   |
| |
Юрий Нечипоренко |
|
|
БРАТ |
|
Русская жизньXPOHOCФЛОРЕНСКИЙНАУКАРОССИЯМГУСЛОВОГЕОСИНХРОНИЯПАМПАСЫМОЛОКОГАЗДАНОВПЛАТОНОВ |
Светлой памяти дяди Вани Брат На перекрестке кузнец подковывал лошадь: нагнулся, одной рукой копыто к груди прижимает, а другой, с молотком, - размахнулся... И вдруг я вижу, что он так же стоит, скрючившись, - а головы уже нет. Осколком снаряда начисто снесло - ее потом метрах в двадцати нашли - а руки копыто все держали. Кричат: "В укрытие!" Все полезли в подвал. И тут он в нас опять кинул. Тогда я, наверное, был ближе всего от смерти. Напротив был дом сгоревший - там раньше пожарная команда размещалась, так она сама истлела, но не развалилась. Черный сруб из обугленных бревен стоял, как тень. Слышу: шррр - пыль взметнулась - и высовывается из сруба этого чушка метра в полтора длиной. Впервые я видел так близко снаряд дальнобойный: с красной головкой взрывателя, он вылез мне под ноги - и черный прах осыпал сапоги. Весь сруб насквозь прошил, нигде не встретил сопротивления - и взрыватель не сработал. Позвонили артиллеристам, они сразу приехали, замерили что надо: снаряд точно, откуда прилетел, направление показал - и полчаса не прошло - накрыли ту батарею. Немец замолчал. Вызывает тогда меня командир части: - Раз такой случай, что ты жив остался - проси, чего душа пожелает. А я ему говорю: "К брату хочу, не видел его с начала войны..." Брат мой в пехоте служил, и по письмам его - какие города взяли - я догадывался, что он где-то рядом. Были такие умники - нас научили, как передать место и номер части в письме. Он и написал вроде чепуху: "Шлю тебе двадцать два привета и девятьсот сорок два поцелуя" Часть его стояла под Туховичами - что-то около двухсот километров от нас. Командир меня пускать не хотел: - Да ты что! Там же немцы кругом! Дело было в Польше, мы только что эти места взяли, и в лесах сброду было навалом - попадались даже отдельные немецкие части. - Да как ты его найдешь? Номер части знаешь? - Знаю - А где стоит? - Под Туховичами. - Ну, раз обещал... На двое суток отпускаю, но если что - пеняй на себя. Выдали мне увольнительную, паек на два дня, прихватил я парабеллум свой трофейный, и в путь. Подбросили меня наши на машине до ближайшего КПП. Три машины сменил - к ночи так и не добрался до места. Последний раз вылез у какого-то хутора - а еще километров пятьдесят оставалось. Дорога пустая. Зашел я в хату: там хозяева - старик и старушка. Мне не очень рады. Лопочут: Пан солдат, пан солдат... Чувствую - что-то не то. Спрашиваю - есть еще кто в доме? Миц нема, панич. Но чую - в хате махоркой пахнет, а они оба старые, наверняка не курят. Сел я за стол, достал буханку хлеба, консервы. Глядь - а на печи занавеска ворушится и дымок оттуда плывет... - Ну, думаю - мне капут - он меня сквозь щелку видит, а я его - нет! Вдруг слышу: по дороге машина идет - тут я вещмешок схватил - и в дверь! Выбежал на дорогу, по шуму - идет большой Студебеккер, фарами светит, шпарит прилично! Встал я посредине дороги, руки раскинул. Ничего не оставалось делать. Он прет, не тормозит, сигналит громко! Остановился прямо передо мной - в живот бампером уткнулся. Автоматчики выпрыгивают - Дурак ты, мать растак, руки вверх, кто такой? Я говорю: "Ребята, возьмите с собой" Они меня обыскали, нашли парабеллум, и к офицеру. Тот спрашивает - Кто такой? Что тут делаешь? Тебе что, жить надоело? - К брату иду. Вот увольнительная. Как он услышал про брата, подобрел. - А где он служит? - Под Туховичами его часть. - А, знаю, есть там… Я тоже брата своего с начала войны не видел. Садись! Повезли они меня. Остановились: - Мы тут тебя высадим, а ты вон иди к тому лесочку. И как часового увидишь - делай все, что он прикажет. Но только не говори никому, что это мы тебя подвезли. Запрещено нам. Иду. И точно - прохожу лесочек, слышу: - Стой! Руки вгору! Лягай! Кидай сброю! - часовой, видно, хохол. Я лег, ночь звездная - я часового вижу, а он меня - нет. И какой дурак так придумал - я же его подстрелить мог легко. Он сообщил по команде. Слышу - идут. Подняли меня. Спрашивают. - Кто такой? Шо тут робишь? - У меня увольнительная... - Какая еще увольнительная у ночи? Ты што, с глузду съехал? Ты ж в секретную часть лезешь! Повели меня к офицеру. Докладывают ему: Вот боец, пытался проникнуть в часть. Сказал, будто брата ищет. Поглядел он мои бумаги, спросил, куда иду. - Да, есть тут рядом такая часть. А кто же тебя отпустил? Куда ты ночью перся? - Увольнительная на два дня - а я брата пять лет не видел... Посмотрел он на меня странно так и говорит: Ладно, дам я тебе провожатого. И вообще повезло тебе, что дошел. Только ведь я тебя расстрелять был бы должен. Отвели меня к командиру батальона, уже в нужную часть. Он тоже мне не верил, все допытывался, не вру ли. А когда я ему про брата рассказал, и он подобрел. - Да, говорит, служит у нас такой. Повели меня, землянку показали - "Тут он, говорят, братан твой" А уже светает, и побудку играют. Со всех сторон люди бегут, на меня показывают: - "Этот человек к брату пришел". Идут за мной следом: им же интересно - такое дело - братья встречаются. Гляжу, а он уже бежит навстречу, братуха мой! Ему уже кто-то успел сказать… Ну, мы встретились, обнялись - сколько же не виделись. Только сели, а тут боевая тревога. Вскочили все. И брат тоже. Собрались быстро. Команда: "Батальон, равняйсь, смирно! Шагом марш!" И потопали куда-то. А я бегу за ними, шагаю сбоку - куда мне деться, что мне делать? А если на передовую пошлют? Слава Богу, прошли километра два - и отбой, отменили тревогу. Назад вернулись. Ну, тут уж мы с братухой посидели: и запас у нас был - им фронтовые сто грамм выдавали, и я с собой привез. Правда, мы не особые любители выпить. Говорили промеж себя и про мать и про сестер, - он в оккупации с ними оставался - пацан еще был, когда немец пришел - пятнадцать лет. А к нам все заглядывали - на брата показывали - и говорили: ЭТО ЧЕЛОВЕК, К КОТОРОМУ БРАТ ПРИШЕЛ! Ну, а назад мне уже легче было добираться. На пропускном пункте меня тоже пристроили на ночлег к полякам, которые нам сочувствовали: сами натерпелись при немцах. Но в начале они на меня поглядывали с опаской - мало ли что... А я вижу: у них ходики с кукушкой на стене висят. Поломаны? - спрашиваю. Они головами кивают - "Да, стоят, пан". Снял я часы, открыл заднюю стенку, а там неисправность пустяковая - маховичок отломился. Открыл консервы - и из жестянки новый маховичок вырезал. Приладил на место - пошли часы. Как старики обрадовались! Тут же и чугунок с картошкой на стол поставили, и яйца вареные нашлись. А я перед ними "второй фронт" выставил - американскими консервами угостил. Хорошо посидели. Видно, крепко они под фрицами намучались - а люди добрые. Лег я спать. Утром просыпаюсь, сунул руку под подушку - а парабеллума нет! Тут хозяин меня кличет: - Жолнеж, жолнеж - пушка! Парабеллум протягивает. Смеется - оказывается, ночью он из-под подушки выпал. Когда вернулся я на место, - своей части уже не застал. Долго бы пришлось искать - но тут наши летчики помогли: взяли меня на самолет, доставили к своим. Мы часто тогда меняли аэродромы - наступали... * * * Это происходило не со мной. Я не воевал. Мне некому сказать "брат" - и не от кого услыхать. Не чувствовал бы я этого слова - если бы не этот рассказ. А теперь - когда я встречаю это слово в книжке или в разговоре - услышу " брат" - что-то меня ударяет. Будто выстреливает - и это взрывное "бр" и залихвацкое "ат": солдат, набат, раскат... Слово это - ключ, пароль. Есть сердце в этом слове. Братьев было больше - и чувствовали это, понимали по-другому. Как-то обратился ко мне старик: - Браток! Ты тут не разглядишь мне номер телефона в книжке, а то глаза плохими стали, а надо позвонить в аптеку - узнать, есть ли там лекарство? Как он был похож на моего дядю: набрякшие от болезни мешки под глазами, лицо одутловатое - отцов брат на фронте почки простудил - в сырых окопах. Старик этот так глубоко на меня взглянул - может, отца моего увидал? Слово "брат" я понимаю через отца - про встречу брата на фронте он мне рассказал.
|
© "Русская жизнь" литературный журнал |
|
 |
WEB-редактор Вячеслав Румянцев
|
