№ 4'05

Алла Докучаева, Семен Шапиро

XPOHOC

Русское поле:

Бельские просторы

МОЛОКО

РУССКАЯ ЖИЗНЬ

ПОДЪЕМ

СЛОВО

ВЕСТНИК МСПС

"ПОЛДЕНЬ"

ПОДВИГ

СИБИРСКИЕ ОГНИ

Общество друзей Гайто Газданова

Энциклопедия творчества А.Платонова

Мемориальная страница Павла Флоренского

Страница Вадима Кожинова

Суд божий

Часть вторая

Тайна сибирского кедра

(Продолжение. Начало см. - СУД БОЖИЙ)

СЫН

Появление Африкантова не меньше чем на неделю испортило настроение академику Маркелову. Вот уже сколько лет, как он избавился от повседневной муки общаться с Осокиным-младшим, и тут он опять возник на горизонте. Хотя и виртуально, но возник. В то, что Сергей может заниматься противоправной деятельностью, он не поверил ни на йоту. Одно из основных качеств этого последнего отпрыска фамилии Осокиных и Шенкманов, которое так раздражало Вадима Викторовича, была какая-то щепетильная честность. Даже в тех случаях, когда можно было что-то скрыть, а у подростков это всегда бывает, Сергей приходил и во всем признавался. Правда, в данном случае замешана женщина. На митинге ему показалось однажды, что мелькнул затылок Сергея. Рядом шла какая-то красотка. Но она вроде была светловолосая. А тут называлась фамилия Геворкян. Армянская... Хм... Интересные у них пойдут дети. Помесь еврея, русской и армянки. Гремучая смесь. Может, она его втравила в нехорошую историю? Ведь именно честные наивные парни влюбляются так безоглядно, что могут ради любви на все. Мне даже не позвонил и не сообщил, что женится. А ведь я его пестовал почти десять лет. Нет, все-таки права была моя мать, когда говорила, что все люди по сути своей негодяи. А всю эту доброту, честность и прочие «положительные качества» только демонстрируют, чтобы ввести друг друга в заблуждение. И Вадим Викторович вновь вспомнил тот летний день в июле, когда на поминках Елизаветы Васильевны Осокиной вдруг объявил во всеуслышание, что усыновляет тринадцатилетнего Сергея, оставшегося после смерти бабушки круглым сиротою. Прошел уже год с тех пор, как он и возглавляемая им экспедиция нашла в тайге Западной Якутии богатейшее месторождение алмазов. Он стал заместителем директора института по науке. Его представили к Ленинской премии. Теперь он должен защитить докторскую диссертацию. И тогда перед ним откроется широкая дорога славы, высоких должностей и богатства. Но по институту все время ползли зловредные и завистливые слухи о том, что месторождение на самом деле открыла Надежда Осокина. И лишь ее удивительная научная честность не позволила ей объявить об этом еще годом раньше. И почему вдруг он, партийный выдвиженец, всегда избегавший тяжелой геологической работы, решился увязаться за экспедицией Надежды? И как мог произойти несчастный случай у Осокиной, которая всегда отличалась особой предусмотрительностью и тщательностью? И хотя самое подробнейшее расследование, проведенное группой из Генеральной прокуратуры совместно с комиссией Академии наук, подтвердило версию о несчастном случае, шепоток в институте не прекращался.
И тут как нельзя кстати представилась возможность заткнуть всем этим злопыхателям глотку.
Конечно, Сережа мог отказаться: ведь у него была еще одна бабушка — мать Вениамина Шенкмана. От решения этого мальчишки зависела почти что дальнейшая карьера Маркелова. Он впился в него взглядом. И мальчик не выдержал, согласился. Конечно, Сережа после смерти Елизаветы Васильевны оказался в тяжелом положении. В мире не оставалось никого, кому бы он был нужен. Жизнь с Фирой Ароновной, похоже, представлялась ему сплошным кошмаром. Эта пожилая крикливая особа умудрялась загонять его в нелепые ситуации на ровном месте. Как-то уже после смерти мамы она предложила Елизавете Васильевне сводить мальчика в Центральный парк культуры и отдыха покататься на каруселях и других аттракционах. И хоть Сережа не любил эти примитивные развлечения, но отказать не посмел. В метро он по привычке встал у закрытой двери и развернул для чтения книгу. Но Фира Ароновна стала громко, на весь вагон приглашать его сесть рядом с собой. Покраснев, Сережа сел. Вообще, он терпеть не мог садиться в транспорте, потому что обязательно надо было вставать, уступая место старшим. И тем самым демонстрировать свою воспитанность, что было для него невыносимо. Не успели они проехать всего одну остановку, как он, не отрывая глаз от книжки, услышал громкий, на весь вагон шепот Фиры Ароновны:
— Сегеженька, будь воспитанным мальчиком, уступи место вошедшей пожилой женщине. Видишь, как ей тгудно стоять. Какие у нее больные ноги...
Словом, к бабке идти жить ему не хотелось, да и она не слишком старалась его переманить.
Вадим Викторович отдавал себе отчет в том, какую взвалил на себя обузу. Подросток вступил в переломный возраст. Именно в этом возрасте совершают самые опасные и необдуманные поступки. А этот мальчик еще травмирован постоянными смертями — сначала матери, потом деда и бабки. Но игра стоит свеч. Выбора у Маркелова не было.
Сереже, напротив, хотелось доказать дяде Вадиму (так тот велел себя называть), что он вполне положительный мальчик, и его можно даже полюбить. Сначала он вместе с шофером Маркелова перевез все свои вещи из однокомнатной квартиры мамы, в которой он жил с детства, в выделенную ему комнату трехкомнатной квартиры приемного отца. Сергей постарался не забыть ничего. Любимые книги, одежду, паяльник, инструменты деда, шахматы, гантели и даже бабушкину швейную машину. Из оставшихся от бабушки денег он решил приготовить для себя и дяди Вадима обед по рецептам Елизаветы Васильевны. Когда бабушка болела, внук успешно хозяйничал под ее добрые наставления.
Спустя пару дней после переезда Сергея Вадим Викторович пришел с работы домой и первое, что ощутил, был пьянящий аромат борща с курицей и чесноком. На второе — тушеная картошка с говядиной и черносливом, а на третье — разложенное в бокалы мороженое со стаканом виноградного сока.
Вадим Викторович пришел в отличное расположение духа. Вместо бузотера и хулигана, как он предполагал, у него дома поселилась прекрасная домашняя хозяйка. Так вкусно он есть не привык. Его мать, профсоюзная активистка подмосковной фабрики, считала для себя домашние хлопоты чем-то унизительным. Бывшая жена Рита, лыжница, мастер спорта, оказалась полной неумехой в домашних делах. Впрочем, его семейная жизнь не сложилась не поэтому. Его привлекали сильные по характеру женщины, такие, как мать, которая довольно легко подчинила себе его отца, веселого парня с той же улицы. А когда тот запил, вообще выгнала его, превратив в бездомного бродягу. Вадиму не жалко было отца. Он считал, вернее так внушила ему мать, что жизнь — удел сильных личностей, которые карабкаются на ее вершину, спихивая слабых телом и духом. Он полагал, что именно сильная женщина сможет быть не просто союзником, но и неким поводырем. Однако сильная спортсменка, став женой, с какой-то тихой покорностью подчинилась его воле, словно бессловесная рабыня. Это злило Вадима. Все, что бы она ни делала, раздражало его. А та, в свою очередь, еще больше терялась, не зная, как угодить.
Когда его привезли полуживого из той трагической экспедиции, она сидела у его постели днем и ночью не смыкая глаз. Но когда он пришел в себя, первое, что сделал, это заорал на нее:
— Да кончишь ты надзирать за мной, наконец! Дай хоть минуту побыть одному. Езжай домой — у тебя там дочь, и оставь меня в покое.
Когда он вышел из больницы, то объявил ей, что у них все кончено. Разводиться официально он не собирался, чтобы не привлекать гнев партийных органов, но предложил ей съехать вместе с дочкой к мамаше. Рита, глотая слезы, согласилась. Это стоило Вадиму Викторовичу ста двадцати рублей в месяц. Чтобы не встречаться с бывшей женой и иметь документальное подтверждение выполнения им отцовского долга, деньги эти он отправлял по почте.
Он довольно часто приводил домой любовниц. Заводить какую-либо постоянную интрижку не хотел, да и не было с кем. Все его случайные женщины были в основном женами его сослуживцев. На различного рода тусовках они глядели на него восхищенными глазами. Мужчина, который ценой своей жизни сумел реализовать мечту любого сотрудника института — открыть самое богатое в мире месторождение алмазов, был достоин восхищения. А если добавить к этому его волевой подбородок, орлиный нос и подчиняющие других своей воле глаза, то понять, почему они так легко ему сдавались, было нетрудно.
Самому Маркелову доставляло главное удовольствие не столько удовлетворение естественных сексуальных потребностей, сколько осознание факта своего превосходства. Причем не над женщинами, а над их мужьями. Число старших научных сотрудников, заведующих и заместителей заведующих лабораториями, секторами и отделениями, над головой которых маячили наставленные им рога, перевалило за второй десяток. В то же время быт его, и до того весьма далекий от совершенства, постепенно совсем разладился. Питался он случайными покупками и кое-как. Квартира неделями не убиралась. Разве что очередная дама перед уходом подметет пол, перемоет накопившуюся в раковине посуду. Цветной телевизор давал кирпично-белое изображение. Пылесос и стиральная машина давно не работали. Все краны текли. Половина розеток выскочила из гнезд. Занавески на окнах и шторы пообрывались. На кухне бегали бог весть откуда взявшиеся тараканы.
Привыкший жить в тесной, но опрятной квартире, Сережа занялся приведением в порядок нового жилья. Уже через пару недель он подтянул все краны, вставил новые розетки, сам починил пылесос и прочистил квартиру, прикрепил занавески.
Вадим Викторович, оправившись от первого шока, полученного вкусными яствами, приготовленными семиклассником, скривил губы от презрения. Это же не мальчишка, а девочка-отличница, интерес которой не простирается дальше кухни и уборки помещения. Но починенный пылесос, к которому он даже не знал, как подступиться, заставил его сменить презрение на подозрительность. Это второе издание Надежды Осокиной отличалось не только ее добросовестностью и аккуратностью, но и чисто мужскими руками. Особенно Маркелов был потрясен, когда однажды, задержавшись дома, заглянул в комнату Сергея и увидел, как тот, изнуряя себя до седьмого пота, работал с четырехкилограммовыми гантелями. А потом не меньше чем минут пять обливался под холодным душем. «Когда он все успевает? — мелькнуло в голове Вадима Викторовича. — Ему ведь еще и уроки делать надо».
О том, что Сергей кончил шесть классов всего с одной четверкой, он знал. И тут ему в голову пришла мстительная мысль: «Пусть только попробует принести четверку — мигом обрублю все его посторонние занятия». Но Сережа получил за первую четверть седьмого класса одни пятерки.
Правда, в конце сентября у них возник первый конфликт. Деньги, оставшиеся у Сережи после бабушки, кончались. Он обратился, преодолев смущение, к дяде Вадиму. Тот ответил ему, что он «этот вопрос решит». Сергей не понял, что означает такой ответ. Ему нужны были деньги, чтобы покупать еду себе и самому Вадиму Викторовичу, а они почти растаяли. Но задать вторично вопрос он не решился.
Вадим Викторович действительно нашел способ, как оплачивать расходы Сергея. Как заместитель директора института он вызвал к себе председателя месткома Хитрых:
— Если уж наш институт решил взять шефство над сыном покойной Надежды Осокиной, то надо выбить ему до совершеннолетия персональную пенсию.
Хитрых в первый раз слышал о том, что шефство над Осокиным-младшим взял институт, до этого он знал, что его решил усыновить сам Маркелов. Но в лице молодого замдиректора он, как и все в институте, видел будущего директора, поэтому решил разбиться в лепешку, но выполнить это поручение.
Даже самые заскорузлые бюрократы были поражены той энергией и бескорыстием, с которыми заботился о несчастном мальчике-сироте этот уже немолодой профсоюзный функционер. Во всяком случае, уже в начале сентября вышло постановление ЦК профсоюза, а в конце сентября — приказ министра о назначении сыну трагически погибшей Надежды Осокиной персональной пенсии до достижения совершеннолетия в размере 132 рублей. Но первую пенсию должны были принести 10 октября, а деньги у Сережи кончились 7-го. Вадим Викторович был в это время в отъезде. Его включили в качестве заместителя председателя в правительственную комиссию по разработке технического обоснования строительства алмазодобывающего комбината в будущем городе советского Трансвааля — сибирской Диадеме. Комиссия выехала на месторождение, открытое Маркеловым. Сергей как мог растягивал свои скудные ресурсы, но седьмого октября они иссякли. Два дня он жил впроголодь, питаясь лишь школьными завтраками.
Когда Маркелов вечером девятого числа вошел в квартиру, он был неприятно удивлен отсутствием ужина.
— Сережа, ты же знал, что я сегодня приеду, что же не приготовил ужин?
— Но у меня нет денег, дядя Вадим, я же вам сказал перед отъездом.
— А я тебе сказал, — в голосе Вадима Викторовича зазвенели металлические нотки, — что я решаю этот вопрос.
— Я знаю, дядя Вадим. Но денег у меня все равно нет. Я уже два дня почти не ем.
— Так ты что, уж не от голода ли собрался умереть? Этого мне еще не хватало. Ты что, не мог одолжить... У кого-нибудь из приятелей или у соседа?
— Но я ведь не знаю, на сколько одалживать. Вы же не сказали, когда решите вопрос, — с горечью ответил Сергей.
— Раз я сказал — решу, значит, решу. Заруби это себе на носу.
С этими словами взбешенный Вадим Викторович снял трубку и набрал телефон Хитрых.
— Николай Николаевич! Так когда же, наконец, ты сделаешь нашему мальцу пенсию? Он тут, оказывается, без меня чуть не умер с голоду.
«Пенсию? — поразился Сергей. — Как — пенсию? Ведь пенсию платят старикам. А я разве старик?»
— Когда, когда? — кричал в трубку Вадим Викторович. — Десятого? Так это же завтра! Точно завтра будет? Да, да, проследи, друг, проследи!
— Ну вот, видишь, — снова обратился он к Сергею, — тебе одалживать пришлось бы всего на пару дней. Ну хорошо, я тебе сейчас одолжу в счет завтрашней пенсии.
С этими словами он вытащил из бумажника три червонца, потом, подумав, один спрятал назад:
— Сходи, купи что надо.
Назавтра перед самым уходом Сережи в школу в дверь действительно позвонила почтальонша и принесла ему пенсию. Сергей посчитал, что если он отдаст 20 рублей Вадиму Викторовичу, то у него останется на месяц 112 рублей. Это чтобы прокормить их обоих. Что ж, придется поэкономить, а телевизор наладить самому. После уроков он пошел в ателье. Там пожилой и добродушный мастер объяснил толковому и любопытному мальчугану, что телевизор «Рубин» — совсем неплохая штука, только на заводе перед выпуском его халтурно регулируют: все три цветных диапазона работают далеко не в оптимальном режиме. Он показал, как надо отрегулировать каждый диапазон на стоящем у него на ремонте телевизоре. Сергей загорелся. Ему захотелось быстрее наладить свой собственный. Он пришел домой, разобрал телевизор и начал регулировать каждый диапазон.
Когда вернулся домой Вадим Викторович, работа была в самом разгаре. Сергей смутился:
— Извините, дядя Вадим, я думал успею починить до вашего прихода...
— А чего извиняешься? Если запорешь телевизор, то новый купишь на свои.
Но в душе Вадим Викторович понимал, что Сергей ничего не запорет, а действительно наладит этот постоянно раздражавший его своим коричнево-тусклым изображением ящик. Однако это не обрадовало его, а только больше разозлило. Надежда Осокина, которая постоянно травмировала его сначала в институте, а потом на работе тем, что у нее всегда все получалось, теперь поселилась у него в квартире. И каждый день, каждый час, каждую минуту этот мальчишка будет тыкать ему в нос его собственную никчемность.
И при этом все так вежливенько, так воспитанно. Нет, все-таки тот вариант, которого он так боялся вначале, когда сымпровизировал свое благородство, устраивал его в сто раз больше. Пусть бы был хулиган, писал на заборе, поджигал кнопки в лифте, курил, заплевывал лестничные клетки, таскал бы из школы двойки, — он бы на него орал, может быть, даже приложился пару раз ремнем. Но не чувствовал бы этого унижения. А теперь... Завтра он придет домой, сядет к телевизору. Тот засияет всеми красками. Черт, почему он сам сразу не отвез его в мастерскую? Он все время ждал, что Сережа что-нибудь испортит, сделает не так. Тогда он отыграется на нем за все. Но у того все горело в руках. В его генах сошлись умелость и сметливость Надежды Осокиной и глубина, продуманность Вениамина Шенкмана. И невероятное воображение, неуемная жажда деятельности, присущая им обоим.
Однажды, когда Сергей был в школе и Вадим Викторович зачем-то вошел к нему в комнату, набор книг на письменном столе поразил его: Виктор Шкловский «Вселенная. Жизнь. Разум», Даниил Данин «Нильс Бор», «Неизбежность странного мира», Иозеф и Мирослав Томановы «Сократ», Гегель «Жизнь Иисуса», Кант «Критика чистого разума», Пойа «Математика и правдоподобные рассуждения». Он открыл наугад одну из книг и прочитал: «Случаи, находящиеся в согласии, делают предположение более вероятным, противоречащие случаи его опровергают, и здесь начинается отличие: обыкновенные люди обычно более склонны разыскивать случаи первого типа, а ученые — случаи второго типа».
Маркелов попытался вникнуть в смысл этой фразы, но так и не сумел. Неужели тринадцатилетний мальчик что-нибудь в этом смыслит? Но не для того же он коллекционирует эти книги и взапой их читает, чтобы просто позировать. Что он находит здесь интересного? Что находит интересного в том, чтобы стоять у газовой плиты и колдовать над шинкованными овощами, нарезанным мелкими дольками мясом, специями? Часами копаться в печатных платах, которыми напичкана внутренность телевизора? Сидеть над шахматной доской, решая всякие этюды? Волею судьбы в одной квартире поселились два абсолютно противоположных человека. И оба зависели друг от друга, и оба не любили один другого. Они могли не разговаривать неделями. Сергей оставлял на газовой плите обед и уходил в школу. Вадим Викторович с некоторых пор отказался от столовских безвкусных блюд и ездил домой, потому что не мог обойтись без Сережиной готовки. Он уже не хотел жить в неустроенной, заброшенной квартире, надевать несвежие рубашки, мыться в ванне с ржавыми подтеками, смотреть телевизор с искаженной цветовой гаммой. Но и Сергей был слишком мал, чтобы жить одному, без взрослого.
Он даже был благодарен дяде Вадиму, когда тот отвадил от него Фиру Ароновну. Спустя месяц после поминок бабка позвонила ему, чтобы вместе съездить в Архангельское и полюбоваться «тамошней красотой». Трубку взял Вадим Викторович. Он сразу решил эту жидовку начисто исключить из своей жизни. И сказал ей это так, что даже эта фирменная скандалистка прикусила язык и повесила трубку. И больше не звонила. И хотя Сереже стало ее немножко жалко, в целом он был доволен, что освободился от ее псевдоопеки. Позже, став уже студентом, он изредка ездил к ней — без особых чувств, просто из обязанностей долга.

ДОКТОРСКАЯ ДИССЕРТАЦИЯ
Между тем у Маркелова возникли на работе серьезные проблемы. Старый академик Апарин-Властовский, директор института, настаивал на том, чтобы Вадим Викторович быстрее защитил докторскую. Он готов был предоставить молодому ученому отпуск с сохранением оклада на любой срок. Но рукопись у Маркелова не шла. Он днями сидел в библиотеке, пытаясь найти в книгах хоть какую-то идею, которую мог бы положить в основу диссертации. Но тут ему в голову пришла одна простая мысль: посмотреть книги в квартире Осокиной, фактическим владельцем которой он стал после усыновления Сергея. Наверняка она собрала у себя не какую-либо случайную библиотеку, а наиболее ценные для нее издания. К тому же там могли быть и кое-какие записки. Действительность превзошла его самые смелые ожидания. Собрание научных книг у Надежды Осокиной действительно было уникальным. Со свойственной ей тщательностью она выискивала не только самые ценные книги последних десяти лет, но и научные журналы. У нее была целая подшивка копий переводов иностранных статей, полученных в ГНТПБ*. Стояли на полках и другие книги — художественная литература, исторические романы и исследования. Вадим Викторович потратил два дня, чтобы отделить «мусор» от нужных ему монографий. Весь художественный хлам свалил в кладовку — полные собрания сочинений Пушкина, Некрасова, Джека Лондона, Бальзака. Пусть лежат, а то еще о них как-нибудь не вовремя вспомнит Сергей и поставит его в неловкое положение.
А главную ценность Маркелов нашел на второй день проводимой им чистки. На одной из книжных полок, закрывавших целую стену однокомнатной квартиры, он обнаружил общую тетрадь, вернее две сшитые общие тетради в клетку, с названием «Размышлизмы Нади О». Тетрадь объемом в 160 листов была почти полностью исписана мелким аккуратным почерком. Чуть ли не на каждой странице были какие-то рисунки и схемы, а на некоторых приклеены вырезки из статей, переводов, светокопии и даже фотографии.
Бросив раскладывать книжки, Маркелов сел за стол и начал лихорадочно читать. В отличие от заумных монографий и статей, которые угнетали его в Ленинке и в библиотеке института, все было написано ясным и доходчивым языком. Иногда ему даже казалось, что Надежда писала специально для него. Некоторые формулировки повторялись несколько раз, при этом с каждым разом становясь все более понятными. Маркелов сразу же решил взять так упорно навязываемый ему отпуск «для завершения работы над докторской диссертацией». Одновременно он забил в плане издательства «Наука» строчку для своей монографии. Апарин-Властовский выделил ему двух машинисток и лучшую чертежницу из конструкторского отдела. Все его заказы в копировальной и фотолабораториях выполнялись вне очереди.
Сергей и не подозревал, что дядя Вадим теперь ездит не в институт, а в его бывшую квартиру. Уезжал он на служебной машине в то же самое время, на обед возвращался так же. Ну а то, что вечером он иногда засиживался на работе, так это бывало и раньше. Он с трудом привык к тому, что ежемесячно приносимая ему почтальоном подачка именуется «пенсией». Ему было страшно подумать, что кто-нибудь из одноклассников узнает об этом. Здоровый парень, первым в классе выполнивший нормы ГТО, он, как какой-то инвалид или немощный старик, расписывается за пенсию! Но Сергей решил сжать в кулак свою обиду. Все равно он пробьется в жизни и докажет, что такой же сильный, какой была его мама.
Дела у Вадима Викторовича пошли лихо. Главное — в записках Осокиной он нашел ту изюминку, которая, по утверждению старого академика, его шефа, обязательно должна присутствовать в диссертации. Кстати, при написании кандидатской в Институте марксизма-ленинизма никакой изюминки не требовалось. Главное, на что там обращали внимание, было умение диссертанта облекать любые жизненные явления в правильные формулировки партийных фраз. Жизнь во всем ее многообразии являлась следствием законов диалектики, и умение находить эту связь и вскрывать ее являлось доказательством научной зрелости соискателя.
Сначала, разобравшись в том или ином тексте осокинских «размышлизмов», Маркелов пытался выразить их своими словами, но очень скоро понял, что гораздо быстрее и точнее просто переписывать все из ее тетради.
Главная идея Надежды заключалась в том, что алмазы возникли там, где прорывавшие тонкую оболочку Земли в начальный период ее существования огромные выплески лавы натыкались на скопления органических веществ на дне мирового океана. Сам океан в то время напоминал бульон. Он так и назывался — «первичный бульон». Выделившиеся при сгорании органической массы пузырьки углерода подвергались взрывному удару, возникавшему при соединении водорода с окислами магмы. Давление взрыва превышало давление в лаве в тысячи раз. Именно в этот момент возникали, по гипотезе Осокиной, кристаллы алмаза. Значит, во-первых, алмазы должны были находиться не во всех кимберлитовых трубках, а только в тех, которые прорывали дно архейского океана. Во-вторых, они могли располагаться только в верхней воронке кимберлитовой трубки, то есть на глубине не более одного километра.
Гипотеза Надежды Осокиной, которая вскоре получит гордое имя «биотектонической теории академика Маркелова», на первый взгляд казалась сумасшедшей. Вся мировая наука сходилась во мнении, что алмазы возникали в глубине мантии, глубоко под земной корой, и лишь выносились при вулканических взрывах, образовывавших кимберлитовые трубки. Ну и что! Маркелов сладко потянулся на стуле. Он был готов к борьбе. Пусть хоть один из оппонентов посмеет его высмеять. Он задаст ему простой вопрос: «А сколько месторождений алмазов вы открыли с помощью вашей науки?» Только этого скептика и видели! Нет, все-таки здорово он устроился. Как здесь было не поблагодарить свою мать, которая воспитала в нем настоящего бойца! Везде, во всех сказках и напутственных былях, мертвые в конце концов наказывают своих погубителей. А тут наоборот: Осокина дарит ему докторскую диссертацию и мировую славу, ее сыночек заботится о его быте, а ее квартира превратилась в тихую обитель, в которой он выращивает плоды своей будущей славы.
Да, не забыть бы! Сразу после того, как он перепишет эту тетрадь, ее надо уничтожить. Чтобы никаких следов. И тщательно посмотреть, не остались ли в этой квартире еще какие-нибудь ее записи.
Однажды, когда он позвонил в институт и попросил прислать редакторшу, чтобы передать ей очередную порцию переписанного текста, вместо нее приехала секретарша шефа Валентина Северодвинская.
— В редакционном отделе никого не было, и Станислав Александрович прислал меня за рукописью.
Вадим Викторович усмехнулся. Старый хрыч так старается. Полагает, что когда я займу его кабинет, то все свои усилия брошу на заботу о нем и его старости. Ну-ну, старайся, старайся!
Валентина Северодвинская была статной молодой дамой с приятным лицом. На ней всегда красовались огромные круглые тонированные очки, придававшие ей особую значительность. Она восседала на своем секретарском стуле как царица на троне. Все, кто приходил в приемную академика Апарина-Властовского, невольно благоговели не только перед авторитетом того, кто заседал в кабинете, за дверью, но и перед этой величественной и одновременно очаровательной женщиной. В какой-то степени она олицетворяла собой значимость этого храма науки.
Вадим Викторович тоже поддался всеобщему гипнозу ее личности и был весьма доволен, что именно она приехала к нему в роли курьера.
Он предложил ей выпить чашечку кофе. Валентина согласилась. Маркелов как раз накануне научился у Сережи, как надо его заваривать. Обычно он не снисходил до того, чтобы ходить на кухню и смотреть, как там Сергей колдует. Но когда тот варил кофе, вся квартира наполнялась таким пьянящим запахом, что Вадим Викторович решил научиться такому искусству.
— Главное, дядя Вадим, это вовремя уловить момент, когда кофе вскипает. И воду в кофеварку лить нагретой градусов примерно до семидесяти. И помешивать.
Искусство оказалось не столь уж сложным, и будущий академик решил попробовать. Именно сегодня. Именно перед этой очаровательной особой. Когда он наливал в чашечку сваренный впервые в жизни и вроде бы удачно кофе, он почувствовал, что его локоть уперся в ее мягкую грудь. Вадим Викторович посмотрел ей в глаза и улыбнулся. Она в ответ улыбнулась тоже. Он поставил кофеварку на стол и обнял ее за талию…
Когда Валентина уехала в институт с его рукописью, он радостно почувствовал, что ему все подвластно в этом мире. То, что еще вчера казалось недостижимой вершиной, сегодня находилось у его ног. Мог ли он мечтать, мальчишка из небольшого подмосковного городка, что спустя всего каких-нибудь двадцать лет станет выдающимся ученым? Валентина тоже была довольна. Как и весь институт, она не сомневалась, что через год-два в кабинете ее шефа вместо одряхлевшего монумента советской науки поселится этот моложавый энергичный человек. И ей вовсе не хотелось уходить со своего столь значительного места и превращаться в рядовую институтскую кумушку, бегающую из лаборатории в лабораторию со всякого рода сплетнями...
Уже к концу января диссертация Маркелова была готова. Одновременно лучшая сотрудница редакционно-издательского отдела Роза Наумовна Хазанова сформировала ее текст в виде монографии, выбросив все эти «цели и задачи диссертации», «основные выводы по первой главе...», «научную новизну», «практическую ценность».
Машинописный текст монографии ушел в редакцию издательства «Наука» в начале марта, и его сразу начали набирать. Рецензентом выступил сам академик Апарин-Властовский.

ТИПОВАЯ КОМБИНАЦИЯ
Диссертационный совет, недавно утвержденный ВАКом, в целом был вполне управляем. Лишь четыре доктора — Фильштинский, Данилов, Воронов и Лурье всячески стремились продемонстрировать свою независимость. И часто бросали черные шары. И уж обязательно задавали соискателю бездну весьма неприятных вопросов. Чтобы нейтрализовать их, Маркелов решил пригласить всех к себе в гости. Он попросил Сергея проявить все свое кулинарное мастерство, даже выдал ему для этого деньги. Сергей загорелся:
— Дядя Вадим! У моей бабушки в той квартире была книжка «О вкусной и полезной пище». Там много интересных рецептов. Можно, я съезжу туда, возьму ее?
Вадим Викторович поморщился. Ему не хотелось, чтобы этот малец увидел, как он свалил весь книжный хлам в кладовку. Но самому было в тот день некогда, и он дал ключ, но предупредил, чтобы кроме книг в кладовке больше ничего не трогал. Обрадованный Сергей на крыльях полетел туда, где провел все детство с родными ему людьми. Свою квартиру он не узнал. Нет, там почти ничего не изменилось — та же мебель, так же расставлена. Только книжные полки были пустые, заняты только две из них, что возле письменного стола. Но главное — из квартиры пропал уют, неуловимый дух тепла, любви. Сергей полез в кладовку. Книжки свалены кое-как. Достоевский, Драйзер, Шоу, Есенин — как свалка старой макулатуры. Он не сдержался, слезы сами полились из глаз. Стал рыться в этой свалке, заодно пытаясь хоть как-то уложить книги в стопки. Ну вот наконец нашлась эта уже поблекшая книжка. Бабушка говорила, что когда-то, в конце сороковых годов, она в блестящем переплете, с предисловием самого Анастаса Микояна раскупалась всеми московскими книголюбами. Сергей взял ее и, с грустью глянув в последний раз на комнату, направился было к двери. Внезапно какая-то сила потянула его к письменному столу. На нем он увидел толстую коричневую тетрадь и вспомнил, как мама, забравшись с ногами на кровать и опершись на подушку, что-то писала и писала в этой тетради. Оглядываясь, словно кто-то может заметить, он открыл ее. «Размышлизмы Нади О.»... Если бы было написано «Надежды...», у него хватило бы сил не трогать тетрадь. Но это детское «Нади» было сильнее разума и сильнее страха. Так маму звала бабушка, которую он любил не меньше. И Сергей схватил эту тетрадь вместе с книгой Елизаветы Васильевны, засунул за пазуху. На улице купил газету и аккуратно упаковал тетрадь. Затем заехал к своему лучшему другу по классу Юре Боярскому, вызвал его в коридор и спросил:
— Юра, ты умеешь хранить тайну?
Какой мальчишка не ответит, что, конечно, умеет! Так тетрадь Надежды Осокиной оказалась на чердаке дачи семейства Боярских. Об этом знали только они двое и хранили до тех пор, пока Сергей, став кандидатом геолого-минералогических наук, не забрал ее у Юры и не привез к себе в новую квартиру.
Прием гостей прошел отлично. К великолепным салатам и заливным — произведениям Сережиного кулинарного искусства — добавились отборные коньяки и вина, красная и черная икра. Профессора и члены-корреспонденты Академии наук СССР ясно отдавали себе отчет в том, что Вадим Маркелов устроил все это с явно выраженными корыстными целями — чтобы задобрить их перед своей защитой. Но они понимали и другое — Маркелов все равно пройдет. Их четырех голосов не хватит, чтобы заблокировать его, а все другие члены совета достаточно покладисты и проголосуют так, как нужно академику Апарину-Властовскому. Да и диссертация Маркелова была вполне кондиционной. Тем более что за его спиной открытие богатейшего алмазного месторождения. У него было только два слабых места — сомнительная с точки зрения настоящей науки кандидатская диссертация и весьма странная гипотеза о биотектоническом происхождении алмазов. Это давало повод, чтобы устроить бузу на защите. А Маркелов хотел, чтобы она прошла без сучка и задоринки. Этим же профессорам было совсем не безразлично то, что весьма перспективный докторант хочет завязать с ними неформальные отношения. Это не столько льстило их самолюбию, сколько создавало перспективу дальнейшего упрочения позиций в более молодых научных кругах.
Когда, встав из-за обильного стола, Фильштинский подошел к книжной полке, то увидел недавно вышедшую книгу чемпиона мира по шахматам Анатолия Карпова.
— Вы что, играете в шахматы, Вадим Викторович? Я б с удовольствием с вами сразился.
— К сожалению, я весьма слабый игрок. Все никак времени не хватает... Хотя и очень люблю эту игру. У меня Сережа увлекается. Сережа! — позвал Вадим Викторович мальчика с кухни. Время подавать кофе и чай, по мнению Маркелова, еще не наступило — пусть пока гости полакомятся фруктами.
— Вот, Сережа, профессор Фильштинский хочет сразиться с тобой в шахматы. Так ты уж не опозорь меня.
Сергей принес из своей комнаты шахматы, которые достались ему от дедушки. Когда-то, еще в первом классе, он увлекался ими и даже посещал шахматный кружок. Но, получив третий разряд и обыграв всех кружковцев, не говоря об одноклассниках, бросил туда ходить, увлекшись авиамоделизмом. Тем не менее он ежегодно выступал за школу либо на первой, либо на второй доске. Перспектива сыграть со знаменитым профессором была и страшноватой, и заманчивой.
— Ну, молодой человек, вам я по молодости даю фору — играйте белыми.
Сергей терпеть не мог, чтобы, еще не начиная игры, его записывали в слабаки. Поэтому он вежливо отказался от любезности, взял две пешки и, перемешав за спиной, протянул руки партнеру. У Фильштинского оказались белые.
— Ну что ж, вы сами выбрали, — и тот подвинул королевскую пешку на одно поле вперед: е2-е3. Это был коронный ход профессора. Отдавая вроде бы противнику центр, он эффектным разменом пешек блестяще устанавливал коня g1 в центре на d4, откуда мог угрожать как королевскому, так и ферзевому флангу противника. Сергей решил играть просто, по стандарту: е7-е5. Белые тут же напали на эту пешку Kf3, и черным пришлось ее защищать Кс6. Вот теперь последовал привычный выпад Фильштинского — d2-d4. Сергею можно было бы пойти на е4 и сформировать спертую позицию центральных пешек. Это давало ему позиционное преимущество, но игра после этого принимала скучный маневренный характер, а Сергею больше нравилась открытая комбинационная борьба. Поэтому он, не задумываясь, взял ферзевую пешку е5:d4. Фильштинский мысленно потер руки — все пока идет по плану! — К:d4. Сергей мог бы сразу разменять коней, но он решил устроить ловушку — жертвой ладьи провести типовую атаку на короля: d7-d5. Профессор удивился — неужели мальчик не видит, что он сейчас разгромит весь его ферзевой фланг да еще вдобавок выиграет ладью? Он связал коня белым слоном Сb5. Сергей приступил к конструированию типовой комбинации. Он, конечно, рисковал: вдруг соперник ее знает и не станет рокироваться? Но тогда он все равно сможет отыграть ладью и запереть короля белых в центре. И пошел Cd6.
Наблюдавшие за партией другие члены застолья заволновались: мальчик проигрывал ладью и, судя по всему, партию.
Конь в центре сыграл свою великолепную роль и может погибнуть — К:c6. Сергею ничего не оставалось, как съесть его пешкой bc. Ну, наконец-то! Элементарная вилка — С:c6+, и следующим ходом летит ладья. Сергей закрылся белым слоном Cd7. Белые съели ладью С:a8. Однако Сергей не стал есть ферзем слона, а пошел конем на f5. Фильштинский было удивился: так он что, мне хочет целую ладью подарить? Но потом заметил, что слона не так просто вытащить. Тем не менее передвинул его на b7. Сергей сделал рокировку 0-0. Профессор ответил тем же — 0-0. Собственно, ради этой позиции и старался Сергей. Теперь можно начинать разгром белых. С:h2.
Гости, между тем, стали Сергея открыто жалеть:
— Сережа, так это же явный зевок. Слон-то не защищен. Король его просто съест.
У Вадима Викторовича побелели зрачки: этот осокинский недоумок может провалить всю операцию. Неужели не мог отказаться? Сергей почувствовал этот тяжелый взгляд. Но первый раз в жизни не испугался. Неужели Маркелов болеет за него? Это почему-то доставило ему радость.
— Вы, действительно, юноша, зевнули. Я готов вернуть вам ход. А то еще не начали играть, а у вас полный разгром, — великодушно предложил профессор.
Сергей оказался в дурацком положении. Принять предложение он не мог — тогда он и впрямь продует, но отказаться тоже было невежливо. Да и раскрывать свой замысел он не хотел.
— А нам в шахматном кружке, который я посещал в первом классе, тренер запретил строго-настрого возвращать ходы, — скромно ответил он.
— Ну, вообще-то он абсолютно правильно вас учил. Мое дело предложить, — ответил Фильштинский и съел слона — Кр:h2. Сергей тут же объявил шах конем — Kg4+.
— Надо было сначала ставить сюда коня, а уж затем есть пешку. Тогда бы не пропал слон, — посочувствовал кто-то из присутствующих незадачливому игроку.
— Ну, это мы предвидели, молодой человек, — сказал Фильштинский и убрал короля восвояси — Крg1. Его настроение было великолепным. Эта примитивная контратака захлебнулась, и теперь он снова сможет начать громить черных. Если, конечно, у молодого человека не хватит ума вообще прекратить сопротивление и сдаться.
И тут прорвало Маркелова. Стараясь быть предельно мягким, он с тихим бешенством сказал:
— Не надо было садиться, Сережа. Неужели не понимаешь, что это не твои малолетние приятели, а взрослый человек. Причем весьма заслуженный.
Но Сергей уже никого и ничего не слушал. Его затея реализовалась, и теперь оставалось только технически ее выполнить. И он пошел — Фh4.
Этот неожиданно выскочивший из засады ферзь заставил всех насторожиться. Следующим ходом черные ставили белым мат. Фильштинский задумался. Его благодушное настроение как ветром сдуло.
— А малец не промах, — опять прокомментировал кто-то из присутствующих, — пока мы его хоронили, он вот что придумал.
Сергей, конечно, мог бы сказать этому почтенному человеку, что типовую комбинацию придумал не он — ее показывают начинающим на первом же году обучения в шахматном кружке.
У профессора был единственный ход — отодвинуть ладью на одну клетку влево: Лe1. Сергей для начала съел пешку на f3 — Фf3+. Белым ничего не оставалось, как увести короля на h1 — Крh1. Ферзь черных вернулся на прежнюю клетку — Фh4+. Король опять спрятался за пешку g2. Но минуты этой пешки были сочтены: Фh2+. Король белых начал свой тернистый путь на Голгофу: Крf1, Фh1+, Крe2, Ф:g2+ и Крd3. Теперь черный конь делал вилку и выигрывал ферзя. А король белых оказывался в центре доски в матовой сети. И хотя до окончательной победы оставалось много ходов, разгром профессора был неминуем. И он решил не тянуть резину, а предложить юному партнеру контровую партию.
Вадим Викторович воспринял победу Сергея со сложным чувством. С одной стороны, именно это позорное поражение его главного предполагаемого оппонента на защите и было тем завершающим штрихом, который превратил картину сегодняшнего мероприятия в изысканное произведение искусства. Но это повторявшееся раз от раза доказательство превосходства осокинских генов над ним самим не могло не вызвать в нем негативных эмоций. Не зависти — нет! Кому тут завидовать и чему? В конце концов, что такое шахматы? Пустое времяпрепровождение! Но почему у этого Осокина-младшего все получается, за что бы он ни взялся! Какая злая ирония судьбы: главный объект его тайной зависти и ненависти уничтожен, а все-таки даже посмертно продолжает его мучить и унижать!
Вторую партию Сергей тоже выиграл. Правда, на сей раз профессор играл очень осторожно и все спешил разменять фигуры. На победу он уже не рассчитывал, но чтобы не выглядеть в очень-то дурацком свете перед коллегами, хотел свести хотя бы к ничьей. Однако Сергей не дал ему такой возможности. Он либо уклонялся от размена, либо шел на него хоть с небольшим, но выигрышем материала. В результате партия спокойно перешла в эндшпиль, где у белых (а ими теперь играл Сережа) были три пешки на королевском фланге и ладья против одной пешки на том же фланге и ладьи черных. Фильштинскому очень не хотелось сдаваться, и он все тянул, тянул, пока у белых на линии f не осталась одна пешка и стоящий перед ней король против одинокого короля черных. Когда пешка оказалась на седьмой горизонтали, он сдался и стал собираться домой.
— А как же кофе? — спросил Сережа. Ему не хотелось отпускать этих симпатичных гостей, не угостив своим фирменным напитком.
— Ну, против кофе я не устою, — оживился Фильштинский. Потом, уходя, уже возле подъезда, куда вышел проводить дорогих гостей Маркелов, сказал ему:
— Толкового хлопца воспитали вы, Вадим Викторович, толкового. Только знаете что! Он ведь у вас уже вырос из своего костюма. Вон брюки у него только до щиколоток дотягивают. Я это уже проходил со своим долговязым: едва успевал менять ему костюмы...
Защита докторской диссертации Маркелова прошла удачно. Главным ее украшением был не сам диссертант, хотя выглядел он великолепно, и не величественно блиставший председатель совета академик Апарин-Властовский, а профессор Фильштинский.
— Вы все знаете, — начал он, — что я с большим подозрением отношусь к ученым, пришедшим в науку из рядов комсомольских и партийных функционеров. Но Вадим Викторович — счастливое исключение. А может быть, просто опровержение моих взглядов. Теория, предложенная нашим диссертантом, безусловно, спорна. Но удивительно логично само доказательство в пользу того, что алмазы появились не в недрах мантии, а возникли в процессе формирования кимберлитов. Это доказательство приведено в третьей главе диссертации. Вадим Викторович почему-то не вынес его на плакаты, и все обсуждение свелось здесь лишь к аспектам строения диадемского месторождения. Хотя мне кажется, что сама основа термодинамической теории формирования алмазов с расчетом РТ-параметров кимберлитовых ретрослоев является изюминкой работы. Я таких расчетов применительно к структуре кимберлитов не встречал. И проделаны они с удивительной тщательностью, с использованием лабораторной оценки и констант реакции компонентов магмы, включая энтальпию, свободных энергий Гиббса и Гельмгольца и их термодинамической активности в твердом и жидком растворах.
В заключение я хотел бы обратить внимание членов совета и на такое обстоятельство, хотя оно вроде бы не имеет отношения к науке. Но это как посмотреть. Вадим Викторович усыновил мальчика одного из погибших членов экспедиции. И я должен здесь со всей ответственностью заявить — он воспитывает, а если хотите знать, уже воспитал отличного парня. Таким образом наша наука получает не только талантливого ученого, но и настоящего гражданина. Я с удовольствием буду голосовать за него.
Вадим Викторович мог бы сказать Фильштинскому, что не вынес на плакаты третью главу потому, что так и не сумел толком разобраться в расчетах Надежды Осокиной. Он вообще был не силен в физике, особенно в термодинамике. И ему не хотелось плавать в дискуссии, которая явно могла сосредоточиться на этих заумных доказательствах...
Спустя несколько недель после защиты, уже в конце лета, Маркелов вспомнил о тетради Осокиной, которую нужно было ликвидировать. Он заехал в бывшую ее квартиру, где не был уже месяца два. Но тетради не нашел. Он долго вспоминал: где ее оставил? Вроде бы на письменном столе... Особой аккуратностью он никогда не отличался, а тут вообще все было в такой лихорадке. «Может, я ее уже ликвидировал, только забыл? — подумал он, и вдруг его осенило, что сюда незадолго до защиты заезжал Сергей. — Неужто он утащил? Не может быть, он бы себя обязательно выдал».
Но на всякий случай спросил:
— Сергей, ты когда заезжал на старую квартиру за поваренной книжкой, часом больше ничего не прихватил?
Сергей покраснел. Это насторожило Вадима Викторовича:
— Вы... Вы... Вы... — стал заикаться в ответ Сережа. — Вы подумали про меня, что я что-то украл? — наконец выдавил он из себя.
«Ах вот оно что, — немного успокоился Вадим Викторович, — опять я оскорбил эту непорочную невинность. Как мне надоел этот ублюдок».
А Сергей пулей вылетел из квартиры. Ему надо было пройтись, чтобы собраться с мыслями. Он вообще-то ожидал, что дядя Вадим спросит про эту тетрадь — недаром же она лежала сверху на письменном столе. Но он решил твердо ее ни за что не отдавать и не признаваться. Он почему-то почувствовал, что в этой тетради таится какая-то непонятная тайна.
Но скрыть то, что он сделал, было для него тоже трудно. Воспитанный мамой, дедушкой и бабушкой в безукоризненной честности, он понимал, что его поступок сродни воровству. Однако мысль все время возвращала его к одному и тому же: разве это называется украсть — ведь тетрадь принадлежит его маме? И твердо укрепив себя в решении ни в чем не признаваться, он вернулся в дом.
Пока он гулял, Вадим Викторович тоже привел свои мысли в порядок. «Ну и что! Предположим даже: он украл тетрадь. Но ведь это произошло до того, как у меня побывали Фильштинский и компания. Если бы хотел воспользоваться этой тетрадью, то самый удобный случай — показать им ее до защиты. Но ведь он этого не сделал. Значит, либо он не понимает ее смысла, либо я его вообще зря подозреваю. Ну а если он не понимает, что в ней, то зачем она ему? Просто как память? Он же сентиментальный. Или он, как тогда в партии с Фильштинским, приберег пакость на потом? В таком случае он опоздал. Пусть только попробует хоть завтра, хоть через год или через десять лет с ней возникнуть. Я его раздавлю как козявку».
Но на всякий случай Маркелов зашел в комнату Сергея и все там перерыл. Навести порядок не успел, когда услышал, что вернулся Сергей. Оправдываться перед ним за обыск не собирался, сразу направив на него свои побелевшие от злобы зрачки:
— Если ты еще хоть раз, сопляк, посмеешь устраивать мне подобного рода истерику, я вышвырну тебя ко всем чертям. Подыхай где хочешь, как бездомная собака.
Сергей с внутренним облегчением почувствовал, что допрос закончен.

НА ВЕРШИНЕ ОЛИМПА
ВАК утвердил Маркелова в ученой степени доктора в рекордные для того времени сроки — через три месяца. А еще через полгода академик Апарин-Властовский подал в отставку по возрасту и состоянию здоровья.
Придя к руководству институтом, Маркелов энергично занялся кадровой чисткой. В первую очередь отправил на пенсию всех престарелых заведующих отделами, лабораториями и секторами. Невзирая на их научные регалии. А точнее говоря, именно из-за них. Ему не нужны были подчиненные, которые могли хоть в чем-то возразить ему. Только полная покорность. На их место посадил молодых честолюбивых карьеристов, которые были лишены каких-либо принципов. Он присмотрел таких, еще будучи секретарем парткома. Тогда они держались в тени научных дел, зато весьма ретиво выдвигались во всякого рода комс-, парт-, профбюро и другие общественные органы.
Валентину он решил оставить. Ее покладистость он уже проверил, а тот внешний лоск, который она придавала его кабинету, очень устраивал нового директора. Правда, теперь она из архангела, который отворял входящим врата в царство небесное, должна была превратиться в цербера, охранявшего преисподнюю.
Уже на третий день Вадим Викторович вручил ей подробный список лиц, которых она могла допускать к нему в кабинет и связывать по телефону. От остальных она обязана была его оградить. Как? Это ее дело. Умно, дипломатично...
С некоторым удивлением Валентина не нашла в списке фамилии академика Апарина-Властовского. Хотела было зайти к Вадиму Викторовичу — может быть, он забыл? Но, подумав, поняла: ничего он не забыл, просто выбросил его из института, как использованную мебель.
Маркелов вызвал начальника отдела кадров. Отставной майор спецслужб Руслан Гимаевич Насибуллин уже почувствовал тяжелую руку нового руководства. Он едва успевал подписывать документы по смене заведующих подразделениями института и даже заместителей директора. «Неужто настала и моя очередь?» — с испугом думал он, поднимаясь на второй этаж в приемную.
— Что-то у тебя полный беспорядок с кадрами, Руслан Гимаевич, — начал директор.
Насибуллин похолодел: такое начало не предвещало ничего хорошего.
— Прямо какой-то вертеп. Что, например, в редакционно-издательском отделе делает эта, как ее, Роза Наумовна? Она что, лучше всех знает русский язык? Или вы хотите, чтобы вся Россия стала говорить так, как в Одессе?
— Хазанову приняли на работу пятнадцать лет назад по прямому указанию Станислава Александровича. Я его предупреждал о нежелательности такого шага...
— Ну, о чем вы там говорили с академиком Апариным, никому неизвестно. А ответственность за кадры института ты несешь. Так что я даю тебе две недели, чтобы навести порядок.
— Но у нас нет законных оснований для увольнения Хазановой. И других... таких же.
В кабинете воцарилась гробовая тишина. Директор медленно воткнул тяжелый взгляд своих побелевших зрачков в отставного майора.
— А я что, разве сказал, чтобы ты нарушал закон? — медленно, чеканя каждое слово, изрек Маркелов. — Я прошу навести порядок. А если ты не можешь его наводить, не нарушая закон, то зачем ты такой нужен? Либо ты до конца месяца наводишь порядок, либо… И предупреждаю: если хоть одна тварь подаст на институт в суд, отвечать будешь сам.
Весьма быстро новый директор справился и с самоуправством в публикациях. Сначала он запретил подписывать экспертные заключения на статьи кому бы то ни было в обход себя. Ну а дальше ретивые начальники подразделений быстро догадались, что, не вставив директора в соавторы, причем на первом месте в списке, они ни одну публикацию в свет не выпустят. То же самое было и с научным руководством аспирантами. У всех оказался один научный руководитель — доктор геолого-минералогических наук, а очень скоро академик, Маркелов.
На смену патриархальной, добродушно-сонной полутворческой атмосфере старейшего в стране научного учреждения пришли авторитарность, страх и откровенный подхалимаж.

СИБИРСКИЕ РОБИНЗОНЫ
Натэлла, оставшись одна, время зря не теряла. Чтобы отвлечься от переживаний, как там Сергей в Новосибирске, она начала анализировать причины пробуксовки их поисков.
Они довольно быстро нашли то место, где Сергею приснился его «вещий» сон. Более того — воспроизвели его на дисплее. Благодаря ему установили код матери Сергея и смогли записать, о чем думала Надежда Осокина, вернувшись из очередного маршрута, где на дне родников таежной речушки она собрала горсть алмазов общим весом более двух тысяч карат. Теперь уж и Сергей, и Натэлла точно знали, что Надежда Осокина нашла месторождение годом раньше. Узнали, что где-то здесь, вблизи этого места, был разбит палаточный лагерь. Но где точно? Ведь именно там погибла она и ее товарищи.
Выявился такой недостаток их прибора: он хорошо записывал все, что происходило с человеком в данном месте, но куда он затем уходил — найти было невозможно. И еще. Им нужен был код магнитосферных волн Маркелова. Эти волны, конечно, тоже были где-то здесь. Но они смешались с волнами остальных участников экспедиции, и отделить их не удавалось. Вот если бы он где-нибудь уединился с Надеждой и беседовал только с ней вдвоем!
Рассуждая подобным образом, Натэлла пришла к весьма интересному выводу. Трагедия, унесшая жизни почти всех участников осокинской экспедиции, наверняка произошла не далее чем в пятидесяти километрах от их деревни. Не может быть, чтобы никто здесь об этом несчастье ничего не слышал. И она решила порасспросить жителей. А заодно мысленно посетовала на Сергея — почему он этого не сделал, еще будучи здесь в прошлый раз.
Первой, с кем она завязала контакт, была пожилая соседка, которая почти ежедневно сидела на скамейке возле своего дома и с любопытством поглядывала, как они обустраивали свой быт. Обычно Натэлла с ней вежливо здоровалась, но не более того.
Но на сей раз она подсела к ней:
— Мы с вами соседи, а я до сих пор не знаю, как вас зовут…
— Аграфена я, Аграфена Игнатьевна, дочка, — обрадовалась старуха. — А ты, я вижу, одна осталась. Опять твой мужик куда-то укатил. Только раньше-то он не надолго уезжал, а тут его, гляди, уж скоро два дни, как нету. Скучаешь без него, поди?
— По делам он уехал. Еще несколько дней его не будет.
— Я вот смотрела, как вы дом Серафимов обласкиваете. Видать, надолго к нам.
— Может, надолго, а может, и за месяц управимся. Здесь у мужа семнадцать лет назад мать погибла. А он даже не знает, где ее могилка. Вот мы и хотим найти в тайге. Вы, может, слыхали: здесь экспедиция геологов погибла. У них несчастный случай произошел.
— Как же, дочка, как же, конечно. Помню, тогда вертолет прилетал два раза. Нет, постой, сначала один раз. Когда привез их. А потом через полмесяца... А может, больше? Но уж меньше чем через месяц, точно. Снова прилетел. Да не раз, а два раза... А потом, еще через десять дён, снова комиссия прилетела. Очень важные люди. Человек пять в погонах, остальные в штатском. И к нам в деревню прилетали, все к Григорию, председателю нашему. От них мы и узнали, что все там погибли. Отравились, что ли... А чем здесь у нас в июне травиться-то? Это в августе-сентябре, когда грибы вырастут, если их не знать, можно отравиться, а в начале июня чем можно? Только если с собой привезли какую отраву. Ты Григория, дочка, поспрашай, он все знает.
Натэлла слушала разговорившуюся женщину затаив дыхание. Какие же они идиоты! Здесь у них под боком живут очевидцы тех событий, а они даже не сообразили с ними поговорить.
А Маркелов почему не отравился? Почему комиссия не заподозрила, что это, может, он отравил остальных? Ведь погибло восемь человек. По любым меркам представить такое несчастным случаем сложно. Сергей говорил, что и сам Маркелов едва выжил. Значит, он тоже отравился? Но почему-то не так сильно…
Натэлла твердо решила до приезда Сергея побывать на месте трагедии. Только бы кто-нибудь взялся ее туда отвезти, а то у мужиков сейчас как раз началась страдная пора — уборка урожая.
Аграфена захотела посмотреть, как они отремонтировали дом Серафима.
— Я гляжу, мужик у тебя справный. Работает как настоящий крестьянин. И на тебя ни разу не крикнул, не то, что наши охальники. Но работать тут тоже умеют. Порода у нас в Кедрах такая.
Особенно ей понравилось, что оставили в углу иконку.
— Вы что ж, тоже в бога верите?
— Мы, Аграфена Игнатьевна, в суд божий верим. Ради него и приехали сюда.
— Чтой-то я не пойму тебя, дочка. По писанию суд божий будет, когда наступит конец света. А сейчас-то с чего ему быть?
— Нет, суд божий должен быть всегда — и сейчас, и завтра, и все время. Нельзя, чтобы злодеи творили грязные дела и оставались безнаказанными.
— Эка, дочка, куда хватила! А знаешь ли, сколь зла людям эти, как ты их назвала… причинили? И кто их наказал за это? Вот хоть из какого горя произошла наша деревня?
И рассказала старая Аграфена, как ее сюда, еще девчонкой, привезли отец с матерью в тридцать первом году.
Натэлла слушала складный говорок и думала: почему она не Даниэль Дефо? История о том, как привезли сюда на барже двадцать семей — шестьдесят одну душу — и выгрузили посреди непроходимой тайги умирать, а они выжили, была интересней и драматичней, чем у Робинзона Крузо. И вся вина их заключалась в том, что они были более работящими, чем соседи, и пили меньше. Своими руками, своею сметкой наладили себе добротное хозяйство. За это «строители новой жизни» сослали их из-под Тамбова в сибирскую глухомань, а нажитое добро отобрали и отдали в колхоз.
И еще Натэлла подумала, кто сможет поведать о простом русском мужике Петре Разуваеве, которого привезли сюда одного, без семьи: погубили его красавицу жену и троих малолетних ребятишек. А он нашел в себе силы, этот измученный судьбой человек, вывел людей на эту землю и заставил работать, чтобы выжить. А после того, как спас их, сердце его было раздавлено немецким танком под руинами городка в Воронежской области в 1942 году. А его невенчанной вдове Александре прислали посмертно орден Красной Звезды.
Аграфена рассказала и о том, как велел он на первой избе, что поставили они здесь тогда, укрепить крест и сделать из нее храм божий. Попросил Ванюшку, что лучше всех рисовал, нарисовать углем на стенах лики Иисуса Христа и матери его. А потом, уже перед самой войной, приехал к ним районный начальник, приказал снять крест и прикрепить вместо него красный флаг, а церковь переименовать в избу-читальню. Однако наказывать никого не стал, может, сам в душе верил в бога. Петр решил иначе: сделать крест и флаг сменными. Когда приезжало начальство (а было это редко — может, раз в два-три года), снимали крест и вешали флаг, а как уезжало — снова ставили крест. И велел он односельчанам молиться в том храме не только о себе, не только о своем спасении, но и о прощении божьем тех злодеев, что жизнь им поломали.
— И ты, дочка, прости их, если они в твоей жизни есть.
«Ну нет уж, бабуля, не дождутся». Но Аграфене ответила:
— Бог, может, все-таки наказал их, только не вашими, а другими руками. А ваши руки и души оставил чистыми, чтобы не знали вы злодейства, а творили то, что и положено крестьянину, — растили хлеб. Так что не так важно, простили мы или нет, важно, что божий суд все равно состоится.
— Мудро говоришь, дочка, и душе моей нравятся твои слова. Но только думаю я, что все в руках божьих. Если он решил покарать, то покарает, а если хочет оставить кару до Страшного суда, то так и будет, как бы мы ни суетились.
— Ну, это я так, баба Аграфена, вообще... А на могиле матери Сергея нам все равно надо побывать. Вот если бы нас кто провел туда...
— Это ты, дочка, с председателем решай. Знаешь ведь, какая сейчас пора.
Натэлла потратила весь конец дня, чтобы разыскать Григория. Она оседлала свой внедорожник и гоняла по небольшим, но многочисленным таежным полянам, использованным колхозом «Красный рассвет» для своих угодий. И лишь когда стало смеркаться, увидела «уазик» председателя на одной из таежных дорог. Когда подъехала, Григорий страшно обрадовался:
— Как вы вовремя! У нас что-то пропало зажигание, и Петя вот уж полтора часа как пытается отремонтировать. Вы нас сейчас отбуксуйте в деревню, а наутро придется вашего мужа просить, чтобы помог.
Натэлла, приготовившаяся использовать все свое красноречие, чтобы убедить председателя показать ей место гибели экспедиции, никак не ожидала такого оборота событий. Они подцепили один «уазик» к другому и потащили искалеченного собрата по таежным ухабам в деревню.
— Только Сергей завтра починить не сможет, — вздохнула Натэлла, когда председатель уселся рядом с нею. — Его нет в деревне, а вернется только в конце недели.
Голос Натэллы дрогнул — она вспомнила, какой смертельной опасности подвергает себя Сергей, отправившись в Новосибирск. И снова стала ругать себя за то, что не хватило у нее твердости духа запретить ему эту поездку, что не полетела с ним сама.
— Тогда придется реквизировать на время вашу машину. Мне сейчас на месте сидеть никак нельзя — все дела в поле.
Натэлла поняла, что ни по каким законам — ни по-человеческим, ни по-божьим — она противостоять этому грабежу не сможет. И усмехнулась:
— Ладно, только вместе со мной в качестве шофера.
— Так-то еще лучше, — усмехнулся в ответ Григорий. — Я смотрю, машину вы водите даже побойчее мужа, не говоря уж о моем Петре. Только не обессудьте, ушей ваших не пожалею, когда буду со своими мужиками беседовать.
— Но потом, когда отъедем, обязательно передо мной будете извиняться.
Григорий расхохотался:
— И где Сергей отыскал такую... — он долго не мог подобрать нужного слова; так и не найдя его, сказал: — ...красавицу.
Натэлла улыбнулась. Ей всегда нравилось, когда вслух говорили о ее красоте, но понимала, что в данном случае старый профессор Джон употребил бы совсем другое слово.
— Но, Григорий... Я ведь так и не узнала вашего отчества, придется вам со мной расплатиться.
И, не давая председателю времени на встречный вопрос, продолжила:
— В ваших краях семнадцать лет назад погибла геологическая экспедиция. Мне сегодня соседка Аграфена Игнатьевна сказала, что вы ездили на место трагедии вместе с комиссией. Я хотела бы вас просить рассказать все, что об этом помните, и показать точное место, где это произошло. Дело в том, что во главе экспедиции была мать Сергея; мы, собственно, и приехали сюда, чтобы побывать на этом месте. И узнать, как все произошло. Ведь тогда Сереже было всего двенадцать лет.
— А чего же Сергей мне об этом не говорил? Я бы ему давно все, что знаю, рассказал. Правда, мало что и знаю. Меня ведь с женой пригласили на место трагедии только как понятых, чтобы подписать протоколы осмотра.
— Но мы ведь точно не знаем, где это произошло. У нас лишь недавно появились основания считать, что это произошло недалеко от того места, где два года назад Сергей с товарищами проводил сейсморазведку.
Сломанный «уазик» оставили под открытым небом возле гаража, благо погода стояла сухая и теплая. Григорий поручил шоферу к завтрашнему утру отремонтировать машину, а Натэллу позвал к себе домой ужинать.
Его жена, Галина Петровна, учительствовала в школе, где одновременно была и директором, и завучем, и завхозом. Двадцать пять лет назад чета Чернышовых после окончания Григорием сельскохозяйственного института попала по распределению в эту деревню. Галя окончила педагогическое училище. Оба были родом из сибирских деревень, и поездка в эту глухомань их не очень-то пугала. К тому же думалось — ненадолго, но здоровая трудовая атмосфера Кедров их поразила и привязала. Такой чистоплотной и трезвой деревни им не приходилось видеть ни у себя на родине, ни там, куда они выезжали на практику или на обязательные для всех студентов сельхозработы.
Через два года молодого агронома колхозники избрали председателем. И прежний председатель — Александра Егоровна Лисичкина, которой, уезжая на фронт, оставил свой пост Петр Разуваев, с облегчением сказала:
— Ну вот, теперь на том свете смогу доложить Петруше, что не только выполнила его волю, но и передала колхоз в дельные руки.
Галине пришлось учить сельских ребятишек всему — и грамоте, и арифметике, и истории, и географии, и ботанике с зоологией. Делала она это и на сносях, и с младенцами на руках. А родилось у них с Григорием четверо — и все пацаны, такие же крепкие и плечистые, как отец.
Когда Григорий вошел в дом с Натэллой, Галина ей радостно заулыбалась:
— Ну, наконец-то зашла к нам! А то я все ругаю Гришу — чего он таких умных и работящих в гости не пригласит. А он все стеснялся.
— Да и вы нас простите, что вели себя нелюдимо. Мы ведь торопились до зимы привести в порядок жилье. Да и в городе у нас кое-какие дела остались. — Натэлла лишь обобщенно назвала все, что относилось к их основной жизни, но Чернышовы ее поняли.
— Мы по телевизору видели передачу, где говорилось, что за вами какая-то мафия гонялась. Страсть какая! Но вы молодцы, что сюда приехали: здесь до вас никакие бандиты не доберутся.
Так непринужденно и свободно Натэлла сошлась с семьей Чернышовых, терпеливо дожидаясь, когда дойдет наконец очередь до событий семнадцатилетней давности.
— Ты знаешь, Галь, оказывается, ту экспедицию, которая погибла здесь, возглавляла Сережина мать, — наконец-то сказал Григорий. На столе дымилась молодая картошка, зеленели перышки лука и ровненькие огурчики, ярким цветом алели помидоры. С удовольствием поглощая все это богатство, Натэлла слушала их обоих.
— Началось-то все в июне вроде бы семьдесят четвертого года, — оправившись от удивления, стала вспоминать Галина Петровна. Судя по всему, рассказчица она была лучше Григория. Он это признавал и сразу передал ей роль ведущей.
— К нам до этого вертолеты прилетали всего пару раз — привозили районное начальство. А здесь вдруг пролетел вертолет низко-низко, почти касаясь деревьев. Мы всей деревней выскочили смотреть — думали, к нам. А он — мимо. Через час полетел в обратную сторону. Мальчишки во главе с нашим Степой — сразу в тайгу, в том направлении, куда летал вертолет, и наткнулись на лагерь геологов. Их было человек восемь — мужчины и одна женщина. Она-то всем и командовала. Геологи посадили их с собой ужинать у костра. В темень не отпустили, оставили ночевать.
— А что искали эти геологи?
— Не помню... Не скажу. А через год снова прилетел вертолет, и мы уже не удивились. Ребята наши хотели снова пойти к геологам, но мы, родители, забеспокоились и не пустили их. А недели через две — опять вертолет. И очень быстро — назад. А потом прилетел еще один, покрупнее, с медицинским крестом на фюзеляже. И тоже довольно быстро вернулся. После Грише позвонили из района и сообщили, что с экспедицией несчастье, и просили проследить, чтобы туда никто из деревни не ходил. Должна, мол, приехать из Москвы комиссия, и нежелательно, чтобы там что-то нарушили. Ну и, действительно, через несколько дней опять вертолет — видно, с этой самой комиссией. А нам опять позвонили из района и попросили, чтобы Григорий с кем-нибудь из деревни поучаствовал в качестве понятых. Он спросил — а можно с женой? Сказали — можно. Вертолет прилетел, чтобы нас забрать. Пока летели, я все никак от страха опомниться не могла. И больше всего думала о том, как назад полечу...
Натэлла про себя похвалила Галину Петровну за то, что та говорила четко, не отвлекаясь на обычные бабьи ахи да охи.
— Они нам все показали, — продолжала она, — где что лежит, откуда взяли пробы и всякое такое. Мы только не видели умерших или больных — их уже до нас вывезли. Они предложили нам просто поверить. А Гриша мой им сказал: «Давайте так и запишем в протоколе — по словам членов комиссии». Они согласились. А потом все собрали, положили в вертолет, сами сели, нас посадили и полетели. В деревне нас высадили. А вот что дальше было, не знаем. И в газетах не было ничего…
Наутро Григорий разбудил Натэллу ни свет ни заря — его машина не готова, а ехать надо. И хотя колесили они весь день, все-таки выкроили время съездить на место трагедии. Находилось оно всего лишь в километре от Сережиного бивуака. Наверно, поэтому сигналы антенны Шмидта были с такими помехами, а они относили их на ее разлаженность после длительной перевозки.
Выйдя из машины на краю вырубки и зайдя в лес, Натэлла замерла. Смутное чувство чего-то страшного охватило ее. И хотя вокруг раскинулся обычный таежный пейзаж, было что-то сатанинское в полутьме под кронами вековых кедров и елей, в завалах гниющих стволов умерших деревьев, в слоеных склонах оврага, по дну которого бежал ручей. Хотя совсем рядом было спилено много гектаров отличного хвойного леса, заготовители почему-то остановились метрах в ста от этой площадки.
— Ну, поехали, — поторопил минут через десять председатель, — мне еще надо на свиноферму…
Натэлла молча села за руль. «Что заставило Надежду Осокину выбрать именно это место для стоянки? Я бы ни за что здесь не стала разбивать лагерь». В очередной раз за последнее время она невольно сравнивала себя с покойной свекровью.
Григорий правильно оценил ее молчание.
— Чертов закоулок. Всегда стараюсь объехать его стороной.
Несмотря на обещание, он за весь день ни разу не ругнулся. Да и не нужно было. Работа на полях кипела. Только мужики посмеивались:
— Ну и шофера ты присмотрел себе, председатель! Вот Галке-то скажем...
Удивительно, но Натэлле эти полусальные шуточки нисколько не мешали. В основном ее мозг был занят разгадыванием тех шарад, которые преподносила ей в последние дни судьба.
Итак, похоже, что Надежда Осокина спустя максимум день после того, как открыла здесь месторождение алмазов, погибла со своей группой вследствие отравления. При этом смертельно отравились все, кроме одного. В Москве в качестве выжившего оказался один Маркелов. Почему? У Осокиной, судя по сну Сергея, в руках были алмазы. Где они? Почему их не обнаружила комиссия? И еще: как, кто и в какой момент вызвал вертолет? Три загадки. Нет, стоп! Эти вопросы не главные. Главное другое: откуда отравление? Если предположить, что это преступление задумал Маркелов, то как и чем он их отравил? Где взял яд? И как сделал, что его самого яд отравил, но не смертельно? И куда девал все документы экспедиции? Почему ни у кого не возникло мысли, что алмазы были открыты именно этой экспедицией, а не следующей — маркеловской?
«Скорей бы возвращался Сережа. Заодно освободил бы меня от общественной нагрузки — возить председателя».
Вечером Григорий вновь позвал Натэллу ужинать.
— Галка, имей в виду, — с порога заявил он жене, — после уборочной вся наша орава будет тебе доносить, что у меня появился, вернее появилась, новая…
Галина Петровна с достоинством улыбнулась:
— Ну, про тебя, бабника, я бы еще и поверила. А вот за водителя я спокойна: она своего Сергея ни на кого не променяет. И правильно сделает.
Натэлла поглядела на нее с благодарностью и не сдержала слез:
— Чего он так долго не возвращается?
Чернышовы наперебой бросились ее утешать:
— А зачем поехал-то он? Сховались здесь, так и не вылазили бы. Здесь можно всю жизнь прожить. Тайга, она ведь — целый мир. И никто нам здесь не указ. Ни Ельцин, ни Горбачев, ни Гайдар. Так, посмотрим на них в ящик — как в детскую книжку с картинками. Про ужасных чудовищ-инопланетян.
— Ему нужно было со следователем встретиться, — вытирая глаза, объяснила Натэлла. И хотелось ей рассказать им, что не только спрятаться от убийц приехали они сюда, но сдержалась: пока не время.
И в этот момент ее пронзила догадка. Маркелов, приехав в следующем году, наверняка побывал в этом чертовом закоулке. Скорее всего один. И если это так, то они смогут именно там найти и выпотрошить его душу. Ведь после того, как улетела комиссия, больше никого там не было. Вернее, почти не было.
Вкусный ужин, приготовленный Галей, окончательно привел нервную систему Натэллы в порядок. А хозяева, еще не привыкшие к резким изменениям ее настроения, старались говорить с ней ласково и осторожно.
Когда следующим вечером они вернулись в деревню и она увидела Сергея, сил сдерживать радость у нее не осталось, а он даже не мог ее обнять — руки были в машинном масле. Тот все узнал от Аграфены Игнатьевны и сразу бросился помогать Петру налаживать председательский «уазик».
Уже через день они выбрались наконец в тайгу.
Когда Сергей увидел место последнего пристанища своей мамы, у него комок подкатил к горлу. Он остановился посередине этой маленькой площадки, окруженной с трех сторон могучими стволами деревьев и валежником, а с четвертой — обрывом к ручью, и минут десять не мог прийти в себя. Что-то жуткое навалилось на его душу. Он вдруг почти явственно увидел побелевшие зрачки Маркелова, его лицо, разделенное орлиным носом прямо от лба на две отдельные половины. И маму, которая пытается спрятаться за его, Сережиной, спиной от этих яростных зрачков…
— Григорий назвал это место чертовым закоулком, — прервала его видения Натэлла.
Сергей сжал губы и пошел к машине доставать приборы. Из двух полусгнивших стволов он сделал какое-то подобие стола, на котором разместил антенну Шмидта, свой «модем», компьютер с клавиатурой. Притащил две раскладные табуретки и включил прибор. По предложению Натэллы сразу начал «отматывать» в обратном порядке время. 1991, 1990... На экране — ничего. Только изредка пробегали какие-то всплески. «Порою волк, сердитый волк рысцою пробегал...» — мелькнула в сознании Натэллы строчка из детской песенки.
Ага, вот и 1976 год... Экран сразу заполнился серовато-коричневым сиянием. Теперь нужно включить вербальную и видеопрограммы. И прежде чем вспыхнули картинки окружавших их кедров и возник весь этот «чертов закоулок», дисплей заполнился густой нецензурной бранью. Сергею стало не по себе. Ему и раньше становилось стыдно, когда при Нате кто-то рядом грязно ругался. А здесь других слов не было. Разве что: «где же...», «куда же...». Было ясно, что автор этого текста что-то искал. Сергей переключил компьютер на поиск кода. Совершенно ясно, что здесь был один человек. И почему-то оба они сразу решили, что это Маркелов. Прошло еще четверть часа, и код этого матерщинника был зафиксирован. Всё! Теперь можно опять поворачивать время вспять. Вот появилась ожидаемая пауза. Сергей хотел было пойти дальше, чтобы определить, сколько времени она длилась, но Натэлла упросила его просмотреть всю сцену. Ей не терпелось узнать, что искал тут этот человек. Сергею, более склонному к системному поиску, хотелось определить последовательность событий вплоть до того момента, когда Надежда с товарищами будет праздновать открытие алмазов. Он обернулся, чтобы сказать это, но, увидев ее умоляющие глаза, сдался.
— Нат, ну ты только не читай весь этот набор ругательств…
Впервые за время пребывания на этом страшном месте ей стало смешно. Но она только обняла его и удобно устроилась за его спиной.
«Я должен обязательно найти», — думал человек, которого они, не сговариваясь, окрестили Маркеловым. По экрану снова и снова пробегали нижние части стволов деревьев. Сергей остановил одну из картинок и оглянулся. Деревья стояли в том же порядке, что и тогда. Только меньше было валежника.

МАМИНЫ ГЛАЗА
Вдруг на экране появились палатки. Это предполагаемый Маркелов вспоминал, как они стояли. И через его мысли Сергей и Натэлла теперь читали минувшее... Вот он зашел в одну из палаток. И Сергей внезапно отшатнулся от экрана. На него из полутьмы палатки глядели остекленевшие глаза его мамы. Человек приблизился к ней, оттолкнул ногой и схватил лежавший рядом с подушкой планшет. Вытащил карту, затем целлофановый мешочек. Блеснули камешки. Конечно же, там алмазы. Вышел из палатки, сложил карту пополам и сунул в карман, а целлофановый мешочек куда-то понес.
Сергей остановил движение и встал. Его глаза были полны слез. Освободившись от объятий Наты, он быстро пошел к вырубке. Ему надо побыть одному. Наедине со своим горем. Эти стеклянные глаза теперь будут преследовать его всю жизнь. Натэлла не пошла за ним. Она тоже была потрясена. Только ее темперамент немедленно выкатил новое чувство — ненависть. Ненависть к этому жуткому человеку, который спокойно, ногой перевернул труп женщины и стал шарить в ее вещах. Она села на место Сергея, чтобы смотреть дальше. А дальше ничего не было. Опять пропали палатки, и снова вернулась эта площадка, окруженная вековыми деревьями. И появился текст... Та же нецензурщина. Отборный, злобный мат. И вдруг: «Куда же я их закопал, куда?» Снова палатки... Вот он заходит в одну из них. Слышен стон. Но он, не обращая внимания, достает саперную лопату, выходит. И вдруг — какое-то у него озарение:
— Б..., да ведь я решил закопать их подальше от этого места!
И на картинке — край оврага. Он идет вдоль него влево.
— Точно, влево, — подсказывает Маркелову память, — меня как раз в этот момент начало мутить. Надо копать у всех деревьев подряд вдоль оврага.
И он копает, все дальше отходя от места стоянки.
Сергей давно подошел и молча стоял сзади. Он уже не обращал внимания на отборный мат. Наоборот, чем ожесточеннее тот ругался, тем яснее становилось, что он ничего не нашел. И в конце концов со злобой бросил в овраг лопату, которую притащил с собой. И пошел по лесу, изредка вынимая компас, и через десять минут пропал. Шел он на север, то есть в направлении к нынешней Диадеме.
— Все! — Натэлла выключила компьютер. — Поехали домой, я страшно есть хочу.
Сергей молчал. После увиденного на него напало какое-то оцепенение. Натэлла даже испугалась и сама села за руль.
— Давай завтра возьмем еду с собой. А здесь разведем костер, — неожиданно заговорил Сережа.
— И съездим в город, купим бутылку коньяку, — откликнулась Натэлла.
— Не надо коньяку, Натуль... Я выдержу. Даже уходить больше не буду...
— Нет, ходи, Сереженька, ходи! Ходить надо. Даже бегать.
Она уже давно заметила — мужчины только внешне такие сильные. А внутри они нежнее женщины. Вон у нее папа первый погиб. И у Сережи тоже. И с дедами также получилось. А Сережа ей нужен живой. Живой и здоровый. И она, не отпуская руля, положила ему голову на плечо.
— Давай пересядем. Я поведу. Я уже оправился.
Натэлла не возражала. Так они и доехали до деревни — он за рулем, а она у него на плече. И оба, теперь уже более спокойно, начали продумывать все, что они сегодня узнали. Итак, какой-то человек, скорее всего Маркелов, спустя год посетил место гибели экспедиции Осокиной и искал ее алмазы, которые он спрятал во время гибели экспедиции. Этот человек явно был здоров в то время, когда все уже умерли или умирали. Их смертью он был совсем не озабочен. Ему понадобился планшет Осокиной с картой и алмазами. Когда он закапывал алмазы, его начало мутить. Судя по всему, уже по-настоящему, без симуляции, то есть он тоже отравился. Именно поэтому он забыл, где спрятал алмазы. А как же с картой? Ее-то он точно унес с собой, иначе как бы смог найти открытое Надеждой месторождение?
Натэлла подняла голову и посмотрела на Сергея: «Боже мой, видеть, как убивают твою маму и как этот подлец потом торжествует!..» Но лицо его было спокойно. Он действительно владел собой и дал себе зарок больше не распускаться. Пусть даже увидит все самое страшное. Тем страшнее будет его суд. Он снял правую руку с руля и притянул к себе жену:
— Все-таки бог есть. Если он подарил мне тебя.

ШКОЛА И ЖИЗНЬ
Вадим Маркелов еще в школе понял: все люди делятся на тех, кому все легко дается, и тех, над кем всю жизнь низко нависает потолок, который не дает им подняться выше других. Он принадлежит именно к этой второй категории. Те, верхние, легко решали задачи, легко запоминали все, что задают на дом, уже в классе. Они с необычайной легкостью проглатывали книги. У них все время рождались какие-то идеи. Им все давалось легко в школе. Им наверняка все будет даваться легко и в жизни. А такие, как он, должны часами тратить время, чтобы решить заданные на дом задачи, учить тексты из учебников. Даже не вдумываясь в их смысл. Лишь бы ответить на уроке и не получить проклятую тройку. Большинство таких, как он, быстро сдавались, соглашались со своим статусом не очень способных середнячков. А он не хотел. Да и мамаша не позволила бы. Она с малых лет приучала его к мысли, что в жизни надо царапаться за место под солнцем. И при этом все средства хороши. Есть только один человек, ради которого стоит жить и стараться, — это ты сам. И он воспитывал в себе волю к труду, изнуряющему, без отдыха и снисхождения, и к борьбе — жестокой, без жалости и сантиментов.
— Люди всегда должны верить, что ты защищаешь их интересы. Тогда они будут тебе помогать. И только тогда, когда ты своего добьешься, можешь избавиться от них. Как? Не важно. Важно, чтобы они тебе больше не мешали. Поэтому они не просто должны тебе верить, они обязательно должны тебя бояться, — это внушала ему мать.
Вторая ее заповедь гласила:
— Обязательно занимайся общественной работой. Но не каким-нибудь там физоргом или профоргом. Одни хлопоты и никакой пользы. Нужно делать карьеру в комсомоле. А когда станешь старше — в партии. Именно эта работа позволяет, даже не достигнув профессиональных высот, добиться высот административных. Чтобы занимать какие-то должности в комсомоле или в партии, вовсе не нужно делать что-то полезное. Главное — уметь критиковать. Внимательно глядя на тех, кто что-то делает. Они при этом обязательно совершают ошибки. Без промахов ни одно дело не делается. Вот ты их и подмечай. И критикуй, общественность тебя обязательно поддержит, потому что ошибки никому не нравятся. А те, кто организует все эти общественные мероприятия, будут тебя бояться.
Третья заповедь выглядела так:
— Обязательно окружай себя такими же, как ты. Всех этих умников либо убирай, либо задави так, чтобы они не осмеливались пикнуть. Помни — задавишь одного, будут бояться все. И не прощай выпадов в свой адрес. Каждый, кто осмелится сказать о тебе что-нибудь не так, должен быть наказан. Если хоть одного простишь — всё, заклюют.
Была и четвертая заповедь:
— Всегда скрывай свои мысли. Никто никогда не должен знать, о чем ты думаешь на самом деле. Пусть все считают тебя благородным, передовым, умным. Сам рук не марай, заставляй неправедно делать других. Да так, чтобы они не смели на тебя ссылаться. Вся ответственность должна лежать на них самих.
Надо сказать, что все эти зубы дракона падали на хорошо удобренную почву. Может быть, даже когда-нибудь он обязательно и сам бы дошел до этих истин. Потому что с юных лет был твердо уверен, что точно пробьет тот потолок, который прижимает его к низшей ступеньке, и взойдет на вершину.
Когда он учился в старших классах, ему попала в руки книжка «Граф Монте-Кристо», вся истрепанная, с ветхими страницами. Он прочел ее взахлеб за два дня. И понял — его жизнь будет повторением истории французского моряка Дантеса. Ведь вся его нынешняя жизнь — это убогое существование в мрачных стенах замка Ив. Так будет до тех пор, пока он тоже не откроет клад. Клад, благодаря которому станет богатым и властным. Тогда он начнет мстить. Тем, кто сейчас своим успехом унижает его. Придет время, и они, достигшие высот, попирающие или вообще не замечающие его, занятые только собой, о, как они будут им унижены!
Именно эта мечта привела его после окончания школы в Горный институт. Он прошел туда едва-едва, благодаря характеристике, выданной в школе. И главному пункту этой характеристики — что был в десятом классе заместителем секретаря школьного комитета комсомола.
В институте он не сразу выдвинулся в лидеры. Первокурсники голосовали за тех, кто сразу заявил о себе, как о личностях. Но на отчетно-выборном собрании второго курса он так едко и смело раскритиковал бывшее курсовое бюро, что его сразу выбрали в состав следующего. А к диплому он был уже секретарем комитета ВЛКСМ института. Члены комитета и весь комсомольский актив побаивались его жестких и требовательных слов. И безоговорочно выполняли все поручения.
Он был беспощаден к тем, кто позорил звание комсомольца плохой учебой, нарушением нравственных норм, общественной пассивностью. К тем, кто уклонялся от поездок на сельхозработы, от участия в субботниках, демонстрациях, спартакиадах. Впрочем, это не мешало ему списывать контрольные у Веньки Шенкмана или подсаживаться к нему на экзаменах, чтобы тот помог с ответами на вопросы билета. Вене даже льстило, что он его друг. Когда однажды признался Вадиму, что влюбился в однокурсницу Надю Осокину, Вадим взялся ему помочь. Надежда ему тоже нравилась, но влюбляться в нее он не собирался. Это была не его поля ягодка.

НАДЕЖДА ОСОКИНА
Где-то в самой глубине подсознания Вадим чувствовал, что Надя из тех, кто повинен в его «неполноценности». Ее раскованность, легкость, с которой она решала задачи, выполняла курсовые, помогала всем и при этом всегда была веселой заводилой, вызывали в нем жгучую зависть. В какой-то степени ему казалось, что, сводя ее с этим недотепистым отличником Веней, он мстит ей. И он однажды строго спросил ее, почему она так плохо относится к Вене — общему любимцу группы. Надежда покраснела. Она не готова была к этому разговору. Как раз потому, что именно Веня нравился ей больше всех на курсе. Она стала по-дурацки оправдываться. А еще через несколько дней отозвала Веню после занятий в сторону, чтобы узнать, чем она его обидела. В общем, как раз тогда, после выяснения отношений, они и пошли гулять по бульварному кольцу, рассказывая друг другу о прочитанных книжках, модных кинофильмах и еще бог знает о чем. И бродили, не замечая времени и не чувствуя ног, до утра...
Когда в конце пятого курса Вадим узнал, что брак Надежды и Вениамина не состоится, к тому же Надежда забеременела от него, злорадству его не было предела. Граф Монте-Кристо начал действовать, даже не открыв еще клада.
Сначала у него возникло желание добить Осокину, исключив ее из комсомола за аморальщину. Но потом он подумал, что, испугавшись, она все-таки выйдет замуж за этого маменькиного сыночка Шенкмана. А в том, что инициатором их разрыва была именно она, а не Веничка, он не сомневался. Поэтому, когда члены курсового бюро стали сопротивляться его нажиму, он особо не настаивал. Дело кончилось тем, что они вызвали Надю на закрытое заседание бюро и объявили ей устный выговор. Но и этого было достаточно, чтобы Надежда вылетела оттуда со слезами на глазах.
На распределении это обсуждение никак не сказалось. Ее как лучшую студентку курса направили в ИПЗАН (Институт проблем Земли АН СССР). Шенкман, хоть и шел вторым, но был распределен в одну из геологоразведочных организаций Московской области, находившуюся, правда, в Химках. А в ИПЗАН попал еще и Маркелов. Но уже как номенклатура ЦК ВЛКСМ.
Надежда начала работать в отделе континентальных плит, возглавляемом профессором Венниковым Валерианом Модестовичем. Несмотря на звучное имя, профессор оказался невзрачным старикашкой со слуховым аппаратом в ухе, который к тому же все время выпадал.
— Ну что, будем работать или будем рожать? — вместо «здравствуйте» обратился к Надежде профессор при первой встрече. Надежда покраснела. Она была уверена в том, что звание «профессор» свидетельствует не только о выдающихся знаниях, но и о высоком уровне интеллигентности. Вопрос, задать который решился бы не любой забулдыга, не только ошеломил ее, но и возмутил. Она и не подозревала, что возбудить собеседника, особенно женщину, было одним из приемов профессора, с помощью которого он заставлял его быстрее раскрыться.
— Моя личная жизнь никого не касается, — стараясь быть спокойной, ответила Надежда. — Если я буду срывать какие-нибудь задания, наказывайте меня, как всех.
— Дело в том, деточка, что никаких заданий — сменных, дневных, недельных — у нас нет и не будет. Сюда приходят, чтобы взять тему, над которой работают всю жизнь. И как вы сработаете с этой темой, можно будет узнать только в конце вашей жизни. До которой я, судя по моим сединам, не доживу. Поэтому я и хочу знать, пришли ли вы сюда работать над серьезной проблемой или над сменными заданиями?
Пока профессор говорил, у него раз пять выпадал из уха слуховой аппарат.
— ...А в промежутке бегать домой и кормить ребенка, — дополнил безрадостную картину профессор намеком на только что закончившийся у Надежды отпуск по рождению сына. Оставаться дома еще на год у нее не хватало сил. Обрушившиеся на нее несчастья — разрыв с любимым человеком, наглое вмешательство «общественности» в ее жизнь — она могла подавить, только немедленно втянувшись в напряженную творческую работу. Тем более что маленький Сереженька особых хлопот не доставлял. Плакал только тогда, когда хотел есть или надо было сменить пеленки. При этом так обиженно кривил губки, как будто хотел сказать этим недогадливым взрослым: «Зачем же вы заставляете меня плакать?» Но стоило устранить причину, как он немедленно умолкал и начинал шарить любопытными голубыми глазками вокруг.
Первым, кого он признал, был дед. Стоило тому появиться, как он начинал улыбаться. Дед в нем души не чаял. Особенно малыш любил с дедом беседовать. Когда тот что-нибудь ему говорил, он в ответ сразу начинал радостно гукать.
Маму и бабку он воспринимал как необходимый атрибут удобства. Терпеливо позволял им делать с собой что угодно — пеленать, переворачивать, кормить, вывозить гулять. А дед — совсем другое дело. Дед был для него товарищем, собеседником, партнером.
Когда Надежда решила выйти на работу и оставить Сережу на полное попечение бабушки и деда, счастью ее родителей не было предела.
Надежда на время отключилась от брюзжания старого профессора, вспомнив теплую атмосферу дома. Ей захотелось враз прервать его оскорбительный и занудливый монолог:
— Профессор, вы не можете купить аппарат с невыпадающими наушниками?
Валериан Модестович осекся. Как она посмела его прервать, да еще с таким наглым замечанием! Но рука почему-то непроизвольно потянулась к ящику письменного стола, он открыл его и вывалил на стол полдюжины различных слуховых аппаратов.
— Все это — произведения нашего производства. Такой пустяк — сделать аппарат, не выпадающий из уха, они не могут. Видите, какое оно у меня? — Надежда явно затронула его больную струну. Ухо у него действительно было устроено по-особому — как граммофонная труба маленьких размеров.
— Давайте я вам сделаю... — Надежде вдруг стало жалко этого надменного и, как выяснилось, беззащитного старичка. Она взяла один из аппаратов, вынула шнур с наушником и спросила: — Я могу идти?
— А что, уже время кормления ребенка?
Надежда сначала не поняла, что он спросил. Но когда до нее дошел смысл его вопроса, ей захотелось бросить ему в лицо этот шнур и написать заявление о переводе в другую лабораторию. Но, моментально одумавшись, решила ответить тем же:
— Профессор! Прежде, чем о чем-то судить, нужно, как минимум, разбираться в сути вопроса. Вы знаете, когда и как кормят малышей?
Он поднял на нее смеющиеся глаза: похоже, ее тирада ему понравилась.
Назавтра она принесла ему шнур с переделанным вставным динамиком. Валериан Модестович взял его, вставил в ухо, подключил к аппарату. Наушник застрял в его ухе прочно. Он смешно наклонил голову и потряс ею. Наушник не выскочил. Надежда наблюдала за этим с едва скрываемой улыбкой.
— Ну-ка, скажите мне что-нибудь толковое...
— Я хотела бы в отделе продолжить тему своего дипломного проекта, — сказала Надежда.
— Нормально слышно! Хм! А эти вы тоже сможете поправить?
— Пожалуйста! Но вы не ответили: можно?
— А какая у вас была тема?
— «Роль ретробиосферы в процессе формирования гранитов».
— Что за чушь! При чем здесь биосфера? Граниты возникли при выбросе магмы из подкорковых слоев мантии в результате флюидных движений в ней. А вся эта болтовня про биосферу хороша для философии. Вернадский, будет вам известно, деточка, был философом, а не геологом. А мы здесь философией занимаемся лишь в кружке марксизма-ленинизма. Впрочем, если угодно, я дам вам эту тему. Только вы докажете обратное. Материал сейчас накоплен отменный. В том числе и в нашем институте. Особенно по евразийскому континенту. Вот вы и разберитесь в нем. Чему только учат нынешнюю молодежь в вузах! Кошмар.
— Ну, а если я все-таки и с вашим материалом докажу, что граниты возникли в результате расплава магмой осадочных пород, тогда что?
— Тогда вы получите в моем лице самого непримиримого оппонента.
— Но ведь вы будете при этом основываться на анализе фактов, а не давить авторитетом?
Надежда окончательно освоилась с профессором. Вся его заносчивость и грубость была лишь оболочкой, которой он прикрывал свою стеснительность. Ему хотелось в ответ на ее реплику напомнить, кто здесь начальник и кто уже заслужил свое место в отечественной и мировой науке. Если бы перед ним стоял молодой человек, он бы так и сделал. Но перед ним была женщина, причем молодая и весьма привлекательная. Поэтому он сказал примиряюще:
— Мне вчера жена объяснила, как вы обходитесь. Я даже не знал, что можно нацедить молоко в бутылочку и оставить ребеночку.
— Можно я напишу окончательно свою тему? И починю остальные наушники?
— На чем вы собираетесь писать? На этом листке бумаги? Вы, деточка, не в вузовской аудитории, а в институте Академии наук. Возьмите у Зои Игоревны бланк и заполните его. А потом принесете мне на подпись.
Не успела Надежда отойти от секретарши с бланком, как та снова позвала ее к шефу.
— Что это вы нацепили на мой наушник? Это же соска вашего младенца! — Валериан Модестович держал в руках переделанный ею аппарат. Он только после ее ухода разглядел, как она его устроила. — Надеюсь, это не от той соски, которой он пользовался?
Надежда расхохоталась. Она вытащила из кармана еще несколько пустышек, которые вчера купила в аптеке, чтобы переделать все его наушники.
— Ничего себе! Как я буду выглядеть перед своими коллегами с соской в ушах?
— Да откуда они узнают, что это соска? Вы же им не расскажете?
— Так расскажете вы.
— Почему вы решили, что я болтунья? За два дня, что мы общаемся, вы произнесли слов раз в двадцать больше, чем я.
— Вы дурно воспитаны, Осокина! Сказали вы действительно мало, зато держитесь весьма заносчиво. Все-таки не забывайтесь. Ну ладно, ладно, идите... Спасибо за наушник.
В течение последовавших за этим шести месяцев Осокина почти не общалась с шефом. Она узнала, что сотрудники прозвали его Бибигоном за невзрачный вид и с учетом английского произношения первых букв его имени и фамилии. Венников напрасно ждал, что она, как все ее предшественники, столкнувшись с неясными вопросами в литературе, зайдет к нему за разъяснениями. Но этого не произошло. Зато заработали ранее простаивавшие установки рентгеноскопического анализа, ядерно-магнитного резонанса, не успевали остывать вакуумные печи. Когда он проходил в свой кабинет, то постоянно видел то одного, то двух сотрудников, стоящих у стола Осокиной и что-то с ней обсуждающих. Но самое удивительное было в том, что ее саму он почти не слышал. Она со всеми говорила негромким голосом, с явным интересом, но не навязывая своих мыслей. А в конце ноября на одной из оперативок у директора заведующий вычислительным центром попросил приобрести еще одну электронно-цифровую вычислительную машину БЭСМ-3, так как резко возросли заказы отделов, особенно отдела Венникова.
Однажды один из молодых сотрудников Анисим Черногривко, которого готовили к защите кандидатской диссертации в первой половине следующего года, неожиданно заявил, что ему надо провести еще пару экспериментов по совету Надежды Сергеевны. Бибигон сначала не понял — кто такая Надежда Сергеевна, но когда до него дошло, что это Осокина, он взорвался бурным негодованием:
— Собственно, зачем вам исследовать дислокации в различных участках минерала? Достаточно, как вы и сделали, проверить в нескольких реперных точках и установить статистическую зависимость их распределения. Мы ведь это согласовали с вами два года назад. Разве не ясно, что качество минерала определяется именно этой зависимостью?
— Я с вами полностью согласен, Валериан Модестович. Но Надежда Сергеевна считает, и она меня в этом убедила, что, построив зависимость распределения дислокаций от точки к точке по всем трем координатам, можно выявить термопондеромоторные условия возникновения минерала, и тем самым создать предпосылки прогнозирования его распределения в земной коре.
Венников задумался: «А что, неглупо!»
— Как собираетесь проделать это исследование? Разве вы не понимаете, что после каждого тестирования структуры вам придется поворачивать минерал на малый угол вокруг всех трех координат да еще и перемещать по всем трем направлениям? Это займет как минимум полгода, и вы не сможете успешно закончить аспирантуру в срок...
Он хотел было добавить: «Так что бросьте, молодой человек, эту затею и завершите диссертацию к концу месяца». Но Анисим своим мягким украинским баритоном прервал его:
— Валериан Модестович, в том-то и дело, что сейчас у нас нет никаких проблем. Надежда Сергеевна для своих исследований гранитов изготовила приспособление, позволяющее в считанные секунды поворачивать внутри рентгеновской установки образец под любым углом и перемещать по всем трем координатам с точностью до ста микрон. Так что я закончу испытания за две недели. А в вычислительном центре разработали алгоритм, позволяющий на ЭЦВМ перевести рентгеноструктурные снимки в реальную кристаллическую структуру всего за два-три дня. К середине декабря у меня все будет готово, и я сдам диссертацию в срок. Зато в ней появится раздел о прогнозировании распределения минералов в земной коре.
Венников с ужасом обнаружил, что идея Черногривко ему понравилась. А в обеденный перерыв, когда опустела лаборатория, он подошел к рентгеновской установке посмотреть приспособление Осокиной. Оно было выполнено так, как будто работал слесарь-лекальщик высокой квалификации. «Неужели такое можно сделать женским ручками»? — недоверчиво подумал он. В углу резались в домино два рабочих-термитчика и два лаборанта. Пересилив гонор, он позвал их к установке и спросил:
— Это кто сделал? Вроде такого приспособления не было.
— Надька Осокина, — ответил пожилой термитчик. — У нее руки получше, чем у любого мужика. И башка варит.
Венников почесал в затылке и, ничего не сказав, вышел. Ему стало ясно, что в отделе появился еще один центр идей, который, в отличие от него самого, превосходно может эти идеи претворять в жизнь собственными руками.
И все-таки он решил поставить эту юную леди на свое место. Конечно, он мог бы использовать административный ресурс, но он дорожил авторитетом начальника, который основывает свои решения на строго разумной основе. И хотя он превосходно знал о кличке Бибигон, знал он и о том, что в глубине души подчиненные его уважают. Поэтому решил подождать. Подождать ее годового отчета. Вот здесь он ей покажет. Тут есть два варианта. Либо, познакомившись более основательно, нежели она это сделала при написании диплома (тем более будучи беременной), с литературой, она поймет, что формирование гранитов было обусловлено только магматогенными процессами. Тогда он высмеет ее нелепую дипломную работу и выразит сомнение в качестве ее красного диплома. Основываясь на ее же отчете. При этом ей самой не останется ничего иного, как признать это на глазах всей лаборатории. Либо она продолжит упорствовать на своей весьма сомнительной версии, что граниты возникли при растворении осадочных пород в магме. Тогда он моментально загонит ее в угол проблемой кислотности земной коры на континентах.
Но отчет Надежды не содержал ни той, ни другой версии. Проведя весьма тщательный анализ литературных данных, она завершила их перечнем нерешенных в науке о гранитах вопросов:
1. Почему дно морей и океанов состоит только из базальтов, а граниты есть в континентальной коре?
2. Имеются ли граниты в глубинных слоях континентальных массивов или они так же, как дно Мирового океана, состоят из базальтов?
3. Из каких пород сформировалась гранитная эвтектика?
4. В чем механизм образования гранитного слоя земной коры?
«Интересно, а кому она адресует эти вопросы? — подумал Венников, прочтя перед заседанием научного совета отдела отчет Осокиной. — Если мне, то я верну их ей обратно».
И тут в голову ему пришла еще одна коварная мысль: «А что, если предложить ей поискать ответы на эти вопросы в геологической экспедиции? Она от нее безусловно откажется. Не может же она бросить своего ребеночка! И тогда я ей объясню истинный смысл того вопроса, с которого начал свой диалог с ней: научный работник, посвятивший себя геологии, должен забыть про личную жизнь. Его жизнь принадлежит матушке-земле. Матери всех древнегреческих богов Гее. И только таким она готова открыть свои тайны».
Сессия научного совета, на которой утверждались годовые отчеты сотрудников, продолжалась неделю. Валериан Модестович всегда к ней тщательно готовился. Это был его звездный час. Именно здесь он демонстрировал всем своим подчиненным, кто в этом мире бог. На третий день наступила очередь Осокиной. Она четко изложила, кто в стране и в мире, на ее взгляд, наиболее динамично ведет научные исследования в области геологии и петрологии гранитов, какова вообще структура континентальной коры и какую роль играют в ней граниты, каковы основные факторы, влияющие на формирование слоев этой коры. А в конце сформулировала свои четыре вопроса. Но при этом сразу оговорилась:
— Валериан Модестович, при первой встрече со мной вы сказали, что темы в институте выбираются на всю жизнь. Вот я и решила посвятить свою дальнейшую научную жизнь поискам ответов на эти четыре вопроса.
Бибигон в очередной раз был обескуражен. Опровергать то, что именно эти вопросы являются узловыми, бессмысленно. Утверждать, что ответ на них окончательно получен, — тем более. Хотя у него и есть свое мнение по каждому из них. Но то, что оно вовсе не столь уж бесспорно, тоже ясно. Оставался один-единственный козырь.
— Я, деточка, не говорил вам, что надо придумывать какие-то вопросы, а потом решать их всю жизнь. Смею вас заверить, что если вы решите эти вопросы, или за вас это сделает кто-то другой — вон сколько народу работает над проблемой гранитов в мире, — так вот, когда они будут решены, то появятся новые. Я вам говорил, что над темой надо работать всю жизнь, а не над вопросами этой темы. А эти вопросы извольте решить, если не в этом году, так в следующем. Максимум — еще через год. Кстати, а как вы собираетесь их решать? Сидя за письменным столом? Нет, дорогая моя, так ничего не получится. Тайны земли надо искать в ней самой. Так что готовьтесь летом отправиться в геологическую экспедицию. Туда, где обнажены слои докембрия. Например, на Таймыр или Северный Урал.
Валериан Модестович даже встал со своего председательского кресла, произнося эту речь.
— Я как раз хотела просить вас, Валериан Модестович, командировать меня летом на Северный Урал.
Ответ Осокиной прозвучал громче, чем гром среди ясного неба. «Как? Она бросает своего ребеночка, которому едва исполнился год? Да что ж она за мамаша такая? Папашу ребеночка выгнала, теперь его самого бросает!»
— А как же ваш сыночек? — выдал себя Венников. — Первый раз вижу мать, которая с легкостью покидает своего младенца.
— Валериан Модестович! — с вызовом ответила Надежда. — Я вам уже говорила — моя личная жизнь никого не касается. Я прошу записать в решении нашего совета рекомендацию командировать меня в экспедицию на Северный Урал. Свои конкретные предложения по маршруту экспедиции и ее составу я предоставлю к концу февраля.
— Да вы хоть раз бывали в экспедиции, знаете, что это такое? — Бибигон уже не отдавал себе отчета в том, что выглядит все смешнее.
— Да, я ходила в экспедицию во время практики на четвертом курсе. На Южный Урал.
— В курортные зоны Уральской Швейцарии? — попытался иронизировать Венников. Но игра его была проиграна. Придется принять ее отчет как успешно составленный. И тем самым лично подтвердить ее право быть лидером подчиненного ему коллектива.
После успешной экспедиции в июле-августе в район реки Кара Осокина собрала весьма убедительный материал по соотношению диоритов и гранитов, показывающий, что роль чисто базальтовых процессов в формировании коры континентов существенно уступает место экзогенным геохимическим преобразованиям.
Прочтя ее отчет о результатах экспедиции, Валериан Модестович впервые задумался: почему собственно надо начисто исключить переплав осадочных пород потоками лавы, вырывающейся из-под земной коры? Что-то же в результате такого переплава должно образоваться! Может быть, это и есть граниты? Он вспомнил, что именно эту версию однажды на конференции излагала молодая профессорша из Сибири — не то Иркутска, не то Хабаровска. Он тогда был в числе тех столпов геологии, которые камня на камне не оставили от этой гипотезы.
Но Осокина, в отличие от той профессорши, не формулировала гипотезы. Она только ставила вопросы. И находила ответы. А из них вытекал вывод: в формировании гранитогнейсовых слоев принимали участие не только раскаленные массы выбрасываемой из мантии лавы, но и осадочные породы, возникшие в результате химического выветривания первоначального коркового покрытия планеты.
Изменения происходили не только во внутреннем мире Венникова, но и вокруг него. Он все больше и больше замечал, что и сотрудники отдела, и окружающие чаще обращались не к нему, а к Осокиной. Тем более что своим едким языком он отбил у многих желание общаться с ним. Он, конечно, мог бы легко пресечь явный подкоп этой юной леди. Но каждый раз, убеждаясь в том, что принятые ею решения были разумными, он загонялся в положение зловредного старикашки, который вредит общему делу только ради того, чтобы не выпячивался кто-то другой. То, что именно так поступали практически все его коллеги, его не утешало. Все-таки отдел был его детищем, и ему вовсе не хотелось его разваливать. К тому же он обратил внимание на одну деталь в действиях Осокиной — она никогда не покушалась на его авторитет. Все сотрудники, которым приходилось решать вопросы с ним, никогда не испытывали по отношению к нему не только пренебрежения, но даже едва видимого неуважения. И он незаметно для себя стал привыкать к этой новой ситуации. Более того, у него появилось желание быстрее выдвинуть Осокину и по лестнице научной иерархии. Как-то он вызвал ее к себе в кабинет и спросил:
— Деточка, когда вы собираетесь положить мне на стол диссертацию? Я понимаю, что поступать в аспирантуру вам нет никакого резона. Вы и так справитесь. Но продолжать вечно пребывать в должности младшего научного сотрудника и одновременно руководить несколькими хоздоговорами — это абсурд, нонсенс.
Надо сказать, что поездка Осокиной на Северный Урал внесла еще один новый элемент в работу отдела — у него появились хоздоговоры. Проводившие параллельно с ней геологоразведочные работы представители горнозаводских предприятий заинтересовались ее методикой, убедившись в ее эффективности. Благодаря ей поиск декоративных и полудрагоценных минералов существенно сокращался по времени и затратам.
Надежда предложила руководство хоздоговорами возглавить Венникову, но он благородно отказался:
— Вам заказывают, вы и отвечайте за их выполнение.
— Но я включаю вас в качестве соисполнителя, так как все равно без ваших знаний нам не обойтись.
Это было и солидно, и почтительно. И Валериан Модестович милостиво согласился.
В ответ на его вопрос о диссертации она сказала:
— У меня еще не все кандидатские сданы. Остался экзамен по спецпредмету и философии.
— Ну, спецпредмет мы примем у вас хоть завтра. А вот затягивать с философией — это непростительная глупость. Обычно ее сдают в первый же год аспирантуры или совместительства. А теперь придется ждать следующего лета. Но дайте мне слово, что к следующему лету разделаетесь. Тем более что у вас явная склонность к философам... К тому же Вернадскому.
— Но он же не философ, он геолог, причем весьма знающий и прогрессивный. Кстати, если я назову его философом нашим диалектическим и историческим материалистам, то они меня просто выгонят с экзамена.
— Знаю, знаю, знаю... Ради бога, ничего на их экзамене не придумывайте! Все, что они вам скажут, вызубрите и доложите слово в слово.
— Вот из-за этого я и не пошла в этом году сдавать. Терпеть не могу зубрежку.
— Ну знаете, деточка, не все, что в этой жизни делается, доставляет удовольствие... Значит, так, — подвел черту под их разговором Венников, — планирую вашу защиту на конец следующего года.
— Ой, нет, дайте мне еще год, я хотела бы следующим летом побывать на Таймыре, сравнить результаты химического состава тамошних обнажений с североуральскими и только после этого сделать окончательные выводы.
Венников уставился на нее своими выпуклыми, особенно в очках с большими диоптриями, глазами. «И окончательно добить меня версией о биогенно-магматическом происхождении гранитов, — мысленно докончил он ее фразу. — Ну, достался мне орешек! Неудивительно, что от нее сбежал муженек, или кто он там был ей...»
— Хорошо, не буду вас торопить. Но в конце следующего года я должен увидеть вашу диссертацию.
Поход на Таймыр, как и следовало ожидать, подтвердил теорию гранитогенеза Вернадского и Фроловой. Роль Осокиной в этой теории была более скромной — она нашла новые, более существенные фактические данные. А заодно разработала практические методики поиска месторождений гранитов и сопутствующих им минералов. Особенно ценной в ее диссертации была именно эта сторона. Тем более что ее подкрепляли превосходные отзывы горнодобывающих предприятий Северного Урала и Сибири.

ОТЕЦ
Рана, нанесенная разрывом с любимым человеком, постепенно затягивалась. Встречаясь иногда с бывшими однокурсниками, Надежда интересовалась судьбой всех, кроме Вениамина. И они из деликатности о нем не заикались. Но однажды вечером дома раздался звонок Фиры Ароновны:
— Это Надежда Осокина? Вы, кажется, учились вместе с моим Веничкой? И даже умудгились замогочить ему голову... Ну, ну, не в этом дело. Веничка сегъезно заболел и хочет вас видеть. Конечно, в дгугое вгемя я бы выбила из его головы эту блажь... Но сейчас он болен... Очень болен.. Мой мальчик... — Фира Ароновна на другом конце провода всхлипнула. — Так вот, я пгошу вас, навестите его, сделайте милость. Может быть, это его последнее желание...
У Надежды все оборвалось внутри. Что с ним? Где он? Она прервала словесный поток своей несостоявшейся свекрови и стала выяснять, где его больница.
А еще через час входила в палату. Горький комок застрял у нее в горле. И хотя само название отделения — онкологическое — уже говорило обо всем, то, что она увидела, было выше всяких человеческих сил. От Вени, ее Вени, остались одни глаза. Желтая кожа обтянула исхудавшее тело. Казалось, сними ее — и останется только скелет. Он виновато улыбнулся:
— Прости, что побеспокоил. Просто в последние две недели у меня такие боли, что я испугался: вдруг не выдержу. И очень захотел увидеть тебя. Может, в последний раз. Я ведь тебя, Надюш, по-прежнему очень люблю. Как никого на свете...
— Я тебя тоже люблю, Веничка... А Сереженька похож на тебя. Только светленький и глазки голубые. Это в мою маму.
— И в тебя...
Сереженька рос смышленым мальчиком. Он уже знал все буквы, умел считать до десяти. Но больше всего ему нравились игрушки: заводные машины, зверушки, часы, пистолеты. Первое, что он делал, когда ему их приносили, — разбирал. Ему было интересно, почему они ездят, прыгают, ходят, стреляют. Он мог возиться с ними целый день. Но заклепки, на которых держались узлы, были слабые и сразу отламывались. И через пару часов он начинал хныкать. Приходилось вмешиваться деду. Он доставал свои инструменты, сверлил новые дырки, приспосабливал маленькие винтики и гайки. Сережа сидел рядом, не шевелясь, и внимательно смотрел на ловкие дедовы руки. После того, как игрушка была восстановлена, он играл с ней часами, клал ее рядом с собой, когда ложился спать. Эти игрушки стояли у него на полочке в строгом порядке, и после завтрака он размышлял, какую выбрать. Но вот совсем недавно разломанная им машина никак не хотела собираться. Измучившийся дед решил прикрепить заводной механизм к корпусу изолентой. Попробовал — машина поехала как новая. И он отдал ее внуку. Тот взял, с недоверием посмотрел на нее, и вдруг губы его обиженно скривились. Он горько заплакал и начал с яростью срывать изоленту. Услышав его рев, прибежала бабушка Лиза. Сережа, бросив сломанную машину, уткнулся мокрым от слез лицом в бабушкин подол и продолжал рыдать. Дед Сергей и сам готов был расплакаться. Не виноват же он, что на заводе делают одноразовые игрушки, которые потом никак нельзя собрать.
— Нет, мозно, мозно, — продолжал реветь Сережа.
Придя с работы, Надежда сразу придумала, как выйти из положения:
— Не расстраивайся, Сереженька, дед исправит. Только завтра. Я принесу синтетический клей, он даже металл схватывает. Только ему надо будет подсохнуть, поэтому придется еще день подождать.
Сереженька стал успокаиваться. А перед сном услышал, как мама сказала деду:
— Изолента? И кому такое может понравиться?
На следующий день Надежда решила пожертвовать обедом и привезла клей отцу. Тот, зная требовательность внука, промыл поверхности растворителем, нанес клей, соединил, подержал немного и положил на шкаф. «Пусть сохнет». Через некоторое время обмазал края вторично. Сережа наблюдал за всем с нескрываемым интересом. А когда дед протянул ему игрушку, деловито проверил ее на прочность. И только после этого завел механизм.
Когда пришла мама, он подбежал к ней с машиной в руке и радостно сообщил:
— Селеза исплавил!
Деда он звал по имени, от чего тот млел. Надежда радостно обняла сына:
— Сережа исправил Сереже...
— Да! — серьезно ответил сын. — Селеза исплавил Селезе...
Все это мелькнуло в памяти Надежды, когда она рассказывала Вене про сына. И подумала: «Эх, Веничка! Тебе бы характер твоего сына, тогда не сгубил бы ни свою жизнь, ни мою. А может, это я виновата? Может, надо было не обижаться, а забрать тебя к себе домой и прогнать глупую твою мамашу?»
— Веничка, ты прости меня! Наверно, это я виновата, что так у нас случилось.
— Нет, нет, Надюшенька, это я. Но я теперь знаю. Если выберусь из своей болезни, а я выберусь — вот увидишь, я приду к тебе домой... Нет, прилечу на крыльях и брошусь перед тобой на колени. Ты простишь меня, простишь, Надя? Наденька... Моя Наденька...
И вдруг сморщился:
— Позови, пожалуйста, сестру.
Надежда выскочила в коридор. Сестра сердито глянула на нее:
— Время свидания прошло. Приходите завтра. Я ему сейчас сделаю укол, и он уснет.
А назавтра позвонила Фира Ароновна и сообщила, что Вениамин ночью умер.

ПОКРОВИТЕЛЬ
С Вадимом Маркеловым Надежда почти никогда за все эти четыре года не сталкивалась и видела его, как правило, лишь в президиуме общеинститутских собраний. Сама она, в отличие от вузовских времен, от комсомольской работы отошла, хотя ее регулярно избирали в комсбюро отдела. Но однажды, встретившись в коридоре, он остановился, поздоровался и спросил:
— Надь, ты скоро защищаешься? Я жду не дождусь.
— А в чем дело? — удивилась Надежда: какое, мол, дело комсомольскому боссу до ее защиты?
— Ну, во-первых, мы все-таки с одного курса. И мне не все равно, как двигаются мои друзья. А мы ведь друзья?
— Я не возражаю. Пять лет вместе все-таки...
— А во-вторых, ты сама понимаешь: пройдет несколько лет, и ответственность за институт перейдет к нашему поколению. К сожалению, таков закон жизни. И я заинтересован, чтобы во главе его ведущих отделов стояли талантливые руководители. Надеюсь, что после защиты ты сменишь этого старпера со слуховым аппаратом.
— Вадим, только ради этого я не собираюсь защищаться. Меня Венников вполне устраивает.
— Ну, тебе ничего делать не надо. Это наш вопрос.
— Вадик! Я тебя прошу: оставь его в покое.
У Вадима побелели зрачки. Как его бесит эта игра в благородство! Она что, не хочет стать во главе отдела? Тогда зачем взяла на себя основные заботы, почему решает за Бибигона вопросы? До чего люди фальшивы! Ну ладно, Надюша! Дойдет и до тебя очередь. А сейчас ты мне нужна, чтобы расшатать ситуацию. Убрать всю старую элиту.
— Узнаю Осокину! Но, надеюсь, заходить ты ко мне можешь?
— Только не обсуждать подобные вопросы, Вадим. Ты же знаешь, как я не люблю все эти... — она чуть было не сказала «интриги», но почувствовала, что это грубо, — разговоры.
В качестве первого оппонента Венников предложил своего приятеля, профессора Михаила Евгеньевича Шанькина, и сразу получил согласие. Когда Надежда привезла тому свою диссертацию, он быстро перелистал ее, озадаченно поглядел на Надежду и набрал номер Венникова:
— Послушай, Валериан Модестович, с каких это пор ты стал приверженцем литогенетической модели образования гранитов? Мы с тобой вроде покончили с этой лажей еще лет пятнадцать назад... А твоя аспирантка опять к ней возвращается...
Венников стал что-то пространно объяснять ему по телефону. Шанькин слушал, нетерпеливо вращая в руке карандаш.
— Ну, в общем, так не делается, Валера! Пусть она хоть пяти саженей во лбу, пропускать нелепую версию я не намерен. Я не просто отказываюсь оппонировать, но, предупреждаю, пришлю разгромный отзыв.
Шанькин положил трубку и протянул диссертацию Надежде:
— Надеюсь, вы все слышали!
— Но ведь вы не проверили ни одного расчета, ни одного экспериментального факта! — Надежда вовсе не собиралась сдаваться и уйти, не отстояв своего мнения.
— А зачем мне проверять! Все уже давно перепроверено. Граниты образовались в результате кристаллизации мантийной лавы.
— А почему тогда у них совсем другие соотношения магния, кальция, железа и других элементов, чем у базальтов? Почему они ближе по составу к осадочным породам? Почему в их эвтектику включены кристаллические зерна, характерные для осадочных пород, а не для вещества мантии? Почему в гранитах есть вкрапления кварца, а в базальтах нет? Почему в природе диоритов гораздо меньше, чем гранитов?
— Это вы всеми этими вопросами заморочили голову Валериану Модестовичу? Отвечаю: из чего состоит магма, никто не знает. Утверждать, что она однородна — все равно, что считать все почвы черноземами.
— Но тогда почему дно океанов — а это больше, чем две трети литосферы, — состоит из однородных базальтов, и лишь одна треть ее — суша — имеет гранитные слои? Причем вместе с осадочными породами? Значит, неравномерность состава магмы распространяется только на одну треть литосферы?
Надежде явно удалось втянуть профессора Шанькина в дискуссию. Сначала нехотя, сквозь зубы, с нарочитой пренебрежительностью, затем все более распаляясь, он выдвигал один довод за другим, пытаясь осадить эту не по возрасту нахальную особу. Но у нее находились все новые и новые аргументы. Тогда Михаил Евгеньевич выдвинул последний, главный довод. Именно с его помощью они с Венниковым и еще несколькими профессорами опровергли теорию Фроловой.
— Ну, хорошо, красавица... — начал было он, но Надежда перебила его:
— У меня, извините, есть имя и отчество.
— Первый раз вижу, чтобы женщине не было приятно, когда говорят о ее красоте, — засмеялся Шанькин.
— Но ведь мы ведем научный спор. Причем здесь внешность? Тогда что, я должна вас тоже называть не по имени, а исходя из наиболее характерных особенностей вашего лица?
Это был, похоже, намек на то, что голова у него совершенно лысая.
— Я, кажется, начинаю понимать, как вам удалось обработать бедного Валериана Модестовича.
— Меня зовут Надежда Сергеевна. Но дело не в этом. Извините, что я вас перебила, — уже мягче произнесла Осокина. — Не люблю, когда в научном споре применяют ненаучные методы.
— Поймите, э... Надежда Сергеевна, если бы эта теория, — Шанькин махнул рукой в сторону диссертации, — была правильной, тогда нижние слои континентов тоже состояли бы из базальтов.
— Но вы же отлично знаете, что проникнуть на глубину десятков километров в толщу коры мы пока просто не можем.
— Ну, это как сказать! Есть кимберлитовые трубки. Их верхняя зона состоит из пород, вынесенных мантийными потоками из самых глубин литосферы.
— Причем здесь кимберлиты? — смутилась Надежда. — Насколько мне известно, ими занимаются те, кто ищет алмазы и другие драгоценные минералы.
«Ну вот, наконец-то я поставил ее на место. Уфф!»
— Не только, Надежда Сергеевна, не только! Кимберлиты — это естественные скважины, которые своими выносами позволяют заглянуть на самое дно земной коры.
— Ну и что? Они показывают, что на дне континентов нет базальтов, а есть такие же гранитные породы, что и сверху?
— Не так однозначно. К сожалению, наличие алмазов в ряде трубок заслонило научную сторону их изучения утилитарной. Да и никому не приходило в голову использовать их состав для обоснования или опровержения всякого рода сумасбродных гипотез.
— Значит, если я, исследовав кимберлитовые трубки, обнаружу в их выносах следы нижних базальтов, то вы согласитесь, что защищаемая мною гипотеза Вернадского правильна?
Имя Вернадского она ввернула в их разговоре впервые. Шанькин, конечно, знал о том, что знаменитый академик придерживается той же точки зрения.
«Черт,