интернет-постановки, которые мы намерены применить в журнале "Русская жизнь". Это, во-первых, включение в текст (по выбору автора)рукописных фрагментов, написанных рукою автора специально для постановки или взятых из подлинного черновика. Во-вторых, озвучивание тех или иных фрагментов голосом автора. В-третьих, включение в текст собственноручных рисунков автора, а так же изобразительных материалов, которыми бы он хотел сопроводить текст. В-четвертых, показ (по желанию автора) отброшенных вариантов текста. В-пятых, включение в постановку фото- и видеоматериалов, которые имеют отношение к самому тексту или к истории его создания. И т. д. Все это, на наш взгляд, должно возмещать утрату вещественности, которой сопровождается процесс несколько потустороннего существования текстового тела в интернетовском пространстве-времени. |
© "Русская жизнь" литературный журнал |
|
 |
WEB-редактор Вячеслав Румянцев
|
