Екатерина МОСИНА

2010 г.

МОЛОКО

О проекте
Редакция
Авторы
Галерея
Книжн. шкаф
Архив 2001 г.
Архив 2002 г.
Архив 2003 г.
Архив 2004 г.
Архив 2005 г.
Архив 2006 г.
Архив 2007 г.
Архив 2008 г.
Архив 2009 г.
Архив 2010 г.
Архив 2011 г.
Архив 2012 г.

"МОЛОКО"

"РУССКАЯ ЖИЗНЬ"

СЛАВЯНСТВО

"ПОЛДЕНЬ"

"ПАРУС"

"ПОДЪЕМ"

"БЕЛЬСКИЕ ПРОСТОРЫ"

ЖУРНАЛ "СЛОВО"

"ВЕСТНИК МСПС"

"ПОДВИГ"

"СИБИРСКИЕ ОГНИ"

РОМАН-ГАЗЕТА

ГАЗДАНОВ

ПЛАТОНОВ

ФЛОРЕНСКИЙ

НАУКА

Екатерина МОСИНА

Журавль в руках

Содержание

Синусоида на телячьих рожках, или Прощай, Хондулай

Помощь котика Недо и цена тройки по английскому

«Да здравствует университет. Я студентка!»

О самоопределении, двух чемоданах и трёх Валерах

Рефлексы собаки Павлова и блистающая Элен Безухова

О Париже, Гомере и… Содоме

О том, кого никак нельзя обойти

Мы разминулись...

И Андроников, и Катаев, и Никулин с Симоновым...

Про школьный фартук и учебную газету «Журналист»

Синусоида на телячьих рожках, или Прощай, Хондулай!

Сроки поджимали: мне «стукнуло» девятнадцать лет. Больше нельзя экспериментировать, оттягивать и проводить разведку, как это я делала в первый раз, сразу после окончания школы, или во второй раз – осенью семьдесят третьего года – при попытке пойти учиться на подготовительный факультет – рабфак. Поступать в МГУ на учёбу надо было край!

Учиться вождению трактора МТЗ-50, ходить по фермам и выезжать на полевые станы с книгами и политинформациями, где это никому не нужно, мне никак не нравилось. Ведь на самом деле, я ни на какие курсы механизаторов и не ходила. Просто главному механику совхоза дали план обучить вождению трактора несколько человек из местной молодёжи. Как и где он обучал, я не знаю. Но мне вдруг приносят свидетельство сельского механизатора за номером восемь от 10 апреля 1974 года, где указывалось, что оно «Выдано тов. ... в том, что она окончила курсы техвсеобуча при ВДВС № 3... по специальности тракторист», что мне «разрешено работать на тракторах МТЗ-50». А я только и могла, что визуально различать колёсный трактор «Беларусь» (наверное, он и был тот самый МТЗ) от гусеничного ДТ, да ещё видела несколько раз мощный «Кировец» – К-700, который у меня ассоциировался со сказочным драконом о семи головах. Правда, это свидетельство, моё «позорное пятно» в биографии, я никогда никому не предъявляла, и даже своим детям не показывала. Обман есть обман.

Но тогда подобные «фокусы» с приписками присутствовали не только на курсах механизаторов. Всюду! Мы так «успешно» развивались, что напрочь забыли главный, и думаю, самый важный принцип, о котором всегда в любом деле стоит вспоминать, – Ленинский наказ: учёт и контроль. Явно, такое непреложное правило существовало и до вождя мирового пролетариата, но ко мне оно пришло от него, из его работ, которыми нас нашпиговывали со школьной скамьи. И потом по жизни я не раз убеждалась в справедливости этой формулы успеха:

Только учёт и только контроль –

если не хочешь в итоге ноль.

А в стране моей юности об этом многие забыли, или же сделали вид, что забыли, что, в сущности, дало один и тот же результат. Приписками занимались все, кому лень было работать, кто не умел работать, кто ничего не хотел делать, видя, что его труд никому не нужен.

Загрузив себя книжками и журналами, я честно делала попытки провести на ферме «мероприятие». Но у меня ничего так и не вышло. Надо ведь так прийти, чтобы там люди были, а коровы отдыхали, и место имелось бы, где разложить «литературу». Но главное – чтобы кому-то нужными оказались мои старания. Эти условия на деле не совпадали никак. Хотя бы потому, что на скотный двор доярки приходили доить коров – работать, а не прохлаждаться. «Красный уголок» был заперт ржавым навесным замком. Где хранились ключи – никто не знал. Замученные трудом и заботами доярки не хотели отдыхать среди мух и навозных куч, и при этом слушать, что говорит «библиотекарша». Они скоро выполняли свои дела и спешили домой, там ведь тоже ждала работа – домашняя, ничуть не легче, чем на ферме.

Как-то в обеденный перерыв я поехала на полевой стан. Надо же было оправдывать галочки в отчётах! Стояла жара. Ведь это юг – Ростовская область. Работали комбайны, непрерывно подъезжали к ним машины, и в кузов струйкой сыпалось зерно. Пыльно, знойно, потно, душно и «мушно» – таков труд в поле. Моя подруга и активная комсомолка Нина Хрусталёва привезла большие термосы с едой для механизаторов. Когда комбайн подъезжал, она разливала по мискам борщ, накладывала пшёнку с котлетами, добавляла мерку салата, ловко заполняла кружки компотом. Мужчинам негде было мыться. Кое-как обтерев руки, они набрасывались на еду. Ели спешно и лишних слов не произносили. И тут я со своими книжками и беседами была как воспалённый аппендикс в здоровом организме – атавизмом. Из уважения к своему комсомольскому секретарю меня пытались слушать. Но как только выпивался последний глоток компота, пожимая плечами, словно извиняясь, механизаторы занимали свои вахты, и жатва, или как тогда говорили – битва за урожай, продолжалась. А мне доставались сочувствующие взгляды моей подружки. Её работа раздавальщицы еды, «кормилицы» механизаторов была и важнее, и нужнее, и человечнее.

И пока Нина убирала посуду, я решила прогуляться по полю, на котором паслись телята. Там росли скромные, но такие милые цветочки: бессмертники, ромашки, льнянки, дрок. Я собирала букет и не заметила, как подошла на очень близкое расстояние к стаду.

Моё яркое, оранжево-красное летнее одеяние не понравилось одному уже почти оформившемуся бычку. Он выставил рожки и сделал попытку меня боднуть. Чтобы как-то себя обезопасить, я схватила его за эти, словно монолитные, наросты и была едва не заброшена на небеса: бычок мотнул шеей, стараясь отделаться от моих ладоней, и я тоже «мотнулась» вместе с его головой, описав в воздухе некую фигуру, более похожую на синусоиду. Мне бы отпустить эти рожки, и бежать к борту машины, на которой мы с Ниной приехали. Но что-то мне подсказывало, что нельзя поворачиваться спиной к этому почти созревшему самцу. Он бы точно наподдал мне своими, хотя ещё и не длинными, и не острыми, но уже крепкими рожками по позвоночнику. Я не знала, что делать и стала несолидно визжать, не решаясь отпустить крутой лоб бычка. Мой крик как-то приостановил молодое и мощное чудовище. И если бы не подоспевший вовремя пастух, мне бы пришлось туго.

Нинка, не увидевшая в этом никакой трагедии, выросшая в селе, и прекрасно умеющая управляться с домашним скотом, хохотала от души. Но я выросла в Калаче, где стадо коров хотя и было, но оно всегда проходило мимо нашего двора. Когда-то и у нас была корова, ещё до моего поступления в школу. Но ухаживать за животными мне не приходилось. У бабушки и тёти, у которых я жила, коровы не было. И я немного побаивалась этих рогатых, неторопливых бурёнок. Они были непредсказуемыми, как и все животные. На поле я себя повела, как городская «фифа». И это я – комсомольский вожак – как тогда говорили, и «библиотекарша». Какой позор! Хорошо, что моё фиаско не видели механизаторы, все были заняты работой... 

До чёртиков мне надоело моё «ласточкино гнездо» – библиотека – «отека», как её называла моя неграмотная бабушка. Там также приходилось заниматься приписками: читательские конференции, которые почти никто не посещал, «мёртвые души» увеличивали количество читателей на нужное для плана число, и поездки на полевые станы, и походы на фермы – всё это было чаще только на бумаге, ради исполнения видимости чьей-то работы. На деле мой горький опыт никого не интересовал. Районная библиотека требовала правильных отчётов: чтобы обязательно там были видны все «мероприятия». И никто почему-то не вспоминал даже, что на полевом стане люди от зари до зари работают: пашут, сеют, косят. На ферме – доят коров по три раза на день. И дома каждого ждала своя калгата: огород, плита, уборка, живность. Когда этим бедным людям книжки читать, когда слушать «политинформации»? Никто об этом не думал. Партком требовал, райком требовал...

Моя непосредственная начальница, председатель рабочкома, Дина Павловна Банникова понимала всю невыполнимость чьих-то «намеченных планов». Она была умная женщина. Аккуратно выдавала мне деньги на приобретение новых книг, сама что-то выписывала из периодики. Я в отчётах ставила столько галочек, сколько от меня хотели их иметь: книжные обзоры, громкие читки, беседы индивидуальные и массовые, выставки, утренники, конференции, обсуждения, собеседования – всё это следовало проводить. Но я тогда, хотя и была комсомольским секретарём в совхозе, не видела среди молодых людей особой тяги к чтению. Мои комсомольцы давно бы бросили и комсомол, и всякую деятельность, связанную с ним, но не пришло ещё время. Крутой мат и сквернословие, пьянки, дебоши, «танцы-манцы-обжиманцы», тупой, тяжёлый труд в поле, на виноградниках, в саду, в коровнике, а у некоторых работы не было, и они занимались дома огородом и скотом. Я не смогла «привить» на такие дубы веточки сирени. Да и не нужно это было никому. Хороший читательский вкус у меня у самой отсутствовал. Я заглатывала всё, что попадалось под руку, кроме, разумеется, материалов съезда, речей и документов. От меня требовали пропагандировать решения 24-го съезда КПСС, беседовать на темы: «С Лениным в сердце», «Партия – наш рулевой»... и подобное, может, и необходимое чтиво, но скучное и пресное, я должна была прививать. Послушно писались отчёты: за квартал, за полугодие, за год. Хотя и давило это на меня очень сильно.

О том, что я в то время читала, о моей всеядности красноречиво говорит мой «Дневник чтений», который я начала 31 мая 1973 года. По записям можно также сделать вывод, что весь май, июнь, июль и август я много читала, записывала понравившиеся мне цитаты, порою объёмные, высказывала своё мнение о прочитанном. То есть, я в это время жила в совхозе, никуда не выезжала, значит, и в МГУ летом семьдесят третьего не поступала. Сейчас, когда мой характер изменился, мои поступки приобрели иной смысл, чем тогда в молодости, я могу только восхищаться выдержкой той девочки, Кати Косенко. Она решила не тратить время на летние вступительные экзамены, того и придерживалась. Никаких «авосей»: вдруг повезёт поступить без стажа. Оценивала я тогда себя и свои возможности вполне адекватно. 

Так что же я читала в свои восемнадцать лет? Ведь тогда я не считала себя девочкой, я была взрослая, самостоятельная девица. И меня интересовали:

1. Б. Полевой «В конце концов. Нюрнбергские дневники». М., «Худ. лит.», 1969 г., 112 стр. (Роман-газета). «...И всё-таки кое-чему нам стоит поучиться у наших западных коллег. И прежде всего профессионализму...»

(Далее идёт пространная цитата о профессии журналиста). В графе «Краткий отзыв» я записала:

«Потрясающе всё: и стиль, и содержание, и мысль».

В графе «Дата записи» стоит «31/V 73». Под номером 2 обозначено:

«Слово о полку Игореве». Прозаич. пер. И.П. Еремина. Поэтическ. пер. В.А. Жуковского и А. Скрипова. Изд. «Худ. лит.», М., 1968. – «...О русская земле! Уже за шеломянемъ еси!», «Луце потяну бытии, неже полонену бытии!» – Неповторимая поэтика! Непревзойдённая поэтичность! – 1/VI-73.

И далее…

3. Л. Кудреватых «Признание другу». Очерк. «Журналист», №4, 1973. – Творческий портрет журналистки Елены Викторовны Кононенко. – Отлично! – 1/VI-73».

4. «Белая чума» («Свободный мир» в зеркале прессы). «Штерн», Гамбург. «Журналист», №4, 1973. – Публицистическая статья о наркомании «свободного мира». – Интересно. – 1/VI-73.

5. О.Берггольц «Журналисты». (Избранные произведения в 2-х томах, т.2), Л., «Худ. лит.», 1967. – Увлекательная повесть о молодых журналистах-энтузиастах... – Написано добротно и очень интересно, можно зачитываться. – 3/VI-73.

6. И. Руденко «Девушки». «Комсомольская правда», № 126 (31/V 73). – Проблемная статья о половом воспитании, о культуре секса. – Нужная вещь, необходимая. – 3/VI 73».

Переписывать здесь всю тетрадь – бессмысленно, ведь кроме статей из «Журналиста», «Юности», «Огонька» и другой периодики, я и книги читала: А. и Б. Стругацких «Попытка к бегству», А. Грина – «Бегущая по волнам», А. Иванова «Тени исчезают в полдень» («Очень интересно, но наблюдается некоторое несоответствие» – это уже мой отзыв), И.А. Бунина «Как я пишу», А. Фадеева «О любви. (Рассказ старого Пима на баке трёхмачтового парусника, идущего из Саутгемптона в Гонолулу)», И. Ильфа и Е. Петрова «Граф Средиземский», И. Тургенева «Первая любовь», Максима Горького «Лев Толстой. (Заметки. Письмо)». Наверное, в тему подготовки на рабфак прочла Ленина «Лев Толстой, как зеркало русской революции», добросовестно записав понравившиеся мне мысли. Но это уже осенние записи. Значит, я опять засела за программное чтение: здесь и Горький о Есенине и Блоке, лесковская «Леди Макбет Мценского уезда» и ещё некоторые его произведения, Тургенев, пьеса Л. Леонова «Лёнушка». Нахожу интересную запись от 30 августа 1974 года, под номером 39. Чем это интересно? Да тем, что в это время я ехала поездом из Ростова-на-Дону в Москву на «учення», как говаривала моя дорогая бабушка, Евдокия Васильевна Хорольская. Так вот, во время своего триумфа я отчего-то читала Ремарка – «Время жить, и время умирать». Совсем по Фрейду записанная фраза, которая меня поразила тогда: «Он был очень несчастлив, поэтому он ещё верил в справедливость»!

Оказывается, не оттого, что я Стрелец, знак, ищущий справедливости в этом мире, а оттого, что я н-е-с-ч-а-с-т-л-и-в-а по жизни, я ещё верю в эту пресловутую справедливость, и смешно говорить это мне теперь – зрелой даме – но я всё ещё её надеюсь увидеть...

Я слишком отвлеклась от повествовательной темы моей жизни перед поступлением в МГУ. Так что теперь вернусь на тот трамплин, с которого я слетела прямо к подножию памятника Михайле Ломоносову во двор журфака.

Не было больше и желания погрязать в этой рутине, тонуть в болоте, которое засасывало. Совхоз, именуемый просто – ВДВС № 3, жил своей жизнью, по своим неписаным законам, которые с моими понятиями о светлом будущем не совпадали никак.

Два отделения было в совхозе: центральное и первое со странным названием Хондулай. Там находилась молочно-товарная ферма – МТФ на берегу «коровьего» пруда, магазинчик, несколько частных домов. Когда-то с этого места зачинали виноградарский совхоз в голой степи. Моя тётушка–трактористка, награждённая медалью за доблестный труд, после освоения целины в Чечено-Ингушетии переехала с семьёй в это место. Кто первым дал посёлку такое головоломное прозвище-название – Хондулай, я не знаю. Такого слова я не нашла ни в одном словаре, из имеющихся у меня дома. Слово – народное. Как и сам народ, оно не поддаётся никаким обстоятельствам, не утихает и не смиряется, его нельзя «причесать», или отредактировать. Оно неуправляемо!

В последствии построили центральную усадьбу, куда переселились почти все «зачинатели». У совхоза появилось длинное безвкусное название – Волгодонской виноградарский совхоз № 3, сокращённо – ВДВС № 3. А были ещё по пути из Ростова и ВДВС № 1 и ВДВС № 2. Кажется, такие похожие и скучные названия программировали такую же скучную, вылинявшую на степном жарком солнце, жизнь в этих населённых пунктах – точках на карте районного масштаба.

Но среди уныния и скуки, казённости и некой архитектурной казарменности вдруг пробивался непонятный, а потому и таящий в себе надежду на солнечный луч, возглас: «Хондулай!» Какие-то партийные романтики пробовали всем трём совхозам поменять имена: Солнцегорск, Синегорск, Зеленогорск... Но Хондулай, словно в насмешку над этим искусственным романтизмом, будто презирая всякий порядок и чёткость правил, западал в память навечно: как колокольный набат – «Хон-н-н», как порыв ветра – «-ду-у-у», как пьяный кореец – «-Лай». И лай собак, и всхрап лошади, и свист полынного былья в пустынной степи...

И проходили годы, никто не вспоминает уже того партийного романтика с его синтетическими, красивыми названиями. А Хондулай остался, и словно целебную мантру памяти, я повторяю и повторяю это звучное, непонятное и загадочное слово: «Хон-ду-лай».

(Некоторые не поняли, почему это я тут корейца вспомнила. Всё просто: тогда в совхозе корейцы брали огромные площади земли и выращивали лук. Несколько семей образовывали маленький свой колхоз, и жили очень зажиточно и в большом достатке. И это ещё в Советском Союзе. Трудились потому что – от зари до зари.)

Мои родственники жили на центральной усадьбе. Дома барачного – «казарменного» – типа, но вполне добротные, образовывали несколько улиц, которые прямо перпендикулярно отходили от главной «авеню» по обе стороны. Если что и было привлекательного в этих строениях, то это чистенькие оконца с тюлевыми занавесками, а под чистенькими оконцами, отражающими солнце, чаще встречались цветистые палисадники, чем грязные утиные корыта. А у кого – так и розы плетистые обвивали штакетины заборчиков. И в этом была своя прелесть и своя красота затерянного в степях, полях и виноградниках сельского поселения. Самое большее – около тысячи жителей, а на деле, может и того меньше.

Хотя все улицы были заасфальтированы, грязи хватало. Ведь техника ездила по полям, возила насыпом в кузове навоз, удобрения, опилки, солому... Во время дождя огромные куски почвы с угодий тянулись за колёсами, и без резиновых сапог в совхозе делать было нечего.

А в это время столичные барышни щеголяли в сапогах-чулках из разнеможно блестящего, какого-то чудесного «матерьяла». Таких сапог достать в совхозе было невозможно. Только Вовка Ерофеев, моряк дальнего плавания, служивший в Торговом Флоте, и мог привезти подобное чудо мировой моды своей сестре, бывшей на выданье. Да ещё... невесте, которую ему присматривала его мамаша, почтенная и уважаемая всеми, заведующая сельмагом Ерофеиха.

Вовка был крепким парнем, старше меня чуть ли не на десяток лет. Ему требовалось жениться и обзаводиться семьёй. Он купил «жигули», перекатал на них всех совхозных невест. Наверное, ему мать все уши прожужжала о моей скромности и разумности, прежде чем он решил посетить «ласточкино гнездо». И я, как девушка вполне серьёзная, предложила ему записаться в читатели библиотеки и протянула книгу, которую сама к тому времени только что прочла, можно сказать, оторвала от сердца самое сокровенное и дорогое. Это был джеклондоновский «Мартин Иден». Наверное, про себя усмехнувшись, но на деле рассыпавшись в благодарностях, Вовка забрал предложенное ему чтение, и с тех пор я его больше не видела до самого конца затяжного моряцкого отпуска. Книжку через полгода вернула в библиотеку его мать. «Завидный» жених испарился, так и не найдя своей половинки в нашем совхозе.

Хотели меня выдать замуж и за мелиоратора, молодого специалиста Серёжу Чухлебова. Но дело в самом начале не имело перспективы, поскольку другая девушка, боевая и решительная продавщица с Хондулая «отбила» его у меня. Серёга удивил тем, что в холодный ноябрьский вечер, когда я закрывала свою «отеку» на все засовы и навешивала контрольный замок, принёс букет белых хризантем. Это было настоящим чудом, поскольку в степном совхозе столь поздним цветам неоткуда просто взяться. Как потом мне рассказала моя тётушка, дружившая с его матерью Анной, что «Серёга оборвал все Анькины цветы в горшках, какие у неё росли в хате». Он ещё только собирался ухаживать за мной. Но продавщица Валька узнала об этом поступке, очевидно, из жалобных причитаний матери Сергея, и пресекла все его планы на мой счёт в самом зародыше.

В голове я совсем не держала выходить замуж за совхозных ребят. Да и не считала это своевременным. Главнее всего и святее всего была моя небесная птица, мой журавль, летящий в поднебесье, который так просто в руки не давался. А вся «лирика» только отвлекала и делала неисполнимой мою главную мечту.

Но всё же и на старуху бывает проруха. Отслужив свой срок в Армии, вернулись два брата-близнеца Карасёвых домой. Их младшая сестра Ниночка, «спортсменка, комсомолка, активистка», танцовщица и просто милое и доброе создание, часто заходила ко мне в библиотеку. Она и привела братьев в «ласточкино гнездо». Ребята были прекрасные: крепкие, симпатичные, скромные, и что не часто случалось среди совхозной молодёжи – умные. И моё сердце заколотило во все колокола небесной лазури. И хотя братьев невозможно было отличить друг от друга, я своего «друга Кольку» узнала сразу. И никогда с его братом Виктором не путала. Наверное, это работала моя интуиция, может, сердце подсказывало...

Но с Колей Карасёвым у нас ничего не случилось. Слишком долго я ждала от него, хотя бы намёка на совместное будущее, а потом, когда он решился, я уже вышла замуж. Мне моя родная тётя рассказывала, что он свою дочку назвал тоже Катей. Как бы ни была я влюблена в своего мужа, но это известие было приятным для меня. А после того, как и моё «счастливое замужество» растаяло как Кармадонский ледник, я всё чаще и чаще вспоминала своего «друга Кольку». Теперь скажу, что мы с ним поквитались. Когда-то он опоздал, и только утешился именем своей дочери. Теперь же приходится мне утешаться именем моего внука, рождённого на Николу-зимнего и названного также и в честь моего друга юности – Николаем.

В тихом своём убежище, с непонятным и нелепейшим прозвищем Хондулай, я зализала все раны, полученные «за бортом» той «большой жизни», о которой так мечталось, но которой сразу после школы, как я планировала, не случилось. Я успокоила и смирила уязвлённое самолюбие, всё же имевшееся у меня от провала на вступительных экзаменах в столь престижный вуз.

Душа просила перемен. Тогда было время пятилеток: страна жила от одного партийного съезда до другого. Я не помню, какая была по счёту пятилетка в те дни. Себе я наметила план на «двухлетку», и он был исчерпан. И чтобы эти два года не пошли прахом, следовало стать студенткой Московского университета.

Гамлетовский вопрос имел один-единственный ответ: «Ту би! – Быть!»

Помощь котика Недо и цена тройки  по английскому

Из дневника:

«29 июня 1974 г. Москва.

Ну, вот я и в Москве. Настроена на то, что экзамены сдам».

Следующая запись тоже короткая:

«18 августа. Вчера был последний экзамен. Сдала. В принципе, я должна быть зачислена в состав студентов журфака МГУ».

И ещё короче:

«2 сентября. Первая лекция и первые впечатления об Университете».

Вот такие три скупые, немногословные записи, идущие подряд – как будто между ними ничего и не происходило. За пределами этих страниц остались два эмоциональных месяца, вытянувших из меня прилично и сил, и энергии, и нервов. Даже на записи в дневник их не хватало. Это теперь, тридцать пять лет спустя, память вдруг заработала чётко и ясно. И как же можно не воспользоваться таким подарком от судьбы, не глотнуть живительной влаги из неисчерпаемой Реки Времени – Реки Памяти, и не записать всё, что было...

 Свою «избранность» я почувствовала ещё, когда приехала в Москву за месяц до начала экзаменов на факультете. Многое я помнила с тех пор, когда так бесславно пыталась поступить сюда сразу после школы. Вполне уверенно я нашла деканат и приёмную комиссию, без расспросов самостоятельно доехала до фэдээса – филиала Дома студента, где предстояло жить, учась месяц на подготовительных курсах. Я знала, где столовая, где продуктовый магазин, каким транспортом удобнее добираться с Ломоносовского проспекта до нашего факультета на проспекте Маркса.

Это так приятно: со знанием дела и расторопностью вести себя в столице!

На факультете предположительно сообщили проходной балл, который был вполне для меня досягаем. Надо было сдать всё на четвёрки и одну тройку, чтобы я поступила, поскольку у меня высокий балл в аттестате. Тогда нам после окончания школы выдавали грамоты, которые, как нам объяснили, заменяли серебряные медали. Наверное, в стране была напряжёнка с этим драгметаллом, и решили «посеребрить» бумагу. Впрочем, это не значило, что на школьные медали расходовали золото и серебро. У моего родственника была золотая медаль за школьные успехи, но на самом деле она изготовлена из металла «жёлтого цвета», золотом там и не пахло.    

О творческом конкурсе я вообще не беспокоилась: к публикациям на Всесоюзном радио и в местных районных газетах у меня прибавились ещё публикации в ростовской областной прессе. Была характеристика-рекомендация из райкома комсомола и из районной газеты слободы Большая Мартыновка. Я чувствовала себя профессионалкой и «спецом» в журналистике! Стаж на производстве, хотя и в библиотеке совхоза, вывел меня из состояния телячьих ощущений. Это правильно, что на журфак предпочитали принимать людей со стажем. И я была теперь не простая серая мышка с Хондулая, а «звезда» советской прессы! Это уже хороший настрой.

В общежитии меня поселили с Зоей Беленко, моей ровесницей из Краснодарского края. А у неё настрой был ещё тот! Её старшая сестра Жанна училась то ли в аспирантуре, то ли на последнем курсе в МГУ. Зоя у неё часто бывала и знала, какова жизнь в университете. Она была очень общительна. Милашка, чем-то напоминающая Мерилин. Но полненькая, пышненькая, правда, почти незаметно. Мне она понравилась сразу и навсегда. И я не сомневалась, что и ко мне у неё такие же чувства. Хотя всё же некая сдержанность, и от этого – незаметный холодок, в её ко мне отношениях имелись. Наверное, я её компрометировала своим присутствием: не умела пользоваться косметикой, сутулилась, хотя и была маленького, как и Зоя, роста. Маникюр считала даже неприличным и вульгарным предрассудком. В девятнадцать-то лет! Ходила я с едва ли не обломанными ногтями. Стрижку делала в Волгодонске в парикмахерской Службы быта. Хоть и называлась причёска «гарсон», но больше похожа была на «под горшок». Курить я не умела, а Зоя красиво стряхивала пепел...

Вот такое «чучелко» снаружи, но с чистыми помыслами и великими целями внутри, я и прикатила в Москву, чтобы, наконец, поймать своего журавля, летящего высоко в небе.

У Зои Беленко – правда, я так и не поняла, как он получился, – был уже свой парень, студент физфака Сергей Беличенко. Где она успела с ним познакомиться и как – это тайна для меня. Но девушка знала полкурса предыдущих первокурсников. У неё было много знакомых студентов среди арабов, негров. Такое впечатление, что она не вылезала год из университета. А, может, так оно и было. Она ведь, явно, не всё мне договаривала. Но как бы там ни было, Зойка была классной моей подружкой во время абитуриентства перед самым поступлением. В меру сдержанна, в меру деликатна. Мы с ней на подкурсах учились в одной английской группе, и нам было удобно строить свой учебный день. Её любимый Серёжа, о котором она мне прожужжала все уши, так ни разу и не появился за всю нашу подготовительно-вступительную страду – он был в стройотряде. А второкурсница Света Будяк не то из Казани, не то из Чебоксар почему-то часто путала Зоину и Серёжину фамилии. И Зоя была для неё не Беленко, а Беличенко. Я не вдавалась в такие подробности и ни о чём не расспрашивала Зою. Если надо, она сама мне всё расскажет.

Жизнь празднично пометила эту девушку: была она из Бел-ореченска, фамилию девичью носила Бел-енко, вышла замуж за Бел-иченко, от природы у неё были бел-окурые волосы. Думаю, что если кто ей и завидовал в жизни, то только бел-ой завистью – настолько она была дружелюбна и доброжелательна. Жаль, что сейчас я не знаю, как сложилась её жизнь, и где она теперь.

Второкурсница Света Будяк нас неофициально курировала. Почему-то она не уехала, как все её однокурсники, на летние каникулы. И что-то её задерживало в Москве. Она часто приходила к нам в комнату по какой-нибудь надобности. Для меня это была абсолютно посторонняя личность. Плотно сбитая, крупная, в чём-то супермодном, чего мне не дано было понять. Длинные и прямые, как солома, соломенного же цвета волосы. Вечно в сигаретном дыму. Ярко раскрашенная, словно моя, набитая опилками, кукла Грунька из далёкого детства. Но Светлана, видно, душевная девица. Зоя не могла надышаться на неё и считала её эталоном. У Светы было очень много знакомых ребят. Из нашей комнаты её друзья почти не вылезали. Внешне они не могли представлять какого-либо интереса для женского пола: какие-то маленькие, худенькие подростки. Но ребята отличались умом и талантами. Все они были одной национальности – еврейской.

Я не помню фамилию Григория, но это был ещё тот умница! И чего он там вращался, в нашем общежитии, я тоже не помню. Если он, куда и готовился поступать, то вряд ли к нам на журфак. Он был добрым и душевным пареньком.

Как-то они с Зоей затеяли интеллектуальную беседу вечером перед экзаменом по истории СССР. Они говорили о таких вещах, о которых знать не полагалось. Послушав их, я впала в ступор и панику. А потом в истерику: я поняла, что ничего не знаю по этому предмету, по истории своей Родины. Никаких закономерностей её хода я не улавливала, никаких исторических деятелей я не помнила, а с датами у меня вдруг вообще наступил мрачный период. Я всё забыла, что и знала. Я рыдала и понимала, что если не соберусь, то такая глупая буду и на экзамене.

Гриша меня успокаивал:

– Ты чего разревелась? Я тебе говорю, что ты всё хорошо знаешь и сдашь.

– Нет, нет. Я не сдам, – тужила я, как ненормальная.

– Давай на спор. Сдашь!

– Давай, только я не сдам.

– Если ты мне проспоришь, то отдашь… – Григорий огляделся. – Что у тебя есть дорогого для тебя?

Я показала на тумбочку, где стоял мой пушистый чёрный котик с большими зелёными глазами и качал головой.

– Отдам тебе своего Недо, – сказала я. 

– Хорошо, отдашь.

Этого котика мне прислала ко дню рождения моя подруга из Мичуринска Наташа Дегтярь. С ней я переписывалась много лет, с самого пятого класса. Наталка была спортивная, она постоянно ездила на разные соревнования по всей стране. Котика она привезла из Грузии, из Тбилиси. Он был сделан из пушистого меха, голова его крепилась пружиной к туловищу. Котика я назвала Недо – Несущий Добро, потому, что он меня всегда спасал от плохого настроения. Тронешь его пушистую большую голову на пружине, она и качается. «Эх, Катя, не грусти!» – будто бы говорил мне котик. Он был мне очень дорог ещё и как подарок моей любимой подруги Наташи. Но тогда, чтобы проспорить Грише, а значит сдать экзамен, я готова была расстаться с этим котиком. Я была уверена, что кот, если и не останется у меня, то не обидится.

Не помню, спала я или нет, но на экзамен я поехала не в лучшем настроении. Удачей было то, что нам разрешили пользоваться своими атласами. А у меня на каждой карте едва заметно карандашом были обозначены нужные точки и проставлены даты. Их ни за что бы не рассмотрел экзаменатор, но поскольку я их сама вносила, то помнила, где и в каком углу что обозначено. Но с «поличным» меня бы не смогли «застукать»: достаточно было провести пальцем по этой карандашной метке и от неё не осталось бы и следа. Вот, какое у меня было зрение тогда! Я различала даже карандашные тени от слов! Это не шпаргалка, но указатель к работе памяти. Повезло мне и в том ещё, что передо мною отвечала москвичка Лена Таланова.

Это была пышнотелая красавица с изумительным персиковым цветом лица. Уже после, когда мы познакомились, она открыла секрет такого нежного персикового цвета. Оказывается, Лена ежедневно ела по одному кило тёртой моркови! Хорошо, что тереть морковку на мелкой тёрке трудно, а то бы все кинулись за красивым цветом лица. Но как показал жизненный опыт, в таком количестве есть морковь – очень опасно и вредно.

Возможно, кто-то просил за Лену. Она долго что-то «мычала» на экзамене, запиналась и заикалась. Что-то у неё уточняли, задавали наводящие вопросы. В итоге она получила четвёрку. Когда она узнала свою оценку, то сказала:

– Ну, надо же! Четвёрка! Если на работе узнают, попадают от смеха.

Лену я запомнила по её редкой красоте и пышности, а потом мы с ней оказались в одной учебной группе.

После её ответа я подумала, что мне не следует ни на миг закрывать рот. Пусть это будут повторы, пусть это будут какие-то ответы не по теме, но так мычать и запинаться для меня будет подобно смерти. Я просто тараторила по билету всё, что знала. Говорила быстро и называла по карандашным своим меткам и места боёв, и даты их проведения. Помня по работе в библиотеке серию мемуаров о войне, я называла авторов и их книги, хотя на самом деле не все их читала. В результате преподаватель сказал своему коллеге в полголоса:

– Вот это ответ! И никакого мычания…

Так я проспорила своего доброго котика Недо. Когда я получила пятёрку по истории, то, вздохнув, отдала Недо Гришке. А он, на правах друга, передал его Светлане Будяк. И мне приходилось терпеть, что моим котиком забавляется эта чужая и, как мне тогда казалось, пустая девица. И вновь котик подтвердил своё имя Недо – Несущий Добро, ведь он мне помог, правда, ценой нашей с ним вечной разлуки.

Ещё два Светиных друга часто бывали у нас в гостях. Это были Хома – Фима и Лицкай.

Фима – Ефим Беренштейн. Зоя с сожалением говорила, что Фимку не берут на факультет потому, что он еврей. А я думала, что его национальность ни при чём, просто он недоучил что-то. Ведь у него я как раз таких познаний, как у Григория, и не приметила. Зато Фимка сочинял стихи и прекрасно пел, играл на гитаре. Заслушаешься! И в тот год ему повезло, он поступил вместе с нами. Зоя говорила, что с четвёртого раза. Не знаю… Наверное, у него тоже не было выбора, как и у меня.

Валера Лицкай – тоже друг Светы Будяк. Он учился в институте Дружбы народов имени Патриса Лумумбы. Девчонки говорили, что Лицкай – нацкадр. Звучало это как прозвище. Пока я не расспросила у Зои, кто такой нацкадр. Она сказала, что его прислали из Молдавии без экзаменов в этот институт. Говорили, что его отец – директор крупного винного завода в Тирасполе. Поэтому Лицкай угощал нас прекрасным хересом, который, однако, я находила слишком крепким. И никакой прелести в этом вине я не ощущала. Угощенье было в тот день, когда мы попали в списки поступивших. Валере не лень было ездить к нам через весь город на Ломоносовский проспект, чтобы пообщаться с нами, поддержать. Он тоже был умницей. Но слишком заводным. Что-то едкое, от жалящей осы, таил его характер.

Зоя говорила мне, что факультет партийный, что надо быть минимум кандидатом в члены партии, чтобы точно тебя приняли. И всё-то она знала! Во всех подобных тонкостях была осведомлена. Поразительно! А я со своими принципами, которые заключались в том, что в партию надо идти по «велению сердца», а не для карьеры, чуть не пролетела мимо факультета. Моё сердце мне тогда не велело и не звало идти в ряды строителей коммунизма. Мне и в комсомоле очень нравилось. И меня коробило, когда в совхозе наш партийный секретарь Михаил Иванович Кузнецов затевал со мною агитационные беседы. У него был главный довод, что мне партия ещё пригодится, раз я буду поступать в университет. А мне такая расчётливость претила, и я с ним не соглашалась. Как можно! Партия – это святое, а мне предлагают сделку. Я тихо презирала парторга.

Так подробно я описываю сдачу вступительных экзаменов не для того, чтобы рассказывать байки из этой бесконечной и нудной серии или показать, какая я была умница. Даже в таком «звёздном» вузе, каким всегда был и остаётся МГУ не только для меня и его многочисленных питомцев, так называемый «человеческий фактор» тоже работал. И абитуриенты были разные, и преподаватели имели свои соображения.

Абсолютной объективности не существует. Выше неё обстоятельства. Они и управляют объективностью. Например, первый вариант обстоятельств такой: для «школьников» (тех, кто окончил школу в год поступления) конкурс был «зверский» – следовало всё сдать только на пятёрки, но можно было иметь одну четвёрку за сочинение при самом высоком балле в аттестате. А вот и второй вариант: для «стажников», среди которых оказалась и я, условия были щадящими – все четвёрки, или адекватный набор баллов. Поэтому среди «школьников» – почти одни москвичи. У них и родители что-то предпринимали, и сами ребята были очень хорошо подготовлены, у каждого иностранный или из спецшколы или непосредственно из стран-носителей языка. И что тогда говорить обо мне, когда мой английский имел «твёрдую», как думали преподаватели, четвёрку в школе, а после школы знания несколько поослабели. Но справедливости ради следует сказать, что теперь, когда прошло после окончания университета тридцать лет, тот французский, что я там учила с нуля, и прилично сдала по нему госэкзамен, выветрился из головы почти без остатка, а мой школьный английский позволяет мне иногда контролировать домашние задания у внука.

Я поняла свою «политическую недальнозоркость», когда пришло время сдавать английский. У меня уже была тройка за сочинение. Она меня не сильно волновала, поскольку на факультете по давней сложившейся традиции за письменный русский язык на вступительном экзамене тройка была вполне приемлемой оценкой, а четвёрка – это чуть ли не пятёрка, а пятёрок, кажется, так ни у кого и не было.

В экзаменационном листе стояла ещё и пятёрка по истории СССР.

Английского я боялась. У меня с ним не было взаимопонимания из-за отсутствия такового с моими школьными учителями. А два года жизни в совхозе, где английского никто не знал, и в местной школе преподавали только немецкий, не давали мне никаких шансов хорошо подготовиться к этому экзамену. Мало что дали мне и грамзаписи с уроками английского языка. Больше первых трёх пластинок я так и не прослушала. Тогда редко у кого были магнитофоны, а откуда было взяться такой технике в доме моих родственников? Почтой из московского магазина «Дружба» я выписала себе грампластинки с уроками английского, и пыталась заниматься по ним. Но для этого нужна была железная воля, а её у меня не было. Так, что за свой английский я очень боялась. И месячные курсы подготовки в университете мне почти не дали ничего. Очень слаба моя словарная база, а незнание многих нужных слов восполнить за месяц было нелегко.

Накануне, опять-таки, произошёл случай. Зоя потихоньку куда-то засобиралась. Я пристала к ней с расспросами, что это она так прихорашивается. А ей, по всей видимости, и надо было бы пойти, но не очень хотелось. Она мне сказала, что её пригласил директор подготовительных курсов к себе в кабинет. Якобы, он пообещал ей хорошую оценку по английскому. Для чего приглашена была Зоя – это не очень важно. Не может же директор курсов предложить ей что-то недостойное. Я не стала долго думать и тут же вызвалась её проводить, и если что, то и за меня просила замолвить словечко. Для личной беседы в кабинете директора это не годилось, но Зоя не стала мне отказывать. Коль она проговорилась, то назад ходу не было. Так мы с ней и пошли на улицу Герцена, где находились подготовительные курсы.

В кабинет я ввалилась вместе с ней. Ну что ты скажешь! Разве этого хотелось человеку, сидевшему за директорским столом, от симпатичной абитуриентки? И что это за бесплатное, костлявое и сутулое приложение выглядывает из-за пухленьких плечиков юной Мерилин? Вся сладость момента была исчерпана, так и не возникнув. Что-то сбивчиво объясняла Зоя. Что-то я пыталась сказать и поддакнуть типа: «И я того же хочу». У меня на уме было одно: четвёрка по английскому. А что хотел директор от Зои, мне было совсем не понятно. Человек за столом показался мне старым и невзрачным, к тому же он как-то трусливо вжался в свой стол, что не давало мне повода думать о нём, как о хозяине положения. Наверное, он не ожидал, что Зоя притащит за собой такой «хвост». Получилось, что я одним только своим видом нагнала ему такую оскомину, отчего его перекосило.

Но я тогда думала и недоумевала, что же он хотел, но так и передумал. Может, какие бумаги надо было ему переписывать в конце его рабочего дня, может, списки готовить к экзаменам…Я искренне была огорчена, что мы не смогли помочь директору подготовительных курсов разбирать бумаги. Но помощью, особенно моей, воспользоваться здесь не захотели. И мы ушли восвояси. С одной стороны я как будто и спасла Зойку. С другой – неизвестно, чем обернётся на экзамене этот наш поход. Я понимаю, что только Зоино воспитание не позволило ей высказать мне всё, чего я в тот миг заслуживала. Но вид был и у неё, и у меня убитый – как будто мы уже провалились на сдаче английского.

На другой день на экзамене всем было позволено пользоваться своими карманными словарями. А свой словарь – это хорошая штука: ты его всегда знаешь вдоль и поперёк. У меня, как самой нетерпеливой, сдали нервы, и я пошла отвечать чуть ли не первой. По билету я подготовилась правильно. Но ведь была ещё и беседа на английском языке. А это – хорошая возможность засыпать того, кто не устраивает, и вытянуть того, кто нужен. Преподавательница стала меня «топить». (И что это всем преподам английского я никогда не нравилась?) Но, когда, наконец, она решила оставить меня в покое, я подошла неприлично близко к столу и увидела весь списочный расклад. Списки были мечены карандашом: оказывается, не одна я такая хитрая была – метить атласы по истории. Карандашные записи стояли против всех членов КПСС и кандидатов в партию. Против моей фамилии было пусто. Я ведь и не член партии и не кандидат в её члены. Я тут же подумала о мстительности директора подкурсов, хотя, видно, он был ни при чём. И не выдержав, упавшим голосом спросила у преподавательницы:

– Всё? Двойка?..

Наверное, у меня был очень обречённый вид, её сердце дрогнуло. К тому же она заметила, что я впилась глазами в те карандашные пометы. Возможно, это заставило её подумать, что я могу в состоянии невменяемости устроить скандал. Она расщедрилась и поставила мне тройку.

Для меня наступила критическая ситуация. На всякий случай по русскому и литературе на устном экзамене мне нужна была пятёрка, хотя при удачном раскладе и четвёрки хватило бы. С моей-то «посеребрённой» грамотой!

Между тем наступило семнадцатое августа – день сдачи последнего экзамена. Я надела торжественные белые одежды: нейлоновую в кружевах блузку и мини-юбку с застёжкой спереди по тогдашней моде. В метро, где-то на станции «Кропоткинская», в вагон вошла пожилая женщина в чёрном. По её виду было ясно, что она в трауре. Убитая горем дама стала у двери вагона, напротив меня. Я тут же представила эту картинку со стороны: я, молодая и цветущая в белом, почти воздушном наряде и эта престарелая дама в чёрном одеянии. Мне стало не по себе. Не хотелось принимать это как дурной знак.

Когда пришло время, наконец, идти сдавать устный русский и литературу, то я была неприятно поражена тем, что принимать экзамен будет всё тот же экзаменатор – «чёрный человек», с которым я уже беседовала осенью, пытаясь поступить на рабфак.

Я его отлично запомнила! И вопрос его дурацкий тогда об эпиграфе к «Анне Карениной» запомнила навечно: «Мне отмщение, Аз воздам».

Вот и не верь знакам!

Я постаралась, чтобы открывшееся обстоятельство на меня никак не повлияло. Убедила себя, что это – другой преподаватель, просто очень похож на того. Но по его манере безучастно слушать, пытаться задавать вопросы не по программе, я поняла, что мне грозит смертельная опасность.

После экзамена оценку сразу не говорили. Это ведь был последний экзамен, надо было сделать анализ, сколько мест осталось, сколько и кого принять, кого подрезать. Лишних студентов ведь тоже нельзя было набирать. Вся группа ждала результатов долго. Кто-то из девушек вышел после меня и сказал, что я хорошо отвечала. Но я не хотела никого слушать, я видела неулыбчивое лицо экзаменатора, меня опять волновали его дополнительные, не по теме вопросы, на которые отвечала сбивчиво и, запинаясь. А тут ещё в памяти возник образ женщины в трауре из метро.

И отойдя в сторонку ото всех, я тихо залилась горючими слезами. Я рыдала долго и неутешно. Кто-то пытался меня успокаивать, но я молча отворачивалась от доброхотов и не могла унять свои всхлипы. Это не было бурной истерикой, но походило на тихое помешательство. Моя белая кружевная блузка намокла и была в разводах из-за размазанной туши для ресниц. Кажется, и моя белая юбка тоже была испачкана тушью, ведь слёзы капали, огромные, обильные, мне в подол. Картина была премерзкая, я это чувствовала и понимала. Но умолкла я только тогда, когда вышел ассистент и сообщил всем оценки. После моей фамилии он сказал:

– Отлично!

Разве я могла тогда знать, что тот угрюмый экзаменатор был преподавателем с кафедры телевидения и радиовещания, ставшей для меня родной на журфаке? Это был Владимир Николаевич Ярошенко. Не сомневаюсь, что русскую литературу он знал преотлично. Поэтому было столько дополнительных вопросов не по программе средней школы, что меня заставляло волноваться и думать, будто он меня «топит».

Большое видится на расстоянии – это неоспоримая правда. Когда в Алма-Ате в 1982 году я познакомилась с Маратом Барманкуловым, в свое время защитившим докторскую диссертацию на нашей, эмгэушной, кафедре ТВ и РВ, он сообщил печальную новость, что не стало Ярошенко. Владимиру Николаевичу было пятьдесят лет. Он был хорошим преподавателем. С нами, студентами, он обращался вполне уважительно, за что мы ему платили своей сдержанной любовью. О его жизни я узнала только спустя четверть века – когда мне дочь привезла из Москвы книгу «Полвека на Моховой», выпущенную к пятидесятилетию факультета. Его друг, профессор Рудольф Борецкий написал тёплые строки о нём. Владимир Николаевич родился и вырос в Киргизии, но сумел поступить на учёбу в самый по тем временам элитарный вуз – в МГИМО, институт международных отношений, который готовил дипломатов, журналистов-международников. Наш преподаватель отлично владел и английским, и испанским, и французским языками, в качестве нештатного переводчика он даже сопровождал в поездке по Советскому Союзу Эдварда Кеннеди, брата американского президента. Владимир Николаевич прекрасно пел в кругу друзей песни из репертуара Синатры и играл на гитаре. Он – автор книги по информационным жанрам радиожурналистики – основательно знал свой предмет. Его докторская диссертация была посвящена подрывной радиопропаганде империалистических государств, направленной на соцстраны. Я только теперь поняла, почему, когда мы с деканом факультета журналистики Казахского госуниверситета Маратом Карибаевичем Барманкуловым, выбирая тему для моей кандидатской диссертации, остановились на информационном империализме. Эту тему, что бывает не часто, с первого раза (!) утвердил и декан факультета журналистики МГУ Ясен Николаевич Засурский, поскольку защита была бы там. Наверное, мой руководитель понимал, что после смерти профессора Ярошенко тему его диссертации надо было разрабатывать и дальше. Я бы со своей работой оказалась одним из звеньев в этой цепи. Но моя научная жизнь не сложилась. Почему – об этом я написала в своей книге об Алма-Ате «Когда реки текли в гору» в главе «Как я не стала учёной дамой». Здесь же не о том речь. А пока – я ещё абитуриентка, зарёванная, в разводах чёрной туши для ресниц...

«Да здравствует университет. Я студентка!»

Жизнь наша тем и прекрасна, что отмеряется годами, а проживается днями, каждый из которых состоит из двадцати четырёх часов. И порою только один день может принести столько счастья человеку, сколько у него не было в жизни никогда...

В середине августа, а, наверное, где-то в двадцатых числах – я теперь не помню точно – тысяча девятьсот семьдесят четвёртого года у меня был такой день, который сразу качественно изменил мою жизнь. Пробившись с большими трудами к двери нашего журфака, где были вывешены списки поступивших учиться счастливцев, я прочла и свою фамилию. Вокруг толпилась молодёжь, кто блаженно улыбался, кто плакал от горя: кто-то стал студентом, а кто-то не добрал баллов.

Много лет спустя, живя в Алма-Ате, столице Казахской республики, куда прихотливо забросила меня судьба, я вдруг начала писать стихи. Они всё же запросились на свет, хотя и были отбиты руки ещё в детстве, поучением, полученным из «Пионерской правды». И прорвавшийся стих, конечно же, не был отточен, но он был чист и наивен. Тогда я написала цикл «Московский Университет», потому что моя Альма-Матер приходила ко мне часто в моих снах.

         II.

Девочка из глубинки

завоевывала Москву.

Тонкая, как былинка,

платья светлый лоскут…

…Нелегко было брать барьеры,

ведь их с разбега берут.

Но была у девчонки вера,

и упорным был ее труд.

Девочка из деревни,

в глазах голубой свет,

Плакала под деревьями:

завоеван Университет.

Я плакала от радости! И не могла налюбоваться своей фамилией, отпечатанной пишущей машинкой на белом листе. Меня толкали, пытались оттеснить, а я будто приклеилась к каменным ступеням журфака и никак не могла начитаться такими ставшими вдруг многозначными буквами и слогами своей фамилии – Ко-се-н-ко, имени – Е-ка-те-ри-на и отчества – И-ва-но-в-на. 

И всё вместе.

И снова по буковкам.

И это всё – я!

И это – мои имя и фамилия в списке!

И это я зачислена в круг небожителей!

И я теперь буду хватать с небес звёзды!

И это мой журавлик, самый высокий и самый далёкий спустился сюда в толпу молодых людей, которые уже все мне – однокурсники! Словно братья и сёстры они мне стали! И это я теперь буду жить в Москве!

И мир раскололся надвое: до этого момента всё отступило далеко-далеко, словно скрылось в тумане – оно уже «Прошлое», с которым в тот момент я расставалась без сожаления; и осталось только быстротечное «Настоящее» – миг, едва достаточный лишь для того, чтобы осознать себя в этой жизни, но он же, этот миг, был подножием огромной и прекрасной солнечной горы – «Будущего», наступавшего уже с каждой новой секундой.

Да как же было не разреветься от восторга?

Мой отец, даже спустя тридцать пять лет, не мог сдержать слёз, когда вспоминал, какую я прислала тогда домой телеграмму: «Да здравствует Университет. Я студентка!» Я не помню момента отсыла телеграммы, как и текст, что я в радостной горячке могла написать.

Ещё могу добавить, что дома в Калаче мама тоже радовалась по поводу моего поступления и с гордостью отвечала на вопросы соседей и знакомых, которые переживали за меня, ведь все хорошо знали нашу семью, вполне порядочную, но скромную и незажиточную. Некоторые же откровенно насмешничали. Поскольку язык в Калаче особый, то и фразу я запомнила:

– Куды кинь з копытом, туды и рак з клэшнэю, – сказала одна очень недоброжелательная тётка, у которой дочь после школы благополучно поступила на бухгалтерские курсы. Я лично против курсов бухучёта ничего не имею – был бы специалист хороший. Но меня бухгалтерия никогда не интересовала и не увлекала. Это не моё. Жизненный опыт показал, что хороших бухгалтеров меньше, даже чем хороших поэтов.

Рядом на крыльце журфака стояла моя подружка по абитуриентскому лету одна тысяча девятьсот семьдесят четвёртого года Зоя Беленко. И она стала студенткой! Но она была сдержанна. Казалось, что у неё не могло быть иначе. Хотя на какое-то мгновение и она поддалась моему настроению. И нас враз с ней захлестнули прекрасные хлопоты. Мы ведь так боялись не успеть сделать все необходимые дела к первому сентября. А дел было много.

Надо было ехать домой, сниматься с комсомольского учёта, рассчитываться с работы, собирать вещи и переезжать на жительство в столицу. Дорога, обходные листы, нужные покупки… Не знаю, кем и где работала Зоя, а мне предстояло передать всю библиотеку по книжечке в другие руки. А это не шутка: за каждую книжку отчитаться, а их было больше пяти тысяч экземпляров, свериться по ценам, по книгам, по каталогам. И в комсомоле надо было передавать все дела. И я очень волновалась, что не успею и буду сразу же отчислена за опоздание на учёбу.

Зоя жила, как и я в то время, на юге. Нам с ней было по пути: мне до Ростова-на-Дону, а ей дальше – в Краснодарский край, город Белореченск. Ещё продолжалось время летних отпусков, у школьников заканчивались каникулы, у студентов начинались занятия. Обычных билетов на поезд не было. И нам с ней достались места в мягком вагоне. Я не могу сказать, что это был именно СВ – спальный вагон, в котором потом во взрослой жизни мне приходилось несколько раз поездить. Но я прекрасно помню своё удивление: полки были мягкие – можно спать и без матраса – и обтянуты они малиновым бархатом. И кроме нас с Зоей в купе никого не было: то ли потому, что оно действительно было на двоих, то ли потому, что не всем было по карману. Мне деваться было некуда: не пойдёшь же пешком до Ростова. 

Мы ведь с Зоей уже были не простыми девчонками из сельской местности, а взрослыми степенными девушками, студентками самого лучшего вуза на всей земле – МГУ! И самого лучшего в этом вузе факультета – журналистики! Всю дорогу мы только и говорили, что о нашем университете, о нашем факультете, и как здорово мы теперь будем там учиться. И чуть ли не клятвенно давали друг другу обещания учиться только на «отлично». Чтобы получать только повышенную стипендию и не висеть на шее родителей.

Тут меня обстоятельства угнетали больше, нежели Зою. Я с горечью думала, как же мне учиться, если я точно знала, что мне стипендии в первом семестре не будет. На вступительных экзаменах, хотя я и перебрала лишние баллы, у меня получилось две тройки и две пятёрки. За тройки, да ещё две, стипендии не дадут, уж точно. А как мне жить – я не ведала. Родители достраивали свой «финский» домик из щитов – у них каждая копейка на счету. Тётя после операции часто болела. Своих сбережений у меня не было. Это омрачало моё настроение. А основания горевать были и впрямь серьёзные: где брать деньги в первом семестре. Но я готова была и голодать, и отказывать себе во всём, но ни за что бы не оставила университет. То, что у меня впоследствии будет стипендия – я не сомневалась. У меня не было выхода: учиться плохо, на тройки, я не могла. И первый семестр мне приходилось несладко. Тем, кто получали стипендию, а она была в сорок рублей, родители добавляли от двадцати до полусотни рублей, и это уже был хороший прожиточный минимум. А мне мама присылала только тридцать рублей, десятку присылал мой двоюродный братец Володя Лазарев из Приморья, где он работал по распределению после окончания техникума, да по десятке сбрасывались и присылали мои тётя и бабушка. Шестьдесят рублей, конечно мало, но жить и на них было можно тогда. Правда, мы не вели своего хозяйства, питались в столовой. Но это, наверное, и хорошо, что мне приходилось экономить: моя подружка Зоя позволяла себе обед из пяти блюд, а я только из трёх. Она была пухленькая, а во мне было сорок два килограмма. Для здорового образа жизни это было неплохо. Но голод – не тётка. К тому же от столовских борщей на уксусе открылись желудочные болезни. Но что в молодости знает человек? Только неистребимая вера в светлое будущее, осознание того, что столь скромное материальное содержание – временное явление, и это всего лишь предтеча, предопределение нашего потрясающего будущего. Это и не давало впадать в уныние, и совсем не порождало зависти к более устроенным сокурсникам. Наоборот, такие трудности закаляли и делали нашу веру в то, что нас ждут только звёздные пути, непоколебимой.

В Ростове мы расстались с Зоей. Она поехала дальше, к себе домой, а мне надо было ещё добираться через весь город на автовокзал, который в то время был в районе Сельмашевского детского парка с железной дорогой, а потом ещё порядка трёх-четырёх часов ехать в свой ВДВС № 3. Моё тихое пристанище, где два года я зарабатывала трудовой стаж, чтобы идти в университет по конкурсу для «стажников», находилось в самой глуши, хотя и недалеко от Волгодонска, тогда ещё не столь известного и молодого будущего города атомщиков. А райцентр – слобода Большая Мартыновка – располагался в глубине Сальских степей, а я – член райкома ВЛКСМ, и мне обязательно надо ехать и туда, чтобы сдать дела и сняться с комсомольского учёта. Я носилась, как угорелая. На каких-то попутках мчалась за шестьдесят километров в Мартыновку. В райкоме меня все поздравляли, пожимали руку. А сотрудница общего отдела, Лариса, едва ли не по пятам ходила за мной и говорила:

– Катя! Ты молодец! Я безмерно тебя уважаю. Катя, ты умница…

С Ларисой я была абсолютно согласна, и нисколечко ей не возражала.

Библиотеку у меня приняли по списку, войдя в моё положение. Ведь передача по всем пунктам могла затянуться надолго. Я же помню, как два года назад я сама чуть ли не целую неделю принимала дела у моей предшественницы. А по окрестным городам и весям, по глухим сельским магазинчикам за два года я ещё столько прикупила книг. В городе мало-мальски приличные книги из продажи исчезали с молниеносной быстротой. (О, мечта современных нынешних писателей! Но кто же тогда мог даже мысль допустить такую дичайшую, что пройдут годы и все прежние ценности утратят свою силу, а чтение станет уделом единиц, последних из могикан, взращённых ещё на тех представлениях об истинном и ложном? И что недостаток читателей для писателя станет бичом, пострашнее, чем советская цензура!)

Дома лихорадило моих родненьких и дорогих тётю и бабушку. Брат Володя, мой кузен, уже год как любовался голубыми туманами уссурийской тайги. Он уехал туда по распределению после окончания Новочеркасского автодорожного техникума. Тётя переживала, что у меня нет приличной одежды для университета. Хотя зарабатываемые мною в библиотеке деньги она мне и оставляла, чтобы я покупала себе одежду, обувь и всё необходимое. Но разве можно было в глубинке без блата (а его я заводить никогда не умела) одеться прилично? Вся прелесть нашего «социалистического» воспитания заключалась в терпимости к бесформенным пальтишкам и уродливым сапогам. В магазинах, даже в Москве, свободно хороших модных вещей не висело. Нам всем было дано одно, никем открыто не оспариваемое в то время, право – быть равными в нищете. Правда, не все с этим соглашались. Существовали фарцовщики, которые под страхом кары добывали такие одежды, в которых не стыдно было учиться в самом лучшем вузе страны. Во всю работала сеть магазинов для иностранцев «Берёзка», где я так ни разу и не побывала ни в качестве покупательницы, ни просто экскурсанткой. И не могла представить себе этот магазин внутри. Не верилось, чтобы там продавались приличные не мешковатые джинсы, фирменные куртки и иные вещи, в которые одевались многие мои однокурсники. Они как-то туда попадали, где-то брали сертификаты. Говорили, что вместо денег в «Берёзке» принимали сертификаты. Даже у Евгения Евтушенко вышли в то время весьма смелые и «разоблачающие» стихи, где он писал об этих самых сертификатах, как мериле совести некоторых деятелей. Да, совесть нельзя было обменивать на сертификаты для «Берёзки», но и ходить в мешковатой, сшитой хотя и добротно, но без намёка на стильность и элегантность одежде, тоже не хотелось. А я со своими средствами и сорок вторым размером могла покупать себе платья только в «Детском мире». Тогда многие девочки, приехавшие учиться в столицу, одевались в магазинах детской и подростковой одежды.

И вот перед моим отъездом на учёбу моя дорогая бабушка, которая всегда сокрушалась, что у неё нет лишней пары чулок, щедрым жестом достала откуда-то из-под перины две сиреневые бумажки достоинством по двадцать пять рублей каждая и, протягивая мне, сказала:

– На, моя онучечка, та купы соби одыжинку. Шоб не стыдно було.

Тётя Шура, её дочь и сестра моей мамы, тоже мне презентовала какую-то нейлоновую, пёструю, как заморский попугай, но супермодную на Хондулае, блузку. А потом, махнув рукой, достала из шифоньера, с самой его нижней полки, великолепную пару кожаных(!) с металлической бижутерией туфлей. Туфли были осенние, тёмно-коричневого цвета, ещё не утратившие свою модность, но главное чудо их в том, что они были импортные – чешские. Тогда это ценилось. Носить такую обувь было трудно: наборный каблучок скользил, кожа очень грубая, у тёти размер меньше моего на пол-единицы. Но то, что это была её жертва во имя моего «приличного вида» – это бесспорно. В то время ей было сорок два года, и эта пара единственной «модельной» обуви ей ещё была нужна... В общем, собирали меня, как могли.

Я достала свой видавший виды бордовый, почти коричневый, чемодан, с которым «приплыла» в эту тихую гавань, сложила в него все свои учебники, любимые книги, а в их числе был и Пер Лагерквист, который мне до сих пор интересен, не забыла и свои грампластинки: Первый концерт Чайковского, «Болеро» Мориса Равеля, «Лунную» сонату Бетховена, вальсы Штрауса… Теперь я точно должна была забрать всё-всё своё, что мне могло быть нужно в учёбе. И пришлось взять ещё и чемодан моего брата, оставленный им дома, поскольку свои вещи уместил в большой спортивной сумке с ремнём через плечо, когда улетал на Дальний Восток.

Если приехала я в совхоз только с одним чемоданом, то уезжала с двумя. Знатная получилась невеста с приданным! Этот совхоз я покидала навсегда. Промелькнул в моём пути глухой полустанок – ВДВС № 3, и канул в даль степную и виноградниковую, чтобы никогда уже не появиться в моей жизни. Потом были большие станции: Москва, Орёл, Алма-Ата, Воронеж. Мелькали полустанками Одесса, Ленинград, Ярославль, Кисловодск, почти никому не известное Нерастанное... Но больше никогда не легли к моим ногам стёжки-дорожки ВДВС № 3 – от центра на Хондулай, к «коровьему» пруду через колючие травы и лазоревые сухоцветы, при звоне цикад под палящим солнцем...

Меня влекла столица, где я собиралась хватать звёзды с неба. Хотя и тяготили нехитрые пожитки, я была твёрдо уверена, что долго моя скучная серая мода «с Хондулая» не пробудет. Не зацикливаясь на этой мысли, но фоном, словно само собой разумеющееся, я имела в виду, что у меня обязательно будут и приличные платья, и модные джинсы, и тёплая дублёнка… И это мне «обещал» университет, потому что именно здесь лежал золотой ключик от двери, ведущей в «светлое будущее». А в светлом будущем всё самое лучшее: работа, карьера, семья, достаток...

Но я даже не подозревала, что в то время, когда без блата и связей нельзя было иметь интересную работу, построить свою карьеру, или купить что-то приличное, мои надежды были наивными и пустыми. Хорошо, что при любом политическом строе, в любой цивилизации остаётся последнее слово за Случаем, который сам по себе никогда случайным не бывает и посылается нам судьбой, Богом. И только благодаря судьбе своей я есть то, что есть.

...И я бы не уделяла столько много внимания «тряпошному» вопросу, если бы этот вопрос не развивал во мне жуткий комплекс неполноценности. А учиться в таком вузе, на таком факультете и с такими комплексами было невозможно. Это несовместимые вещи. Что-то следовало предпринять.

Бабушкины пятьдесят рублей я потратила с хорошим умом и приличным везением. В магазине «Весна» на Мичуринском проспекте, как раз перед первым сентября, мне «посчастливилось» купить румынский брючный костюм из какой-то лёгкой шерстяной ткани. Это была не фирменная, но вполне сносная одежда. Пиджак в полосочку в гамме коричневого, жёлтого и светло-серого цветов, что очень шло к моим карим глазам и тёмно-русым волосам, а брюки однотонные, тёплого коричневого цвета. И если носить этот костюм в сочетании с белой кружевной блузкой, то я была одета очень нарядно, просто роскошно. Особенностью этого комплекта была его универсальность: одно-единственное моё одеяние, в котором не стыдно было ходить на учёбу, в театр, в гости, в кафе, на вечер отдыха. И когда в первом семестре я по совету нашей общественницы Алевтины Копейкиной отважилась пойти в учебную часть и просить о стипендии, наша куратор Валентина Тимофеевна Рыбакова, выразительно оглядев мой наряд, покачала отрицательно головой: «Нет!» Я поняла задним числом, что её отказ был спровоцирован столь «роскошным» моим видом. Потому что моя одногруппница Лида Файгилева после меня пошла просить себе стипендию в более скромном одеянии. И ей дали! Оказывается, просить ведь тоже надо уметь.

Как же мне было обидно до слёз. У Лиды были две четвёрки и две тройки, у меня были две пятёрки и две тройки. Эти две пятёрки давали мне лишние два балла. Но что в них толку – стипендию мне не дали. Со временем стало ясно, что кроме этого «шикарного» костюма и пары блузок к нему, у меня не было разнообразия в нарядах. Довольно долго носила я свой костюм с брюками, а потом, когда меня уже мутило от одного вида брюк, я из них сделала юбку. Я ухитрилась сшить модную длинную юбку, хотя и со вставкой сзади. Крой был по моим нынешним представлениям просто ужасный. Но тогда меня нисколько не смущали лишние поперечные швы. Если не приглядываться, то можно подумать, что таковы особенности модели. Юбка из брюк получилась добрая. Донашивала я её долго.

Я не присматривалась, часто ли меняли свои наряды девчонки на нашем курсе. Если себя посвятишь такому самоистязанию, то и жизнь радовать бы не могла никак. Разве ж я для этого поступала в МГУ? Это просто горькие всплески памяти, к которым сейчас можно относиться с иронией, с умилением – как угодно, но только не серьёзно. Ведь главное чудо свершилось: журавль спустился ко мне, и я крепко сжала его в своих объятиях. Осторожней, Катя! Как бы не задушить своё счастье.

О самоопределении, двух чемоданах и трёх Валерах

Первое собрание всего журфаковского курса было в Коммунистической аудитории. Рядом со мной оказались две девушки, с которыми потом я проучилась все пять лет в одной группе. Не знаю, где была моя подружка Зоя, а я сидела в одиночестве среди моих однокурсников. Кого-то я помнила по совместной сдаче экзаменов, кто-то был совершенно мне не знаком... Почти рядом сидела очень серьёзная девчонка, конопатенькая, пухленькая, с длинными распущенными по моде волосами. Я на неё обратила внимание, потому что она тоже была сама по себе. И после собрания она у меня что-то спросила.

Другая девушка, которую я запомнила с того собрания, тоже была в одиночестве. Она словно сошла со страницы модного журнала. Но при этом была очень проста в обращении, нисколечко не задавалась. Я прониклась к ней симпатией, хотя по внешности она моя противоположность: высокая, длинноногая, худая – казалось, кожа её просвечивалась и выдавала в ней голубую кровь, – с длинными распущенными волосами, очень мило скреплёнными двумя прядями, заплетёнными в тоненькие косички. В ней была какая-то удивительная раскованность, которая говорила о ней, как о человеке взрослом, сформировавшем свои взгляды и убеждения. И которые очень были мне близки и понятны.

Когда впоследствии были составлены учебные группы, обе эти девушки оказались в нашей сто двенадцатой – группе внутрисоюзного радиовещания. Эта высокая с «голубой» кожей девушка была Галей Сошниковой. Она приехала из Рязани, где два года проработала на радио. У неё была своя история с каким-то Пановым – не то мужем, не то любимым человеком. Со мной она на эту тему не говорила, а я никогда не расспрашивала, боясь проявить бестактность. Но Галка для меня в течение всех пяти лет учёбы была едва ли не святой: ни разу она не дала повода думать о ней плохо, ни разу я не ощутила от неё негатива или хотя бы невнимания. Только дружелюбие. И мне очень нравилось, когда она меня называла на свой манер – Катишь:

– Катишь, ты уже прочла Бальзака?

Но подругами ей стали другие. Да я и не представляю, как бы мы с Галкой дружили. На икону только молиться можно. Молча, я всегда ею восхищалась.

Зато конопатенькая, пухленькая и малоулыбчивая девушка оказалась Леной Денисовой. Она – моя университетская подруга, с которой мы общаемся до сих пор. Но дружбу с ней мне всё время приходилось отстаивать в тихом, спокойном, но очень настырном противоборстве со Светланой Баклановой.

Света по натуре узурпаторша и хохлушка по духу, как у нас в Калаче говорили, – настырная. Она приехала из Ворошиловградской области завоёвывать Москву. У неё это хорошо получилось. В то время как за два года до поступления в университет меня всюду изгоняли и не принимали на лимитную работу, крепенькая, высокая, стройная дивчина с Украины на работу устроилась. Кажется, это был завод имени Лихачёва. Она прекрасно ориентировалась в Москве, знала её все самые укромные закоулочки…

Мы все любили Москву. Мы все мечтали остаться в Москве жить. Мы все не представляли, как это можно жить где-то ещё, кроме Москвы. Но если бы от нас это зависело. Если бы кто-то нас там ждал и радел за наше в ней устройство. Мы все устраивались сами: кто как умел. Кто в брак разумно (и не разумно тоже) вступал, кто сотрудничать с центральной прессой начинал сразу с первого курса, кто своих родственников подключал…  Тогда просто так в Москву не принимали.

Света Бакланова, как и мы, тоже любила Москву. Но она всё же оказалась более последовательной из всех нас, простых любителей. Говорят, что и сейчас, спустя тридцать лет, она живёт в Москве. А другие, простые любительницы, – где придётся. Только вот с работой у неё я не знаю, как сложилось. Её близкая университетская подруга Аля Копейкина, живущая, как и я, в Воронеже, как-то мне говорила, что Света – «просто мама». Что это означает, я не знаю. Надеюсь, что ситуация прояснится со временем. Я до сих пор считаю, что для того, чтобы быть «просто мамой», эмгэушный диплом не обязательный атрибут. Было бы проще продолжить работу на заводе имени Лихачёва и дождаться собственного там жилья, как это делали очень и очень многие «лимитчики» в то время, а теперь уже причисляемые к «коренным» москвичам.

Но здесь непременно хочется добавить, что быть хорошей «просто мамой», посвятить себя всю своим детям, воспитать из них по-настоящему хороших и достойных людей – это большая заслуга каждого родителя. Кто из нас, положа руку на сердце, признается, что он во главу угла ставил такую цель? У меня так сложилась жизнь, а вернее, я её так сама сложила, что детей должна была растить одна. Вроде бы и старалась, но надо было и деньги зарабатывать, а без карьеры это было бы ещё труднее, чем оказалось. Теперь уже забылось, как я днями лежала под капельницами – болезнь тоже изматывала силы. В результате у моих детей возникли ко мне претензии по многим пунктам. Вот это и есть, думаю, воплощение той фразы для меня: «Мне отмщение, Аз воздам». Я сама во всём виновата. Ждала лёгкого пути, а он оказался таким непростым... Что-то я недопоняла, что-то делала не то...

После собрания стали формировать учебные группы. На телевидение был конкурс. И всё равно группа получилась большая. Я не планировала идти в радиогруппу, хотя и сотрудничала с детскими передачами на Всесоюзном радио. Всё равно это сотрудничество представления о радиожурналистике почти не давало никакого. Если бы я не съездила сама в Государственный Дом Радио и Звукозаписи – ГДРЗ, я бы не представляла, что такое радиостудия. Ведь свои материалы я отсылала из Калача обычным способом – в виде писем. И я совсем была бы не прочь пойти туда, куда и большинство моих однокурсников – в газетчики. Но ни в одной из них не начинали учить заново иностранный язык. Я не забыла, как на экзамене едва не пролетела по английскому. К тому же знакомые ребята со второго курса говорили, что на факультете к английскому языку дальше будут жуткие требования. И кое-кого из-за него уже отчислили после сессии. Такая перспектива мне не очень нравилась. Английский я полюбить уже ни за что не смогла бы, а зубрёжкой заниматься было против моих правил. Из доступного для меня оставалась радиогруппа, где с нуля учили французский.

Английский я учила в школе шесть лет, но так свободно и не смогла изъясняться. И вот едва его не завалила при поступлении, получила жалкую «тройку». А ведь и всего-то надо было: учить слова. Язык не так уж и сложен. Но говорят же, что многое от преподавателя зависит. До десятого класса не любила я своих учителей английского. Пусть простят они меня за это: Кокованя – Виктор Фёдорович, который, как мне казалось, только отбывал очередь в нашей школе; Сова, или Евгеша – Евгения Ивановна, которая прекрасно знала язык, но была настолько въедлива и недружелюбна к ученикам, что мы её тихо ненавидели. Наконец, в десятом классе пришла Валентина Михайловна Черёмина: и доброжелательна, и мила, и хорошо язык знающая, но тенденциозна. Уж если кого полюбит, то будет незаслуженно завышать отметки, с чем не могла смириться моя стрелецкая – от зодиакального знака Стрельца – натура. И этот мой внутренний протест, всегда возникающий по поводу моей подружки Веры, которую Валентина Михайловна за что-то особо полюбила, выливался мне в стабильную «четвёрку». Как бы я при этом ни старалась, как бы ни трудилась.

И тогда моя эта обида на такую несправедливость обернулась бедой: я возненавидела английский. Стала ходить на уроки, как на Голгофу. Просто знала, что без него не смогу поступить в свой любимый вуз. Поэтому, как только я «спихнула» ненавистный мне язык на вступительных экзаменах на журфаке, я тут же решила, что начну учить новый иностранный. Это во многом и определило мою специализацию по радиожурналистике, которую вели только для 112 группы, здесь же и язык начинали с нуля – французский.

Я опасалась, что в радиогруппе не получу всех знаний, которые получат мои друзья-газетчики. Но у меня был шанс начать изучение нового языка и никого не винить в том, что я его не понимаю. К тому же и радио манило: его не надо читать, смотреть, его надо только слушать. А слушать всегда можно попутно, делая при этом какую-нибудь однообразную работу – уборку, стирку или даже сидя в автомобиле. Бесспорно, радио – имело свои перспективы. Оно на тот момент было самым быстрым средством информации, то есть, как нам потом сказали во время занятий – самым оперативным. Слово «оперативность» было новым в моём лексиконе. И оно таило в себе молниеносность, умопомрачающую скорость, с какой разлетаются новости! Достаточно было этих веских аргументов, чтобы я окончательно решила пойти в радиогруппу.

Я не зря сказала о возможности выбора «из доступных для меня групп». На факультете тогда были группы радио и телевидения для международников. Правда, официально международное отделение создано в 1975 году, но наши ребята уже назывались международниками. Попасть в такую группу иногородним было невозможно, к тому же едва ли не официально существовало табу для девушек: в эти группы их не брали. Для москвичек существовало редакционно-издательское отделение. Туда тоже иногородних особенно не приглашали, поскольку считалось, что все издательства сосредоточены в крупных городах – в основном, в Москве и Ленинграде. А как бы потом распределялись наши выпускницы? Ведь практически вакантных мест не было ни на иновещании, ни в издательствах. Образовательная система тогда ещё была с обязательным распределением на работу. И вот всё это понять можно, но представить уже сложно, а сегодня это вообще кажется нелепостью. Была ещё группа фотокорреспондентов. Всё, чему там учились ребята, было за пределом моего понимания: ну что за труд такой – щёлкай и щёлкай затвором фотоаппарата. Мне самой удавалось делать иногда интересные снимки, и я не считала, что для этого надо учиться пять лет в МГУ. Вот, пожалуй, и все наши специальности. Не было тогда пиара. Если точнее, то не было такого словечка, хотя суть его лежала в таких явлениях, как агитация и пропаганда. И ни о какой рекламе тогда речи не велось. Реклама в то время была атрибутом буржуазной журналистики, и всячески подвергалась остракизму.

А потом моя жизнь складывалась так, что и редакционно-издательские дела стали моим делом на долгие годы, и реклама явилась кормилицей и благодетельницей, поскольку дала мне возможность выжить в самые трудные времена. Но это пока преждевременные сообщения.

На дворе стоял 1974 год, сентябрь. Мы, счастливые и слегка обалдевшие от этого, начинали своё пятилетнее путешествие в поисках реализации собственных иллюзий и о журналистике, и об университете, и о столице нашей Родины Москве, а главное – о жизни. 

Началось обживание комнат, в которые нас поселили по четыре человека. Нам предоставили по железной кровати с панцирной сеткой. Но поскольку все мы были небольшого веса, то неудобство такой постели не ощущалось почти никак. Наоборот, сетка слегка покачивалась и пружинилась, отчего казалось, что ты спишь на мягком ложе. А вот сидеть на таких кроватях было неудобно – сразу проваливаешься ниже коленок: сядешь, а колени достают чуть ли не до ушей. А мы на первый вечер знакомств понаприглашали друзей. Придвинули стол к кровати. Принесли стулья. Нажарили картошки – полную сковородку, с горкой. Купили колбасы, сыру. Всё это было ещё вполне доступно для москвичей. Хотя уже с периферии кое-кто зачинал свои продовольственные набеги на столицу. Но это ещё было самое зарождение тех, ставших впоследствии массовых колбасных поездок в Москву. Это ещё только семьдесят четвёртый год. Люди не столь ещё озадачены дефицитом, но уже понявшие, что в Москве можно купить «всё-всё».

Первая вечеринка, как оказалось, единственная для меня в той 426-й комнате, где мы начинали вместе жить – Зоя, Лида, Алла и я – была седьмого сентября. Днём раньше я сделала в дневнике очередную свою запись, и она не была оптимистичной:

«6 сентября. Начинается моя голодная жизнь, и как ни странно, я не вижу в этом романтики. Всё хорошо, но трудно. И мысли, совершенно глупые, гуляют сейчас в моей голове. Положение отчаянное, и пока, – это самое страшное, – я не вижу выхода. Придумать что-то надо».

Сама я так ничего и не придумала, за меня это сделала моя Судьба, Господь помог.

У самой юной соседки по комнате Аллы Примовой был день рождения. Она пригласила соседей: Валерия Миронова, Ларика Михайлова, кажется, ещё кто-то пришёл. Ребята были с рабфака, много знали о порядках в общежитиях, они нас просвещали на эти темы.

Миронов оказался моим земляком, из Ростовской области. Он жил в посёлке Южный, который находится недалеко от Волгодонска. Земляку я обрадовалась, но название его посёлка вызвало у меня воспоминание, когда я ехала южненским автобусом из Ростова, и водитель проскочил нужный мне поворот. В результате меня высадили где-то в холодной и дикой степи, и я с вещами искала в темноте центральную усадьбу совхоза, а потом нужную мне улицу и дом моих родственников. На вечеринке в общежитии выяснилось, что моё приключение двухлетней давности имело свидетеля, и им оказался Валера Миронов, рабфаковец из соседней комнаты. Тогда он ехал в том же автобусе. И теперь он мне и сказал:

– Как же мне было жалко ту девчонку…

Этот эпизод я уже описала в другой части, названной «Девочка из провинции». Вот такие бывают в жизни совпадения: в крошечном автобусе поздним вечером посреди огромной степи ехали парень и девушка с одними и теми же планами – учиться на факультете журналистики Московского университета. Ехали и не подозревали о своём единомыслии и родственности вследствие этих намерений. И если Валера обратил на меня внимание из-за столь нелепого, а для меня тогда почти трагического случая, то я даже не заметила, кто там едет в автобусе. Все были для меня просто пассажиры. И только через два года в точке реализации наших стремлений открылось такое совпадение. Теперь-то я думаю, что это был знак Судьбы. Но ни я тогда, ни Валера на этот знак внимания не обратили. Только поудивлялись такому случаю и разошлись навсегда, «как в море корабли». Ведь дальше у нас с Мироновым больше никаких отношений не возникало. Даже не держали в виду друг друга во время учёбы. И как сложилась его судьба после окончания университета, я не знаю.

Алле прислали посылку из дому – из Душанбе. Какие-то экзотические лакомства, которых я до того не пробовала, знаком мне был только кишмиш. Она щедро всех угощала, приговаривая:

– Я рада, что пришлась ко двору.

Эта её присказка вызывала во мне смутное предчувствие каких-то неприятностей. С чего бы это девчонке такие слова говорить? Эту пословицу может сказать человек, когда уже получил опыт нахождения «ко двору». Значит, бывало, что и не ко двору. Мои подозрения оправдались почти сразу, в течение сентября. Мы ведь тогда жили в общежитии, скопом, впервые в жизни. Мало кто умел быстро адаптироваться к такой жизни. И как следствие – конфликты. Но о них я упомяну позднее.

Алка среди нас была самая молодая, ей тогда исполнилось то ли шестнадцать, то ли семнадцать лет, а мы-то уже были взрослые – стажницы: я, Зоя Беленко из Белореченска, Лида Никишина, кажется, из Алексина. А может, из другого, не так отдалённого от столицы места. Ей поэтому посылок не присылали: проще было доехать до дома и привезти самой то, что нам присылали. Мне, например, тётя прислала посылку с домашней тушёнкой, которая была в стеклянных банках. Конечно же, банки разбились в дороге, а тушёнка испортилась. Запах от посылки стоял похлеще, чем от любимого сыра дядюшки Поджера из блистательных рассказов английского писателя Джерома К. Джерома. Хотя я и сгорала от стыда, получая на почте такую посылку, но ведь её куда-то надо было девать. Всё выбрасывалось на помойку, и до слёз было жалко тётушку, которая растила цыплят, потом делала из них тушёнку, закручивала банки, собирала мне посылку… Я ведь знала, что для неё это было непросто. Моя мама присылала куриные яйца в семечках, они тоже частично портились. Почта ведь не могла транспортировать такие посылки в подушках. Но мои родные думали, как же я без стипендии смогу жить в Москве. Зое родители к её стипендии добавляли полсотни рублей, так что она была богачкой. На девяносто рублей можно было даже шиковать тогда. И посылку ей родители передавали поездом: все банки были целы, и мы угощались прекрасными соленьями её матушки.

В тот день мы купили языковой колбасы, нажарили на маргарине огромную сковородку картошки, достали Зоины соленья, что ей прислали поездом родители. Купили какого-то вина в красивой бутылке – ведь совсем никто не понимал в винах никакого толку.

И чинно усевшись за стол засветло, мы начали уничтожать эту почти домашнюю еду, по которой уже изрядно соскучились. Вели беседы о своих делах, обсуждали только что вышедший в прокат и демонстрировавшийся в соседнем с фэдээсом кинотеатре «Литва» фильм Андрея Тарковского «Солярис», кто-то был с гитарой и даже пробовали петь…

В дверь постучали. Никто и не понял, что следовало притихнуть и срочно спрятать бутылку из-под вина: ну, что взять с нас, зелёных и неопытных. Но фортуна прислала нам того, кто стал нас учить, как следует себя вести в общежитии, чтобы не быть сразу отчисленными из состава студентов. Это был оперотрядовец. Кто не знает, что такое оперотряд в студенческом общежитии, тот никогда не был студентом. Мы тогда ещё не знали, чем может обернуться приход оперотряда в нашу комнату. Только Зоя, имела знания в этом вопросе. Всё от того же своего друга Сергея Беличенко. Он был в оперотряде, и Зою смог просветить.

А надо было всем замереть, притихнуть и срочно начать дуть в свои чайные чашки, делая вид, что пьём мы простой чай. Только вот где же чайник?

На наше счастье это не весь оперативный отряд пришёл, а только его активист, студент-второкурсник. Испугавшаяся было от стука в дверь нашей комнаты Зоя, радостно заулыбалась: в пришельце она узнала друга своего Серёжи.

– Вы тут тихонько сидите, – сказал наш гость. – Оперотряд ходит по общежитию. Могут отчислить.

Столь благородное желание предупредить нас о возможных неприятностях всем понравилось. Зоя стала его радушно приглашать к столу, от чего наш гость не смог отказаться: наверное, был голоден. А может, ему тоже захотелось в нашей компании посидеть. Валеру, так звали посетителя, усадили за стол, отрезали ему шмат колбасы, дали вилку, что означало, что он может тоже присоединиться к нашей трапезе из общей сковородки. Я запомнила, что от предложенного вина гость отказался легко и просто. Зато попросил чаю.

Появление нового человека за столом как-то преобразило компанию. Девчонки стали рассказывать о своей любимой еде:

– Я картошку жареную не люблю, – сказала Алла.

– И я её почти не ем, – сказала Лида.

– Да, от жареной картошки только толстеешь, – сказала Зоя.

 Я промолчала, потому что хотя и надоела мне жареная картошка в совхозе, где я жила у бабушки и тёти, но в тот раз она мне была желанна. В столовой поесть досыта не всегда удавалось: при отсутствии стипендии всё же приходилось экономить. В ответ на капризы моих соседок парень сказал, набивая рот колбасой и картошкой:

– А я всё ем и всё люблю!

И тут случилось со мной такое, что никогда не случалось раньше. Я додумала ответ на слова нашего гостя, но вслух его не сказала. Будто кто мне шепнул эту мысль, а она была знаменательная:

«Ох, и повезёт же его жене!» – подумала я. Я знаю, как мучилась мама с моим братом, потому, что он очень капризно и избирательно относился к еде, приготовленной для него. А тут вдруг человек ест всё подряд и всё любит! Это такая редкость. Ну что мне было до того, как и что ест наш гость! И что мне за дело до его будущей жены! Но как впоследствии оказалось, я сумела лично убедиться во всеядности этого человека, да ещё могу сюда добавить и его чрезмерное увлечение едой. И справедливости ради скажу, что к спиртному он никогда особенно не тянулся, так что отказ в тот вечер от вина был вполне искренним.

Через год он стал моим мужем. Хотя вначале мне этот парень не показался ни симпатичным, ни близким, ни родным. И сердце никак не дало знать, что это тот человек, которого я очень ждала. И даже моего имени вначале он не разобрал, я буркнула его невнятно. И имя его – Валера – мне не нравилось. Только и была эта нелепейшая для девушки мысль о его жене, которой повезёт, потому что он ест всё подряд. Словно бес в ребро толкнул...

Едва мы расселились, едва разложили по полочкам свои учебники, как в холле общежития на Ломоносовском проспекте на первом этаже то ли стихийно, то ли организованные специально комсомольскими вожаками, были устроены танцы. Говорят же, что знал бы, где упадёшь, соломку постелил заранее. Но никто не может знать, что нам предопределено. Тот первый танцевальный вечер в студенческом общежитии откликнулся мне почти через двадцать пять лет сентиментальным воспоминанием. Моя дочь вышла замуж за Серёжу Большакова, который долгое время жил в Тирасполе. Когда мы с моей сватьей Татьяной завели разговор о Приднестровской республике, выяснилось вдруг, что министр иностранных дел этой непризнанной республики – тот самый Валера Лицкай, который в абитуриентскую пору поддерживал и ободрял нас своим юмором и весёлым настроем. Оказалось, что брат моей новой родственницы учился с ним в одном классе. Я стала рассказывать, как мы танцевали с их министром на первом студенческом вечере. И мы ахали, удивляясь подтверждению пословицы о том, что мир так очевидно тесен.

Когда я приехала на учёбу из своего Зеленогорска (не могла же я тогда говорить, что приехала с Хондулая) – ВДВС № 3 – с двумя чемоданами, то тащить их в общежитие было тяжело, и я оставила их в камере хранения на Казанском вокзале. Приехав в общежитие, оформив поселение, я решила поехать за вещами. Надо было кого-то взять с собой, чтобы не ездить дважды. Тут мне попался Валера Лицкай. Я вспомнила, что он из компании Светы Будяк, а Света – хорошая Зоина знакомая, а Зоя – теперь моя подруга. Значит, вполне удобно было попросить Лицкая помочь притащить чемоданы. И мы с ним отправились на вокзал.

Бедный Валера! Он по-джентльменски взялся за оба чемодана. Один был прямоугольный чёрного цвета, другой овальный тёмно-бордовый. Наверное, столь негармоничный вид этих чемоданов ему претил. Но он не роптал, ни один мускул не выдал его напряжения. Всю дорогу он шутил, рассказывал мне какие-то истории, мы хохотали. А чемоданы пришлось тащить и через переход в метро, время было час-пик: везде толпы народа, давка. И он: с двумя чемоданами и со мной, едва ли не за руку. Я ему до сих пор благодарна.

Это было именно тогда на Ломоносовском проспекте. Лицкай, хотя и учился в институте Дружбы народов, но отчего-то продолжал ездить к нам в общежитие. Почти ежедневно. И настолько я привыкла его видеть, что уже и не понимала, где же он точно учится: у нас на журфаке, или в своём институте. На танцевальном вечере Лицкай пригласил меня на медленный вальс. Это когда пара танцует, почти в обнимку, мирно беседуя о своём. Мы танцевали, Валера что-то говорил, я слушала, улыбалась. Музыка играла громко, почти ничего из слов нельзя было разобрать. Не знаю, то ли я что-то недослышала, то ли Валера что-то решил ошибочно, но когда танец закончился, мой кавалер отвёл меня к месту у стены, и как мне показалось, самоуверенно произнёс:

– Вот пройдут годы, мы будем старыми. Сядем мы с тобой у камина, и я тогда спрошу: «А помнишь, бабка, как мы танцевали на первом вечере в университете?», – Валерка улыбался.

Я задохнулась от возмущения. Как он может так мне говорить! Какие глупые у него планы! Да если он помог мне притащить мои чемоданы с вокзала, то это не значит, что я теперь должна с ним состариться! Вишь ты, у камина ему захотелось посидеть! Этого я не сказала Валере, я не могла демонстрировать ему свои эмоции, но второй танец я решила «отстоять» у стены. Он тоже остался рядом. Я молчала. Он решил отлучиться. И пока его не было другой Валера – Мосин – пригласил меня на танец. Это был тот гость с вечеринки в нашей комнате, который любил есть всё подряд.

Этот Валера про старость и камин не говорил. Он вообще был иного склада, рассказывал о факультете, ведь он был второкурсником, многое знал и старался меня предостеречь от ошибок. Это мне показалось более полезным и интересным. Когда Валера Лицкай вернулся, он увидел, что я общаюсь с другим Валерой – Мосиным. Наверное, Лицкай понял, что это надолго. Как оказалось – до 1985 года, на целых одиннадцать лет растянулось наше тесное общение с Мосиным.

Жизнь так сложилась, что с Лицкаем у нас больше не возникало никаких поводов к общению. А потом и вообще мы исчезли из поля зрения друг друга на долгие годы. Но вот замужество моей дочери заставило вспомнить о моём танцевальном партнёре. И время так поработала над моим характером, что я уже не видела ничего предосудительного в желании посидеть у камина и повспоминать о первом танцевальном вечере в студенческом общежитии. Только теперь министр иностранных дел Приднестровья и думать забыл, что он говорил той наивной дурочке, которой помог дотащить её нелепые чемоданы. 

Рефлексы собаки Павлова и блистающая Элен Безухова

Нам, новоиспечённым студентам, были выданы приглашения на общеуниверситетский вечер первокурсников МГУ. Эта открытка лежит в моём архиве. Отпечатано это приглашение на мелованной бумаге тем допотопным типографским способом, называемом, кажется, высокой печатью (даже не офсетной), в две краски. На малиновой обложке врезка белого цвета, на которой синее фото главного здания МГУ. На развороте пропечатано тоже синим:

«Студенту I курса ордена Ленина и ордена Трудового Красного Знамени Государственного университета имени М.В. Ломоносова. 2 сентября 1974 г.»

Далее идёт длинный текст поздравлений и напутственных слов. И вот окончание:

«Приглашаем Вас 2 сентября 1974 г. в 18 часов в Актовый зал университета на праздник встречи студентов-первокурсников с учёными, профессорско-преподавательским и руководящим составом Московского университета.

Ректор МГУ – член-корр. АН СССР Р. Хохлов

Секретарь парткома МГУ В. Протопопов

Председатель профкома МГУ В. Кузищин

Секретарь комитета ВЛКСМ МГУ В. Калмык».

Мелким шрифтом был указан тираж этого приглашения, который впечатлял – 5000 экз. И это только количество студентов-первокурсников. А сколько же народу одновременно и обучалось и работало в университете?! Да это же целый город – наша студенческая республика!

Пойти в «святилище» – высотное здание на Ленинских горах, кто откажется от такого счастья? Зоя не стала меня ждать, там у неё должна была состояться встреча с Сергеем, который вернулся недавно из стройотряда. А мне пришлось отправляться в одиночестве. На мне был мой «парадно-выходной» наряд: кружевная нейлоновая блузка и брючный, только что купленный, с иголочки, костюм. Туфли я надела белые, сохранившиеся ещё со школьного выпускного вечера. Они выглядели прилично и были почти как новые, потому что я не могла их часто носить, поскольку они очень неудобные. Мы с мамой их купили совсем новыми в Калаче в комиссионном магазине к школьному выпускному балу. Это были кожаные венгерские туфли, внешне аккуратные, но простенькие и без какой-либо бижутерии. Отвалили мы за них большую часть маминой месячной зарплаты скромной работницы птицекомбината – сорок рублей. После выпускного вечера я поняла, что носить такую обувь невозможно: неудобный подъём, грубая кожа, скользкая подошва материализовались в мои разбитые и растёртые в кровь ноги. И туфли были бережно завёрнуты в обёрточную мягкую бумагу, спрятаны в коробку и отложены до следующего подходящего случая. И этот случай наступил второго сентября 1974 года, когда мне вручили приглашение на встречу первокурсников всего Московского университета. Ради такого торжества можно было и потерпеть. Я старалась не обращать внимания на растёртые в кровь пятки и набитые мозоли на пальцах. Ведь было столько интересного вокруг и более значимого: это – и торжественное настроение, витавшее, казалось, не только в актовом зале и «высотке», а и на всех Ленгорах; это – улыбчивые и приветливые лица преподавателей, каждый из которых был не ниже профессора, и имел громкое имя в своих научных кругах на мировом уровне. Это же не рядовой пед или политех – институты, которые есть почти в каждом областном городе. Это «прекрасный в любую пору» Московский университет имени Ломоносова!

Туфельки всё же меня подводят в самом неподходящем месте. Когда нас всех пригласили в огромный зал для заседаний, я заспешила. На скользком, натёртом до сияния паркете, каблучок срикошетил, и я едва не упала. Но какой-то молодой человек вовремя подхватил меня под руку и сказал:

– Осторожно! Ещё только поступила, а уже падаешь! В начале пути...

Фраза не самая удачная, но была она сказана по-доброму и сочувственно. Я даже не обратила внимания на моего радетеля, только решила, что он уже не студент. Никто не знает точно, на кого следует обращать внимание, кого можно и не заметить из встречаемых нами в жизни людей. Только, когда по прошествии многих лет, всплывают в памяти конкретные эпизоды, начинаешь видеть их некоторую символичность и значимость. Этот человек, поддержав тогда мой локоть, чтобы я не растянулась на сияющем паркете, подарил мне целую горсть добра. Это если доброту человеческую попытаться измерять в каких-либо физических единицах.

Но как же можно душевное качество овеществлять какой-либо мерой? Наверное, также невозможно и нашу молодость, или зрелость, или старость разложить на некоем спектре: эта полосочка – радость, эта – солнечный настрой, эта – лучистые глаза, а эта – горе... Но если бы меня попросили этот спектр моей юности изобразить на бумаге, я бы нарисовала радугу, а в ней, как известно, самый «грустный» цвет – фиолетовый. Не чёрный! Так же все мои неприятности и «падения» того времени чёрного оттенка не имели.

Перед нами выступали преподаватели – известные учёные с мировыми именами. Желали нам запастись терпением на долгие годы обучения в столичном вузе, и, как водится, говорили много напутственных речей. От счастья, торжества и праздничного настроения, от духоты переполненного зала, от роскоши сталинского стиля в интерьере «высотки»: белые, отделанные мрамором панели, ковровые «кремлёвские» дорожки, мягкие удобные кресла, люстры в позолоте – кружилась голова. Нет, этого всего было слишком много – за всю свою девятнадцатилетнюю жизнь мне не приходилось иметь столько счастливых эмоций. Я не запомнила ни одного сказанного слова, но зато на всю жизнь впитала в себя всю необычность той атмосферы. И после, когда у меня в жизни назревали какие-то изменения, мне снился университет, «высотка» на Ленгорах и этот роскошный зал.

Чуть больше года спустя, здесь же в этом торжественном университетском зале я оказалась на встрече века – экипажа нашего «Союза» с экипажем американского «Аполлона». Это была пресс-конференция, очень важная для цивилизованного мира, а для меня – первая, потрясающая своими знаменитыми героями: и те, кто сидели в президиуме и отвечали на вопросы, и те, кто в зале задавали эти вопросы, не были рядовыми людьми. И среди сплошных, мерцающих по-своему звёзд, затрепетало пламешко и моей звёздочки. И этому трепету вторило моё сердечко: казалось, оно колоколом гудело, и все это слышали. Я лихорадочно прокручивала в голове свой вопрос, который надо было бы задать космонавту Леонову или астронавту Стаффорду, но решиться так и не смогла. 

Из дневника:

«4 октября 1975 г. Москва. Пресс-конференция с экипажем «Эпас». Это было в нашем актовом зале, в главном здании. Понаехало-понашло журналистов всяких мастей. Суетятся, бегают, готовятся. Потом зал заполнился тоже журналистами, но более степенными. Потом вошли пятеро, ради кого всё это было затеяно, такие, очень похожие на [обыкновенных] людей, но разные... очень простые, отличные парни: Кубасов, Леонов, Слэйтон, Брандт и как-то особо официально (даже чопорно) на их фоне генерал Стаффорд, командир «Аполлона». А Леонов такой великолепный парень. Никогда не думала, что человек, который впервые вышел в космическое пространство, может быть таким душевным и простым. Показывал свой рисунок солнечной короны.

Конечно, эта пресс-конференция – первая в моей жизни – и запомнится мне она надолго. Я исписала много страниц блокнота, старалась, как можно более точно воспроизвести ответы космонавтов и астронавтов. Особенно мне понравились слова Леонова о полёте «Союз-Аполлон»: «Не полетел бы я, не полетел бы Стаффорд, но обязательно бы нашлись хорошие ребята, которые выполнили бы эту программу». В них – вера в человечество». 

Даже не буду комментировать эту запись, поскольку в ней много выражений, созвучных тому моему настрою. Никого из нашей группы, кроме студента Володи Горбунова, на этой пресс-конференции не было: попасть туда, не аккредитовавшись, было почти невозможно. Я же оказалась там в качестве простой студентки журфака, можно сказать, самовольно отправившись на столь грандиозное событие. В школе наш пионерский отряд носил имя космонавта Алексея Леонова. Как же я могла не увидеть вживую наш идеал? Представился счастливый случай, мой муж, как активист и общественник, был мелкой сошкой в организационном комитете этой пресс-конференции. Кажется, его пригласили в команду, обеспечивающую порядок в зале, где происходило столь значимое событие. Кстати, и Володя Горбунов был там также в этой роли.

Есть хорошее качество у старых записных книжек. Они, получше, чем дискеты, и в этом отношении – доступнее, – сохраняют фрагменты того времени, когда мы вносим в них какие-то пометки, мысли, идеи. Владимир Солоухин, например, даже издал книгу «Камешки на ладони», которая вся состоит из заметок в его блокнотах. И мои блокноты открывают мне давно забытые и полустёршиеся в памяти эпизоды прошедших времён.

Попался в руки зелёный блокнот, на котором написано: «Записная книжка журналиста». Сама эта тетрадка примечательна: размером в полкниги, объёмная, в 160 страниц, с дарственной подписью. Рассказывать историю её появления – долго и это будет лишним здесь нагромождением, но подпись стоит того, чтобы её тут воспроизвести:

«Самая хорошая девушка в ВДВС-3 – Катя. Самый хороший парень это Я, но я уезжаю. Книжка только для журналиста. К.Е.И.-Э.В.Н. 23.3.73.»

Я только добавлю, что подарил мне блокнот совхозный художник, по моим тогдашним представлениям на «парня» он давно уже перестал тянуть, ведь ему было 29 лет – совсем уже «пожилой» человек. Этот Э.В.Н. изготовил мне прекрасный экслибрис на тему «Алого паруса» из «Комсомолки» Мы работали в одном «очаге культуры» – моя библиотека располагалась на втором этаже совхозного Дома культуры, а Вячеслав Эпов имел мастерскую на первом, за сценой с большим киноэкраном.

И вот, листая этот нерядовой блокнот, я, к великой своей радости, нахожу беглую запись исторической пресс-конференции, на которой мне так повезло присутствовать. О ней, конечно же, было опубликовано множество отчётов. Кажется, что и шла она в прямом эфире, но мои записи также могут быть интересными. Если я не успевала записывать все моменты, а это так и есть, то оставшееся в этой книжке, несомненно – след времени и достоверная информация, которая не подвергалась никакой правке и вполне воспроизводит атмосферу. Вот, что я «нарыла»:

4 октября.     Пресс-конференция.

М. Стаффорд. Сопредседальствует Джон Хек

Генерал Стаффорд: Эксперимент доказал, что мы можем сотрудничать не только в аспекте США-СССР, но и на благо всего мира.

Генерал Леонов: Прошло 3 года с момента совместного подписания этого полета, теперь вся программа «Союз-Аполлон» выполнена. Самый главный эксперимент – возможность стыковки корабля с новыми андрогинными узлами.

Зал МГУ – исторический: 18 лет назад здесь состоялся праздник по случаю запуска на орбиту искусственного спутника Земли. Если бы меня спросили: «Хотите ли вы полететь в таком же составе?», я бы сказал: «Да!», потому, что мы знаем друг друга.

Романов, обозреватель (ТАСС) – Лонову и Стаффорду: 4 октября 18 лет назад... Каков по-вашему главный итог минувшего времени и в частности будущего развития космонавтики?

Стаффорд: ...Я предвижу дальнейшее управление в космосе человеком, т.к. человек – очень нужен там и прекрасно дополняет автоматы.

Леонов: 18 лет – это не очень большой срок. Несколько важнейших событий: 1-ое – полёт Юрия Гагарина в космическом пространстве. Он нас всех позвал туда. Следующее – высадка на Луну, затем – создание орбитальных станций. Не полетел бы я, не полетел бы Стаффорд, но обязательно нашлись бы хорошие ребята, которые выполнили бы эту программу.

«Советская жизнь»: Изменилось ли ваше мнение о советских людях, и какое общее впечатление вы вынесли из этой поездки?

Стаффорд: Было очень интересно ознакомиться и с историей страны и её современностью.

«Социалистик Казахстан»: Освоение космического пространства тесно связано с казахской землей, какое впечатление?..

Стаффорд: Огромное удовольствие. Обычаи казахского народа очень самобытны, пребывание понравилось в палатках [юртах], комплекс киргизской [казахской] кухни.

«Новое время», Е. Кнорре – Леонову: Как вы оцениваете значение «Эпас» для будущего прогресса человечества?

Леонов: На сегодняшний день пилотируемый корабль запущен с территории 2-х государств – США и СССР. Сможет ли человек или государства оказать друг другу помощь, когда корабль находится на орбите.

Железнов, корреспондент ТАСС – Кубасову и Брандту: После полёта прошло 3 месяца. Искусственное солнечное затмение и опыты с плазменной печью.

В. Кубасов: Результаты получены очень интересные.

В. Брендт: Все 5 опытов были выполнены 3 месяца назад успешно, но ещё идёт анализ результатов в Академии наук СССР. Теперь дело за учёными. Результаты будут опубликованы.

Беликов, студия документальных фильмов – Д. Слейтону: Как отреагировали члены вашей семьи на ваше решение стать астронавтом? Как преодолели недуг мерцательной аритмии?

Д. Слейтон: Я был летчиком-испытателем, а от этого к космосу всего лишь один шаг. И мне захотелось участвовать в более быстрых полётах. Недугом я не страдал, но просто были некоторые неполадки.

Е. Кнорре............

Стаффорд: С помощью челнока (через 5 лет) мы надеемся сократить расходы до 15% от нынешней стоимости благодаря аппарату многократного действия. Мы надеемся, что все смогут участвовать в космических полётах благодаря челноку.

«Лесная промышленность»: Космонавты уже стали лесоводами. Будут ли они сажать деревья в США?

Ответ: Да.

Вопрос: Поедет ли «Союз» в США?

Ответ: 12 октября на 2 недели с семьями в США.

12 октября также знаменательная дата – День прибытия Колумба в Америку.

Какие планы у экипажей на будущее?

Стаффорд: В ноябре принимает командование базой ВВС – самым крупным испытательным центром челнока. С большим удовольствием я бы участвовал...

Леонов: Надо немножко поработать. Я являюсь заместителем начальника центра по подготовке к космическим полётам. Я надеюсь участвовать ещё в полётах.

Голос: В области упрочения мира на нашей планете?

Сопредседательствующий отвечает: Один из уроков этого полёта заключается в том, что существовало несколько ложных представлений о нашем полёте. Взаимопонимание – первый шаг к дружбе.

В. Кубасов: «Союз-Аполлон» открыл дорогу в космос при совместном сотрудничестве. За ним непременно последуют другие полёты. Мы не можем конкретно сказать, когда что будет, но мы уверены, что это будет.

Фокин: Что на прощание скажете радиослушателям и всем советским зрителям?

Слейтон: На всех нас произвели огромное впечатление дружелюбность советских людей и искренность.

Конечно, я далеко не стенографистка, записывала только то, что успевала. Но это была живая речь, а она всегда требует редактирования. Но нас учили радиожурналистике, в которой самым ценным всегда является живая, непринуждённая человеческая речь.

По всем правилам жанра я написала развёрнутую информацию об этой пресс-конференции, которую почти весь час разбирали на занятиях радиожурналистикой. Помню, как те студенты, кто не попал в актовый зал МГУ, пытались критиковать мою информушку. Но Володя Горбунов, побывавший там тоже, меня поддерживал. Володя приехал на учёбу из Таллинна, он был сыном известного эстонского деятеля Виталия Горбунова, то ли партийного секретаря, то ли министра. Мать Володи – эстонка, наверное, поэтому он имел яркие черты прибалта. В группе его любили, Вовка был добрым, незлобивым парнем, всегда спокойный и сдержанный. У него те же жизненные ценности, что и у нас с мужем. Он один из близких друзей нашей семьи, которая тогда только образовалась. Свадьба была в августе 1975 года, Володя был свидетелем этого нашего торжества. У меня до сих пор сохранился кусочек бумажки, на которой он, дурачась и от нечего делать на разборе летней практики, рисовал цветы, рожицы и писал такие фразы: «Да здравствует хорошая, избитая тема! Ура!», «Если мне на лапу дашь, я сварганю репорташ!», «Зд-расти вам!»... Но этот листочек, оказавшийся у меня непонятно как, и хранимый мной как реликвия, появится ещё примерно через год, а тогда на обсуждении моей «информушки» Горбунов был очень серьёзен и собран.

Все споры на обсуждении моей «заметки века» прекратил наш преподаватель Любосветов, который похвалил меня за умение попасть на такое мероприятие без спецпропуска и приглашений, и нашёл моё «произведение» отвечающим всем требованиям жанра.

К слову сказать, что после этого совместного полёта появились в продаже сигареты, кажется, названные «Союз-Аполлон». Я так и не научилась курить, но, если где-то вижу коробку с этим названием, непременно вспомню ту необычную атмосферу, царившую на пресс-конференции. Это происходит непроизвольно, можно сказать, совсем как у собаки Павлова – рефлекторно.

Конечно, за пять лет учёбы в университете я ещё не раз бывала и в главном здании – Гэ Зэ, или «высотке», и в Доме культуры на Ленинских горах, и в этом торжественном актовом зале, но запомнились особенно эти два посещения – самое первое в качестве первокурсницы и первое серьёзное журналистское событие. Так же, как и моё первое посещение театра в столице. Что совсем может быть непонятным для многих – мой восторг, моё радостное настроение, – для меня имело значимость, и запало в душу надолго.

Ведь надо знать, в каком месте, и в каких условиях я росла, какие люди меня окружали, и что именно работало на менталитет, как теперь модно выражаться. А что в Калаче было театрального? Да, был народный театр с самодеятельными артистами. Были какие-то гастроли малоизвестных провинциальных трупп. Тогда все эти зрелища не выдерживали моей критики.

Моё первое знакомство и артистами произошло ещё в раннем детстве, до школы. Оно было своеобразным.

Из дневника.

«29 июня 1981 г. Алма-Ата. ...У каждого момента есть свои тихие, почти стёршиеся в памяти приметы. Надо их вспомнить и записать... например, как у нас покупала молоко принцесса. Это ведь тоже было странно и волшебно: артистка пьёт молоко!..»

Такая запись у меня появилась, когда в Казахстане я начала ностальгировать и вспоминать эпизоды из детства.

А случай произошёл, наверное, двадцатью годами раньше, где-то летом шестьдесят первого, за год до моего поступления в школу. Тогда мама не могла работать, потому что мы с братом были маленькие, и мы держали небольшое хозяйство. Корову нам приходилось пасти вдвоём с соседкой, тёть Полиной Анпилоговой. Как-то возле нас в месте выпаса остановились две женщины и попросили продать им молока. Им объяснили, куда прийти за молоком вечером. Сначала они купили банку у соседки. На другой день пришли к нам. Покупательницы рассказывали, что они артистки из театра, который в это время гастролировал в Калаче. Я помню своё искреннее удивление: как? Разве артистки театра могут пить молоко, как простые люди? Тогда какое же вкусное молоко даёт наша Красуля, если даже артисткам оно понравилось! На дневной показ «Наталки-Полтавки» они нас и пригласили. Представление происходило в городском саду в летнем кинотеатре под сенью вековых верб. Мне понравились только украинские костюмы, в которые были разряжены действующие лица. Особого желания посещать подобные «спектакли» у меня не появилось тогда. Наверное, я была слишком мала и ничего в таком искусстве не понимала.

А первое посещение настоящего театра как раз и случилось в Москве в старом здании МХАТа.

Из дневника.

«15 сентября 1974 года. ...Я счастлива оттого, что впервые я была в театре. Во МХАТе на «Последних днях» Булгакова. Это прелесть, что такое. А сегодня была в Пушкинском музее, это тоже бесподобно...»

Это был едва ли не первый из важных знаков Судьбы, посылаемый мне свыше. Но тогда я, как и многие, была атеисткой, и если в душе держала Бога, то всячески это скрывала, чтобы не быть осмеянной и попранной окружающими. А знаки Судьбы тогда никак нельзя было ни заметить, ни понять. Прошло много-много времени, чтобы это стало очевидным. Первое посещение театра – и пушкинская тема! И именно дуэль – тайна, раскрываемая мною в течение многих лет.

Но тогда я восторгалась внешней атрибутикой столь замечательного театра: чайка над входом, мягкие, красного бархату кресла, позолота, хрусталь роскошной люстры, сияние зеркал, блеск паркета. Зная из книжек о хороших манерах, что в театр надо особенным образом одеваться, я «нафуфырилась» на все сто. Вытерпела издевательства парикмахера, который, делая причёску, нещадно «надирал» начёс у меня на голове. Причёска, хотя и шла мне, но делала лет на пять старше, чем я была на самом деле. Наманикюренные пальчики отчего-то так и просились быть изящно уложенными на подлокотнике кресла. Редкостные духи «Табак», присланные мне ещё за два года до того немецкой подругой Ингеборг ко дню рождения, и экономно сберегаемые мною для очень торжественных случаев, создавали «загадочный» ароматический шлейф, впрочем, вполне приятный и тонкий. Белоснежный кружевной воротничок-стойка праздничной блузки выглядывал из ворота пиджака всё того же, недавно купленного, брючного румынского костюма... Наши места были в первом ряду второго яруса. Перед началом я – совсем, как Скобцева-Элен в фильме Сергея Бондарчука «Война и мир», взирала с высоты на великолепие зала, море огней. У актрисы в кино это чудесно получается: она благосклонно даёт возможность всем ею полюбоваться. Во время спектакля я степенно брала театральный бинокль, манерно оттопыривая мизинчик – только белых перчаток не хватало – и плавно подносила его к глазам... А дальше во мне оживала Наташа Ростова: «Ну, разве вы не видите, какая я сегодня красивая?! Я так старалась, чтобы все заметили мой первый выход в театр. Я столько вытерпела, чтобы причёска получилась, и как она меня украшает...» Всё это вызывало, как мне представлялось, восхищённый взгляд у моего спутника студента-второкурсника, пригласившего меня в театр, Валеры Мосина. Но самый восхищённый взгляд был у меня самой. В фойе я заглядывала в каждое зеркало и, незаметно для всех, любовалась собой: какая же я милая, как же я достигла таких высот, которые были выше всех калачеевских холмов Средне-Русской возвышенности.

Это теперь я столь самоиронична, а тогда я вполне серьёзно относилась к себе. Правда, всегда соблюдала скромность, как учила меня в детстве моя мама, и не выпячивалась. Но мой друг называл всё это комплексами неполноценности и всяко меня от них пытался освободить.

А совсем недавно, уже здесь во взрослой жизни, моём «светлом будущем», если смотреть оттуда – из юности, я беседовала с поэтом Василием Елисеевым, который мне сказал, что комплексы в человеке – это не такое и плохое качество.

– Правильно, – дополнила я его мысль, – отсутствие комплексов говорит об отсутствии совести.

И Елисеев даже обрадовался, поскольку эта мысль и ему приходила на ум не раз.

Вот, как Время меняет наши взгляды и возвращает в круг истинных представлений, уничтожая шелуху иллюзорных веяний. В юности мои комплексы мешали быть естественной среди ровесников, а теперь я оцениваю отсутствие закомплексованности – как бесстыжие и циничность...

Мы со студентом-второкурсником Валерой Мосиным, как изголодавшиеся по духовному, высокому и торжественному, с чрезмерным пристрастием предавались навёрстыванию упущенного. В подземных переходах и в метро, где тогда располагались театральные киоски, продававшие билеты гостям столицы не на самые выдающиеся спектакли, мы выискивали подходящие билеты. Нас устраивали спектакли в знаменитых московских театрах с классическим репертуаром и вполне доступные по цене. И здесь я могу отметить истинно джентльменские качества моего спутника. Валера тратил много денег на наши походы в театры. За это я ему очень благодарна до сих пор, поскольку я не смогла бы при отсутствии стипендии в первом семестре позволить себе столь частые туда визиты. В моих архивах сохранились почти все программки, и большая их часть датирована октябрём-ноябрём 1974 года. Всё, что я не смогла посмотреть за свою жизнь в Калаче и ростовском совхозе, я посмотрела тогда в Москве. И уже ходила в театр, не сооружая столь замысловатой причёски, и уже не заглядывалась на себя в зеркала. Всё становилось привычным и естественным. Порою даже игра знаменитых актёров разочаровывала. Я научилась адекватно воспринимать постановки и жить театральной жизнью. Приближающаяся первая сессия требовала заняться учёбой серьёзно и оставить эти «зрелищные мероприятия». Но первое посещение московского театра оказалось самым запоминающимся.

О Париже, Гомере и… Содоме

Вместе с лекциями, семинарами, факультативами, коллоквиумами, собраниями, конференциями и встречами началось время, прекрасное своей продуктивностью. Кажется, я умнела не по дням, а по часам. Старательно я осваивала новый иностранный язык, чтобы уже некого было винить на экзамене: теперь только я сама буду виновата, если не выучу французский. Наша прекрасная Изабелла Иосифовна Шевченко жила длительно в Париже, была влюблена во Францию, её культуру, язык. Столько чудесного она нам рассказывала, столько интересного мы узнавали. Изучать столь мелодичный язык было приятно. Мы быстро научились грассировать. И я самозабвенно твердила азы: «Ля камарад Анн ва а ля гар». Эта товарищ Анна зачем-то топала на вокзал, но никто не знал, зачем. Явно, что она шла туда налегке, у неё не было моих чемоданов, заполненных книгами и пластинками. Наверное, кого-то встречала...

Это предложение было сродни первому в русской «Азбуке»: «Ма-ма мы-ла ра-му». В пять лет, обучаясь чтению, я твердила это по слогам и не понимала, зачем мама моет раму одна, почему ей никто не помогает. Потому, что в нашей «казарме» при железнодорожном переезде, где проходило моё детство, рамы были огромными, двойными, и вторые, внутренние, выставляли по весне. Делалось это всегда с чьей-то помощью, одна мама их просто не смогла бы и поднять. Осенью эту громоздкую, но легко бьющуюся конструкцию со всеми предосторожностями возвращали на прежнее место, предварительно вымыв стёкла и протерев их дочиста, закрепляли гвоздями и тщательно залепляли замазкой с олифой все щели. Ох, и не простое это было предложение в «Азбуке»: «Мама мыла раму»!

В университете магия французской фразы завораживала, и мы все, как первоклашки в школе послушно твердили нараспев: «Ля-ка-ма-рад-анн-ва-а-ля-гар». И эта бедняжка «камрад» Анна бегала на вокзал столько раз, сколько каждый из моих одногруппников твердил это предложение. Пока мы не перевернули эту страницу учебника и не начали осваивать другие фразы.

Перед самым зачислением нас в студенты к Зое заехал проездом в Ленинград друг из Запорожья Григорий (это не тот, кому я проспорила котика Недо, другой). Он был студентом серьёзного ленинградского вуза, связанного с кинематографией. Гриша был влюблён в родную «укаинску мову», читал самозабвенно стихи Тараса Шевченко. Я запомнила его шутку.

– А ты знаешь, Катю, шо наш язык похож на французский, – вдруг сказал Григорий. 

– Не смеши, с какой это стати.

– А ты сама послухай: пип силь трэ, кум тэ ля па сэ.

– И что это? – продолжала упираться я.

– А ничого: кум тэля пасэ, а пип силь трэ.

Когда до меня дошел смысл сказанного, я хохотала вместе с Гришкой. Ну, как же: поп соль трёт, а кум телёнка пасёт! Такова же и шутка, что и про Новочеркасск, которую часто повторял мой брат Володя Лазарев:

– В Новочеркасске всё, похоже, как и в Париже, только у нас крыши пониже и грязь пожиже. 

Теперь французский для меня был настоящим, без всяких шуток. А Париж уже светил нам из глаз влюблённой в него преподавательницы. Изабелла Иосифовна прививала любовь и к стране, и к языку, и культуре. Встречи с ней на «уроках» были всегда приятными и ожидаемыми. Мы все желали, чтобы она, как в школе, была нашей классной руководительницей. Но, к сожалению, школьные порядки канули безвозвратно. Мне так не хотелось пропускать её занятия, что я притащилась к ней как-то с отёком Квинке, который получила от новокаина у зубного врача. Я тогда не знала, что это серьёзно. Можно было и задохнуться от отёка гортани. Она с сочувствием посмотрела на меня и сказала:

– Вуз э малад... Вы больны. – И отправила меня домой в общежитие с тем, чтобы я немедленно вызвала «скорую».

Моя подруга Лена Денисова поражала меня и восхищала своим пристрастием к изучению языков. Она самостоятельно выучила испанский, венгерский(!), знала отлично немецкий и также успешно овладевала французским. Как жаль, что потом в её «светлом будущем» ей это почти не пригодилось. Ведь с такими знаниями ей цены не было, а не случилось, чтобы кто-то заметил и воспользовался этим её даром. Она время от времени предлагала мне переходить на французский разговорный. Запрещалось говорить по-русски, только по-французски! И благодаря такой практике я прекрасно сдала «госы» по языку на третьем курсе. За три года уровень моего знания этого языка был вполне достойным. Впрочем, кажется, все наши студенты из группы радиовещания хорошо усвоили то, чему учила нас Изабелла Иосифовна. Её личное обаяние и доброжелательность сыграли определяющую роль в постижении иностранного языка. Всегда жизнерадостная, элегантно одетая в прекрасные «кутюровские» костюмчики, Изабелла Иосифовна всех нас в себя влюбила. За ней тянулся шлейф той жизни, о которой мы все мечтали: зарубежные командировки и стажировки, бомонд, огни Эйфелевой башни, элегантная мода. И запах у этого шлейфа был настоящих французских духов. Жаль, что на старших курсах язык пошёл факультативом, преподаватель сменился, и я прекратила практику. И к окончанию университета от моих знаний этого предмета почти ничего не осталось.

Я не помню, действительно ли самой первой была лекция по античной литературе… Вряд ли… Но первую лекцию у Елизаветы Петровны Кучборской, наверное, запомнил весь курс. У нас о ней ходили страшилки, что на экзамене надо знать только тексты произведений античных писателей, при этом с такими подробностями, которые не все и запомнишь. Говорили, что она раньше была актрисой. Много чего говорили...

Но вот она и сама перед нами появилась. Сухонькая, стройная, старенькая... Здесь слово «старенькая» не подчёркивает преклонный возраст, оно оттеняет её бесспорную мудрость и авторитет и выказывает нежное к ней отношение. Вышла вперёд, ближе к краю подиума в Коммунистической аудитории. Бросила взгляд поверх наших голов, куда-то на «хоры». Подняла плавно руку, указывая туда же, и сказала первую свою фразу:

– Муза, скажи мне о том многоопытном муже, который...

Все, кто сидел в аудитории, невольно повернули головы и обратили свои взгляды туда, куда указывала её рука. А рука конкретно никуда и не указывала. Это её артистичный жест, который должен был заставить нас слушать. Это первая строка первой песни Гомеровской «Одиссеи». С этой фразы началось наше познание античности, Древней Греции.

Уже на пятом курсе я сделала с дневнике запись, которую мне и сейчас читать приятно:

«Год 1978. Москва. 30 января.

...Если, поддавшись настроению, изобразить то, что меня распирает сегодня... Пожалуй. Ведь это будет

Похвальное слово книгам

Был момент в моей жизни, когда я, очевидно, возомнив что-то, перестала читать книги. Нет, кое-что я почитывала. Но просто так, скуки ради. Я считала, что всё достойное уже прочла, а что осталось непрочитанным, прочту когда-нибудь. И маялась от безделья. Пыталась дни заполнить ерундовыми увлечениями. И было скучно и тоскливо. Было пусто в душе, в голове, на сердце. Но вот поступила я в университет. Встретилась мне здесь Елизавета Петровна Кучборская. Она читала нам лекции по античной литературе. Требовала, чтобы мы читали тексты произведений, а не листали учебники. Она требовала от нас уметь самостоятельно мыслить. Тогда многие из нас, первокурсников, не поняли этого. «О, эта несносная старуха! Что ей нужно? Чего это она требует?» Многие возмущались. Но дело шло к сессии. Роптали, но читали.

Пожалуй, в тот момент Е.П. заронила в мою душу маленькое зёрнышко. Из него должно вырасти огромное дерево любви к чтению и вообще к литературе.

Но сессия прошла, а ростка ещё не показалось. Видно почва была очень сухой, видно душа затвердела. Елизавета Петровна умеет читать лекции, умеет она и говорить: «Когда вы будете читать это... О, Боже избавь! Не в этом пошлом (тут она делает рукой красноречивый жест) экзаменационном смысле, а для себя, для души своей, обратите внимание...»

Так она научила нас любить и понимать Гомера, Стендаля, Бальзака, Золя... И то, что теперь я зачитываюсь книгами, я должна благодарить её. Огромное древо ещё не выросло, но то хилое деревце, которое тянется к солнцу, с каждым днём мужает, растёт.

Как можно не читать! Как можно не иметь любимых авторов. «Во дни бед своих и печалей, в дни тихой радости» хорошая книга – самый надёжный товарищ. Как родники питают реки, так и умные книги питают мозг человека, вдохновляют его, раздвигают его горизонт».

И записной книжки:

«[1977 г.] 18 января, вторник.  10 ч. Ист[ория]. Зарубежн[ой]. лит-ры –  Кучборская (хор.)»

Это уже было на третьем курсе. Кучборская вернулась! После антички прошло ещё три семестра, и опять она с нами. Я уже замужем, и мы только в начале ожидания маленького. Первые недели – самые тяжёлые. Елизавета Петровна не знала, что у меня жуткий токсикоз, что мне не до чего. Видя, что я буквально трясусь, как заячий хвост, готовясь к ответу, она театрально вопрошает:

– Молилась ли ты на ночь, Дездемона?

Я поспешно выпаливаю:

– Всю ночь молилась…

Что было правдой. Я пыталась прочесть то, что надо было читать весь семестр, за одну ночь. Елизавета Петровна говорит с некоторой иронией:

– Если вы знаете, то не волнуйтесь. Нервы следует беречь.

– Надо мяту заваривать как чай и пить, – к чему-то говорю я.

– Да нет, надо тексты хорошо знать, – с сарказмом говорит Кучборская.

Ну что тут обижаться? Она права на сто процентов. Но мне себя жалко, ведь у меня такие обстоятельства...

Я теперь думаю, отчего же мы так плохо и мало слушали? И не только Елизавету Петровну. Мы почти все лекции прослушивали. Именно: не слушали, а прослушивали, прошляпивали. Некоторые нахальные девчонки даже вязание брали на лекции. И каково же было лектору, когда в сонной тишине аудитории, заполненной студентами, вдруг раздавался стук упавшей железной спицы. Или, например, где-нибудь под столом кто-то шелестел газетой, чтобы перевернуть очередную страницу для чтения.

Лекции по обязательным в любом вузе дисциплинам: политэк, истмат, диамат, история партии и подобные науки для меня были скучными и едва ли полезными. И те дисциплины, которые были привязаны к основному догмату нашего строя, были настоящим Содомом.

История КПСС требовала знания множества ленинских работ. Мы бесконечно писали конспекты. До сих пор где-то лежит моя толстая тетрадь со статьями Ильича. Жалко выбрасывать, ведь столько труда было вложено. Часть конспектов я делала сама, часть переписывала у Копейкиной. Она, молодец, работала до поступления в райкоме комсомола, Ильича понимала и разбиралась в его работах. Чтобы не быть в отстающих, я занималась зубрёжкой. А это для меня противоестественное состояние. Вызубрить можно, но вот как это всё понять? Время тогда не настало, чтобы ощутить потребность в таких знаниях.

В целом все дисциплины, которые нам преподавали на факультете, мне в жизни пригодились. Но к истории партии, политической экономии, к историческому и диалектическому материализмам я относилась с тихой неприязнью. Просто это было «надо!». Как можно обсуждать? От нас потребовали реферат для конкурса по истории КПСС. Я поступила просто. Взяла газету «Неделя», вырезала оттуда все фотографии и тексты с очередного партийного пленума. Наклеила всё в тетрадку, написала заголовок, подписала и сдала. Преподаватель Козочкина такой «реферат» приняла. Я радовалась, что «спихнула»! А потом у меня что называется «отпала челюсть», когда мне вручили серебряный диплом за победу в общеуниверситетском конкурсе. Стыдно было до глубины души. И до сих пор я не хочу верить, что в нашем университете могли быть такие случаи очковтирательства, если бы сама не стала «соучастницей». Зато уже после подобных вещей не допускала. Курсовые, дипломное сочинения писала сама. Наверное, в серебряном дипломе по истории КПСС был воспитательный момент, взывание к моей совести...

Обилие ленинских и брежневских цитат убивало. Например, такой предмет, как «Основы марксистско-ленинской теории пропаганды», который в зачётной книжке назывался именно так, а в дипломном вкладыше несколько иначе – «Введение в журналистику» – был перенасыщен ленинскими работами. Их следовало знать досконально. Я настолько отупела от зубрёжки, что совсем не осмысливала реальность. В первую, зимнюю, сессию первым экзаменом была эта самая злополучная «Пропаганда». Я запуталась именно в ленинских работах. Преподаватель Евгений Павлович Прохоров предложил мне прийти на пересдачу, поскольку эта оценка шла в диплом. Я же, увидев, что я «спихнула» предмет, не «завалила»(!), была рада этой тройке и отказалась от ещё одной пытки на пересдаче. Так и получилась у меня в дипломе тройка, но, к счастью, она была единственная не только в дипломе, но и во всей зачётке. Хотя теперь я понимаю, как невыигрышно было иметь тройку первой оценкой в зачётной книжке. На втором экзамене пришлось буквально бороться за свою четвёрку и отстаивать её в полемике с аспирантом, принимающим экзамен по литературоведению.

К слову сказать, что дисциплина «Введение в журналистику» на факультете процветает до сих пор. Профессора Прохорова до сих пор «боятся» студенты, хотя Ленина почти не цитируют. И уже более остроумное поколение – наши дети – придумали поговорку, которую мне сказала дочь, студентка-заочница журфака МГУ, приехав после очередной экзаменационной сессии: «Журналистика была непорочной до тех пор, пока Прохоров не сделал ей введение». А в моей записной книжке сохранился анекдот, который на лекциях рассказал нам сам Евгений Павлович.

– Не уподобляйтесь одному умнику из анекдота, – сказал преподаватель, глядя на нашу аудиторию несколько отстранённо. – Бьёт по одной клавише: «До-до-до-до...». У него спрашивают: «Что же ты бьёшь в одно место? Другие вон, как играют!» – «А что мне другие? Другие ещё ищут, а я уже нашёл!»

Надо ли говорить об образности этого примера. Я, например, его всегда помню и даже рассказываю своим ученикам, которые время от времени появляются в моей жизни.

Он же, дорогой наш Евгений Павлович, тогда ещё не профессор, а начинающий преподаватель, научил меня прекрасному принципу в формировании личной библиотеки. Обязательно иметь массу справочников, словарей и умных энциклопедий, и не иметь беллетристики. Стараюсь так и поступать. Но классика: Пушкин, Толстой, Достоевский... и ещё множество любимых художественных произведений, конечно же, на полках стоят. Только беру книги, выпущенные серьёзными издательствами. В них, я думаю, ошибок и опечаток всё же меньше, чем в каких-то случайных изданиях.

Нашу посещаемость строго контролировали. Проверку на лекциях устраивали почти на каждой. Иногда куратор курса Валентина Тимофеевна Рыбакова окидывала глазом всех сидящих в Коммунистической аудитории и что-то запоминала для себя, кого-то отслеживала… Но чаще староста Раф Марданов выкликивал нас по списку курса. Это теперь кажется большой глупостью после такого настойчивого стремления, после той крылатой мечты, поступив на факультет лучшего университета страны, думать о том, когда же можно будет «улизнуть» с лекции… Но мы были молодыми, беспечными, энергия била ключом, и порой от неё так уставали, что хотелось дольше поспать и пропустить первую лекцию. Да и, в конце концов, мы поступали в университет не для того, чтобы впитывать в себя всё подряд. Пропаганда и агитация основного строя шла фоном всюду. И лозунги потеряли свою ценность, были затёрты и извращены в самом нашем сознании. Это ведь естественно: иметь чувство противоречия, несогласия, инакомыслия... Особенно – в молодости. 

Схватив своего журавля, его было не так-то просто удерживать в руках. И наши преподаватели всегда нас честно предупреждали, что Москва имеет очень много соблазнов посильнее, чем лекции в душной аудитории. Можно было так увлечься, что угроза отчисления становилась реальной для некоторых из нас. А отчисления были.

Кажется, звали его Сафранский, Валера. Что-то он, скорее по глупости, выложил на истории КПСС, что-то ляпнул у какого-то доцента на занятиях по пропаганде. По-моему, даже до сессии он не дотянул. Видно, что-то очень антисоветское.

У нас был Игорёк Васильев, он имел свой особый юмор, и его мало, кто понимал. Например, он вступал в пререкания с Ниной Дмитриевной Бессарабовой, нашей русисткой, которая вела семинары.

– Есть документы, которые носят в портфеле, – говорил Игорь, делая ударения на «у» и «о»: «документы», «портфель».

– Васильев! – тут же «реагировала» Нина Дмитриевна, – я вам двойку ставлю.

А Васильев, как ни в чём не бывало, продолжал:

– А есть документы, их носят в портфеле.

Бедная Нина Дмитриевна! Она негодовала от того, что студент журфака МГУ говорит, как извозчик, совсем не желала даже понимать его кондовый юмор и грозилась ему несдачей сессии. 

Мы слушали их пикировки, хотя и понимали Игоря, но были на стороне Нины Дмитриевны. Мы её тоже любили, как и Изабеллу Иосифовну, француженку. Наверное, потому, что они обе напоминали нам о школьных временах, где у класса всегда есть классный руководитель. В университете, по сути, наша группа была очень самостоятельна, возникало ощущение, что мы никому не нужны. А нам требовались и забота, и внимание, и совет, и любовь, и даже простое участие, выраженное хотя бы и этой простой фразой «Вуз э малад? Идите домой...» 

Не помню, когда и куда исчез из поля зрения наш Васильев, любитель приколов, но в списках выпускников нашего года я его не нашла. Кажется, где-то в середине обучения у него случились какие-то жизненные обстоятельства. За такие безобидные шутки не исключали. В списках выпускников 1980 года есть, кстати, Васильев Игорь Евгеньевич. Возможно, это как раз наш Игорёк и есть.

О том, кого никак нельзя обойти

Долго думала, писать или не писать. Но без него всё неправда. А с ним – не совсем правда. Он – камень на дороге, о который я едва не сломалась. Но споткнулась сильно. Да так, что ценности расставила не по своей традиции, а словно бы из ума выжив. Надолго, лет так на десять-одиннадцать, а то и на всю жизнь. Нет, это не чемодан без ручки, который и нести невозможно, и выбросить тоже невозможно. То ли жалко, то ли полжизни в него вложено, то ли молодость ушла в него. Конечно же, это муж. У женщин бывает такое, что «уж замуж невтерпёж»... И ладно бы мне оказаться за мужем... Оказалась за Валерой. Когда решила как-то отметить веху в жизни – тридцатилетие нашей встречи, выпустила книжку стихов, которую назвала «Завалерианство». Столько было толков по поводу названия. Что-то оно всем показалось непонятным и вычурным.

Хотела отдельно написать повесть о нашей жизни: небанальную, страстную, нескучную. И здесь, в моей университетской Аркадии, не вспоминать о нём. Но без него – всё неправда. Прости, дорогой, придётся и о тебе говорить. Да мне и не стыдно. Ведь мы были счастливы. Безумно! А каково это: и жизнь резко изменить поступлением в МГУ и сбыванием собственной мечты, и тебя, «лё пти принс» – маленький принц, встретить? Счастливое студенчество стало во сто крат счастливее с тобой!

Ну, какой же Валера Мосин – лё пти? Грандище под метр восемьдесят два. А у меня рост метр пятьдесят два. Это я – Дюймовочка, а он – слепой Крот. Но тогда такую вопиющую реальность замечать не хотелось. О ней даже не догадывалось...

Помню, как его дальняя не то родственница, не то хорошая знакомая семьи, работающая на факультете то ли завхозом, то ли комендантом (это она всем выписывала направления на поселение в общежитие) Ася Васильевна, разговаривая со мной, не удержалась и сказала:

– Как же тебе повезло! Валера – чудесный парень. Если бы ты его не перехватила, я бы за него свою дочь отдала...

А если бы отдала... Говорила бы она так же или по-другому? Да и не перехватывала я его. Это скорее он нахлынул прибоем на меня и едва не утопил...

После вечера с жареной картошкой в нашей комнате он куда-то исчез, я о нём забыла. Ушёл – так ушёл. Но память настойчиво предлагает ещё чью-то комнату этажом ниже, куда мы спустились попеть и потанцевать. Всё в тот же вечер перед днём танкиста в субботу, 7 сентября. Здесь я не помню, чтобы был стол, вино или чай. Играл проигрыватель, крутилась пластинка, стоял полумрак. Приехали ребята москвичи, они засиделись допоздна, потом их опероотрядовец Валера устраивал на ночлег. Таскали какие-то матрасы и постельные принадлежности. Меня приглашал на танец Рафаэль, нацкадр из Киргизии, делал неловко неприятные намёки, я не знала, как его «отшить».

Валера понял мои затруднения. Он взял меня за руку и увёл танцевать. Тут он спросил, как меня зовут. Настроение у меня самое плохое: ни Рафаэль, ни мой спаситель мне не нравятся. Было ощущение, что где-то проходит мимо в это время мой человек, а я его не могу встретить. Я ощущаю его движение, его солнечное пятно, но не распознаю...

Вместо него делает пошлые намёки Раф, уводит на танец другой: чуждый по духу, огромного роста, в мешковатом на нём, дорогом импортном костюме, с нелепыми усами под носом... Я буркнула своё имя, и Валера его не расслышал. Переспрашивать он постеснялся. Кое-как дотанцевав, я отправилась наверх, в свою комнату. Рафаэль увязался за мной. На лестничной площадке попросил задержаться, чтобы поговорить. В это время мимо проходил Валера. Матрас в охапке, отнёс его к себе в комнату, потому что он жил временно один. Запоздалого гостя определили к нему на ночёвку. Вернулся он сразу и опять вызволил меня из зоны внимания Рафа.

– Я вижу, что он липнет к тебе. Вижу, что ты этого не хочешь, – объяснил он мне своё настойчивое участие.

– Я уже ничего не хочу! Устала и иду спать, – с вызовом ответила я ему.

Для любого другого было ясно: отвали! Для Мосина это был повод проводить меня до двери моей комнаты. На пороге он, по-прежнему, не зная, как меня зовут, придерживает меня за руку.

– Давай завтра пойдём на «Солярис» в «Литву»...

Чтобы отправить его быстрее, я соглашаюсь:

– Давай. Завтра и договоримся...

Он наклоняется и неожиданно чмокает меня в щёку.

– Ты что? – возмущаюсь я.

Смотрю, наконец, в его глаза. Они светятся изнутри лунным светом. Таких глаз я никогда не видела – чтобы из глубины шёл свет. 

– Если мне человек нравится, я этого не скрываю, – говорит Валера.

Он опять колет мне щёку своими нелепыми усами.

Я отворачиваюсь, спешу открыть дверь.

– Спокойной ночи, – говорит мой провожатый.

Какая тут спокойная ночь! Поцелуи, хоть и в щёчку, но с такими словами: «если человек нравится», приглашение в кино... А главное сияние из глаз! Какая там спокойная ночь...

Утром, когда ещё все спали, он принёс билеты в кино. Мальчик пылал от добрых ко мне чувств. Как же я могла быть неблагодарной ему за это? Я тогда не знала, что он совершил подвиг, рано встав с постели. В семейной жизни он изводил меня тем, что спал до обеда. В то время как я была по натуре – жаворонок, он был совой. Интуиция подсказала, что только ради меня он сбегал за билетами, которые тогда трудно было купить, поскольку фильм мало, где в это время демонстрировали. А это был Тарковский, вся Москва валила валом...

И дальше уже ни шагу без него!

– Давай пойдём обедать вместе, – говорит он.

– Мне надо в магазин, в «Весну», кое-что купить, – я надеюсь, что он уйдёт.

– Пошли вместе, – говорит он.

Если честно, то мне надо купить предметы женского белья. Я захожу в секцию, где откровенно разложены трусики и бюстгальтеры, грации и панталоны... Он неотступно идёт за мной. Я, готовая сгореть от стыда, проскакиваю мимо нужных мне предметов. Он не тушуясь, тащит меня к мужским сорочкам и просит помочь выбрать ему две рубашки на мой вкус. Какой вкус! Разве я до этого покупала кому-нибудь мужские сорочки? Я понятия не имею, что и как надо выбирать. Но яркая, канареечно-зелёная рубашка мне понравилась. Вторую мы купили белую, из ткани, напоминающей кружева. Я выбираю, он платит. Мне приятно, что он хочет сменить свой наряд. Его матушка, в бытность семьи в Германии, припасла ему одежду, добротную и дорогую. Но из моды всё это вышло давно, к тому же костюмы были для зрелого мужчины, не для молодого парня. Наконец, я осмелеваю настолько, что говорю ему:

– Подожди меня здесь, я сейчас.

Заскакиваю в нужную мне секцию и выбираю что-то из требуемого белья, стоит это копейки, поскольку не могу позволить себе дороже, да и не было дороже! Для всех – поровну: девичьи трусики по 35 копеек, произведённые московской фабрикой, маечки по рубль пятьдесят, белые носочки (они тогда были в моде) тоже копеечные. Впрочем, и жили мы на копейки. И пословицу «Копейка рубль бережёт» воспринимали вполне серьёзно.

Он ждёт у кассы. Я готова провалиться от стыда. Уже собираюсь закатить ему скандал. Но он видит моё настроение и тактично отворачивается. Возможно, я вела себя неправильно, возможно, надо было сразу переложить на него все свои покупки. Но я соблюдала свою независимость. Ну, в кино, ну, в театр, ну, в студенческую столовую ещё можно позволить ему сводить меня, но платить за мои трусики и колготки – это позор.

После кино все собираемся идти на Ленинские горы на смотровую площадку. Будет салют в честь Дня танкиста. Мой первый салют. Я до этого видела его или в кинохронике, или по телевизору у бабушки в совхозе. А здесь вживую. Идём всем скопом: Зоя с Сергеем, девчонки, и мы с Валерой. На площадке мы с ним рядом, держимся за руки. Зрелище меня радует, поражает тем, что это не в кино, а наяву. Небо расцветает множеством праздничных огненных узоров, грохот от орудийных залпов, крики «Ура-а-а-а!», возбуждение и радость на лицах людей. Приходит мысль о том, что такой салют едва ли не в день нашего знакомства знаменует только счастье.

Так и будет!

На другой день он мне делает предложение:

– Давай поженимся!

– Давай!.. Через год... Второго августа.

Так и случилось!

Я уже не замечаю никого рядом, кроме него. Ради меня он расстаётся со своими усами. Ради меня отказывается от огромного кожаного портфеля, с которым отходил первый курс на занятия. Вместе мы покупаем ему спортивную сумку через плечо, какие-то страшненькие советские «джинсы»-клёш серого цвета. У нас нет блата, нет связей. Берём то, что есть в магазинах. И всё равно это лучше его чёрного элегантного костюма из Германии. Молодые в таких не ходят. В белой спортивной майке-тенниске, в этих расклешенных штанах он и вправду похож на маленького принца – того, которого рисовал в своей книжке сам Антуан де Сент-Экзюпери. Только ещё шарфик следует перекинуть через плечо. Меня приручили...

«Мы в ответе за тех, кого приручаем», – ведь это основная мысль прекрасной сказки про Маленького Принца и Розу. Но об этом мы с ним забываем. Я – оттого, что мне нравится процесс приручения. Он – оттого, что сказкой этой не увлекся...

Но нам не до Экзюпери и его фантазий! Нам вдвоём очень хорошо! Никого не надо! Никого!

То ли девчонки приревновали, то ли обзавидовались, но у нас не заладилось в моей комнате. Валера звал меня Солнышком:

– Солнышко, ты скоро? Мы опаздываем...

Так меня никто никогда не называл. Девчонки хихикали... Я обижалась. Мои подружки стали моими врагами. Пока я ходила по театрам, пропал с полки мой любимый Пер Лагерквист, потом Валерин Андерсен, потом Кун, его «Легенды и мифы Древней Греции» и Экзюпери тоже. Это сейчас – ничего страшного! Но во времена, здесь описываемые, книга имела большую ценность не только для меня, но и для общества в целом. Показателем богатой жизни кроме всего были и книжные собрания. А у меня пропали ценные по содержанию, их непросто было даже в библиотеке получить. Я возмущалась, спрашивала, где книги.

– Мы что, сторожить их тут будем? – вопросом на вопрос отвечали мне.

Я простудилась, температурю. Лежу в постели с ангиной. Валера поит меня горячим молоком с мёдом из ложечки. Я чувствую себя маленькой девочкой, капризничаю. Он пошёл в аптеку за лекарством. Зоя мне выговаривает:

– Устроили тут лазарет!.. Солнышки...

Он приносит лекарство, я его отсылаю резко и почти грубо. Он всё понимает. Не обижается.

Даже Валерин друг, физик Беличенко, тоже против, поскольку его девушка Зоя в конфронтации. Как все вокруг противились!

Валеру не приняли в партию. Прокатили. Для меня это было неприятно, но не трагично. Я смотрела на него и видела, как он переживает. Я раздумывала: «Почему именно его прокатили?» Для меня он был самым лучшим, самым близким и родным человеком. Но что-то во мне заклубилось, какое-то сомнение: «А так ли это? Правда ли, что он безупречен?» Ведь весь курс против него пошёл. Почему?.. Я думала, что он «вне меня» очень высокомерен, недружелюбен. Девчонки его почему-то называли стукачом. Я знала и была уверена, что это не так. Это кто-то не желает ему добра...

А он мечтал работать в органах. Как его отец. В КГБ. Я тогда ничего об этой организации плохого не знала. Ведь я росла в семье железнодорожника. У нас дома никогда ни про органы, ни про подобные дела не обсуждалось, не произносилось. Самым страшным был участковый милиционер по фамилии Калибердин: «Вот придёт Калиберда – покажет!..» И эта «Калиберда» олицетворяла для меня и всю власть, и всех государственных служащих. Но, к счастью, так ни разу я на него и не взглянула. Он существовал за полем моей жизни в Калаче. Единственно, что я слышала из уст отца, так это «политическое» выражение «враг народа». Но он его произносил всегда с подковыркой или ругательно, как «чёрт», «дурак»...

Для меня, что танкист, что милиционер, что кагэбист – было в одном ряду. И звания «сержант» или «майор» я не отличала. То, что генерал меньше маршала – только догадывалась. Бахвальства моего жениха тем, что он отлично стреляет из пистолета, прекрасно водит автомобиль и что-то там в этом роде – никак меня не впечатляли. Я только недоумевала: «Зачем он мне это говорит?» Если хочет набить себе цену, то лучше пусть скажет мне, какая я красивая или назовёт меня солнышком...

О, если бы я не была так наивна! Как-то, уже будучи в замужестве, мы с его матерью прождали его до четырёх часов утра. Я не могла уснуть, боялась, что с ним что-то случилось. Ведь его общественная работа – оперотряд, а там, говорят, бывает всякое. Потом, года через два, он сам сказал, где был и что делал. А до того Валера – святой! Никто не стоит его мизинца! И вокруг почему-то полно недругов.

И ведь была же ситуация, которую он сам спровоцировал, в которой проявилась его эгоистичная сущность (при этом я не утверждаю, что сама лишена эгоизма). Ему, как активисту выдали путёвку в профилакторий на Ленгорах в ГЗ. Там можно было пожить в комнате одному: в тишине, чистоте и уюте сталинского интерьера. Там хорошо кормили по специальным талонам... Но Валера так был увлечён нашими отношениями, что не стал перебираться в профилакторий. Ведь тогда бы мы реже виделись. Но было жалко, что пропадает обильная вкусная профилакторская еда. И тогда он придумал на неиспользованные талоны повести меня в столовую профилактория, чтобы там вместе пообедать. Вполне логичное для него решение. Но мои комплексы чётко мне подсказывали, что так нельзя делать. И я заупиралась:

– Не пойду, лучше я тебя подожду тут внизу на лавочке, а ты иди, обедай.

Тогда ни у него, ни у меня не возникло мысли, что ему можно было набрать еды, пообедать, а остальное завернуть в пакет и взять с собой. Но Валера решил меня удивить и тем, какой он деятель, что ему дали профилакторий, и тем, как здорово там жить и есть. И хотел мне доставить удовольствие от вкусной и питательной пищи. Кое-как он втащил меня в лифт, и в мгновение ока мы оказались то ли на седьмом небе, то ли на девятом этаже. Дверь бесшумно распахнулась, мы ступили на ковровые дорожки, встречный поток людей ещё не весь вошёл в лифт, как вахтёрша, увидев, что «жилец» появился не один, а с девушкой, то есть со мной, подняла крик:

– Давай, убирайся!

Народ в лифте замер в ожидании развития действия. Я попыталась вырвать свою руку из руки моего «кавалера». Действие затягивается, лифт уехал вниз. Мы остались лицом к лицу с добросовестной блюстительницей нравственности и порядков в профилактории МГУ на Ленгорах. Какими словами награждала меня эта почтенного возраста дама, передать теперь сложно, но последнюю её фразу я слушала уже в лифте:

– И нечего тут девок уличных водить!.. – орала вахтёрша, дай ей Бог здоровья за усердие.

Хорошо, что лифтов в высотке несколько. Хорошо, что в это время подошёл пустой. Вырвав свою руку из Валериной, я влетела, не помня себя, в лифт. Стояла, словно вымазанная прилюдно какашками, и от негодования и обиды готова была удушить эту вахтёршу, а заодно и Валеру. Меня никто и никогда не называл уличной девкой! Я приняла слова разъярённой старухи в их прямом значении.

Валера остался «разбираться». Он ей доказывал, что у него куча неиспользованных талонов, и он может с собой привести пообедать, кого захочет. Я выскочила из здания и помчалась по аллее, совсем не соображая, куда я иду. Но потом тот же чёткий голос, который, наверное, решил меня соединить с этим человеком, стал мне выговаривать, как и тогда, когда «повезёт же его жене!» Этот внутренний голос медленно и по слогам вбивал в меня слова, как гвозди в доску:

– Ты куда это летишь? На свете много ещё будет таких идиоток. Что же их теперь всех слушать? Ведь Валера хотел тебе сделать приятное. Он и сам там, наверное, переживает. Посиди на лавочке, подожди его. Он же не виноват...

Этот внутренний голос ещё долго мне вещал что-то в защиту Мосина. Был ясный сентябрьский денёк, светило солнышко, жёлтые листья клёна красиво лежали на дорожке. Я присела на край скамейки. Решила его подождать. И это был, наверное, непростительный поступок и необъяснимый для меня до сих пор.

Я была своенравной девочкой! Молодой человек, который втянул меня в свои глупые планы, по моим представлениям – и тогдашним, и теперешним – обязательно должен быть предан остракизму. Как он мог подвергнуть меня унизительной процедуре! Он не посчитал нужным внять моим возражениям. Я же не хотела туда идти! Он почти силком втащил меня в лифт...

Но я сидела на скамейке, пыталась успокоиться и уговорить себя, что Валера хотел сделать мне добро. И вскоре он появился...

Вместо извинения стал меня упрекать, зачем это я послушалась сварливой старухи и убежала.

– Теперь надо искать, где пообедать, – сказал он, озаботившись тем, что мы ещё не обедали.

Его практицизм мне был понятен, я ведь тоже ещё не ела. Да и что там эта грубая старуха, против моего обожаемого солнышка! Я стараюсь забыть всё, и «уличную девку» тоже. Но что-то в глубине, на самом донышке прикипело – не отодрать. В совхозной конторе моя тётя мыла с песочком директорский графин для воды, чтобы избавиться от осадка на его стенках. Вот и мне надо было сразу же «с песочком» отдирать оставшийся осадок в душе. Или разбить «графин» любви. Ни того, ни другого я не сделала. Постаралась забыть. Но память оказалась цепкой...

Это я теперь такая мудрая и вижу, что не Господь нас соединял, а его антипод. Но для этого надо было пожить с ним ещё лет десять, расстаться, вырастить детей, и стать никому не нужной, чтобы, наконец, убедиться: все благие намерения этого человека ведут только в ад!

Как это я изменила себе?! Всегда отваживала кавалеров, стоило кому-то не оправдать моего доверия: умом, поступками, намерениями. Я ведь только поступила на учёбу. Столько ожидалось интересного и желаемого! Но внутренний голос помог выбрать себе такую судьбу. А потом по жизни с ним так и было: никогда своей неправоты не признавал, и прощения не просил ни разу! Эгоцентризм моего бывшего мужа очевиден. Если по Фрейду, на подкорке, то, наверное, это я сама так угнетала его личность, что он вынужден был иметь столь грубую защиту, выраженную махровым эгоизмом. И если по Фрейду, на подкорке – мы не пара! Но как трудно это понять, а ещё труднее отказаться...

После первой сессии ухожу от девчонок, с которыми не заладилось в 426-й комнате. Иду в 419-ю к своим: тихим, спокойным, не скандальным, порядочным. Копейкина Аля, Бакланова Света тоже радийщицы, Марионелла Воронина, сибирячка, учится на газетчика. У Нели все заботы о младшей сестре, которая часто с ней встречается. Бакланова с Копейкиной – не разлей вода. Держат круговую оборону, близко не подпускают. Не откровенничают, а мне не хочется им ничего и говорить. Разве не видно по моим сияющим глазам, как я счастлива! Только Света отчего-то нет-нет и скажет:

– Как мне тебя жалко!

Я не понимаю, спрашиваю:

– Почему?

Она юродствует:

– Валера такой большой, а ты такая маленькая... Он будет тебя обижать...

Может, она хотела сказать, что он будет меня бить? Нет, этого никогда не было. Ни разу! Ведь он же хорошо воспитан. Он даже не обзывал меня никакими плохими словами. Только: Катюша, и только: Солнышко.

Одна Денисова, моя подруга, восхищается моим Мосиным. Ей в нём нравится всё. Я обожаю Лену за это. Ведь она разделяет мою точку зрения. Это немало. Его уважают в нашей группе. Володя Горбунов становится его другом. У него друзья на два курса моложе. Странно, хотя на его курсе его прокатили, но в его группе многие его любят. Особенно девчонки. На меня смотрят, как на недоразумение. Я это чувствую и не люблю девчонок из его группы. Его любит и куратор их группы Виктория Васильевна Учёнова. Она дарит ему свою книгу с обнадёживающей подписью, она уверена в его таланте журналиста. Я присутствую в его группе на обсуждении его практики в московской областной партийной газете. Ведь эту практику я (неофициально) проходила с ним. Даже ездила с ним в Загорск, туда, где делают матрёшки. Он пишет, я придумываю заголовки с «изюминкой». Но он и сам не без «изюму». Зато вдвоём всё легко, и нам радостно от работы...

Вот такая ситуация. Теперь дальше весь рассказ о моём курсе, моём университете следовало бы вести от лица «мы». Часто мне говорили, что я сумасшедшая, зачем это так рано вышла замуж. А я, счастливая, улыбалась и отвечала:

– И всем того желаю.

Ведь у меня было не замужество, это было Завалерианство. Как у Алисы Зазеркалье. И в Завалерианстве тоже много было невероятного, чудесного и тоже многое было наоборот... Это уже потом, в конце семейной жизни, через десять лет карты падали всё чёрной масти, редко красной. И король поменял масть: из бубен превратился в пикового.

А пока Катя в стране Грёз!

Мы разминулись...

Настало время рассказать о человеке, с которым в то время я просто разминулась где-то рядом, возможно, у Манежа – ещё не горевшего: тогда и такой дикой мысли не могло возникнуть. О человеке этом вспоминаю в связи с «военкой»: из нас готовили медсестёр гражданской обороны. А потом, в Алма-Ате, когда я умирала под капельницами, и меня спасал мой любимый доктор Коркан, и рядом уже не было того, с кем так счастливилась на журфаке. Спустя всего десять лет после университета...

...Мы разминулись с Иваном Павловичем именно в те времена, когда я была безмерно счастлива с другим, у меня была иная, чем в Алма-Ате жизнь, мне маячило Светлое Будущее, суть которого и оказалась – Алма-Ата.

Кто знает, может, я ходила за ним, едва не наступая ему на пятки... А может, я однажды встретилась с ним взглядом? Это было странно для меня: посмотреть в глаза идущему навстречу прохожему. В Москве – не в родном городке, где почти всех на своей улице знаешь, почти с каждым приветливо обмениваешься взглядами. Москва – большой город, встретить знакомого человека на улице почти невозможно. И что за надобность такая – смотреть в глаза встречным людям, которые тебя даже не замечают? И тут вдруг кто-то мне шепнул: «Глянь!». Такая редкость: на меня смотрели задумчивые и внимательные глаза. И эти глаза будто притянули мой взгляд. Встречный оказался молодым человеком, идущим в сторону метро «Проспект Маркса». Он вполне мог идти из мединститута. Он вполне мог быть Иваном Корканом. А потом в Алма-Ате, спустя тринадцать лет, такой же взгляд смутил меня, лежавшую на больничной койке, готовящуюся уйти из этого мира. Не думаю, что это был один и тот же человек, своим взглядом привлекший моё внимание, но так Господь посылал мне свои знаки. Если бы ещё я их замечала вовремя и умела их правильно истолковывать...

Тогда я только-только стала студенткой. Для меня было уже достижением, что я могу легко, выскочив из метро «Проспект Маркса», перекинув ремешок сумки через плечо, торопиться на факультет: мимо гостиницы «Националь», мимо корпуса медицинского института, вдоль чугунной ограды юрфака МГУ, затем по переходу – через улицу Герцена. И сразу следует свернуть во двор нашего журфака. Это уже потом, чуть позднее, мне показали более рациональный путь со станции метро «Библиотека имени В.И. Ленина». А по первах я пробегала мимо зданий, о которых совсем ничего не знала. Оказалось, что одно из зданий – это корпус медицинского института, куда в последствии нам приходилось ходить в анатомический музей на занятия по «гражданке» – гражданской обороне.

И как тут не вставить сакраментальную фразу о неисповедимости путей господних! Тринадцать лет спустя, когда я жила в Алма-Ате! Я заболела тяжело и, казалось, непоправимо, не вылезала неделями из-под капельниц, я встретила человека, моего лечащего врача, который в то же время, когда я спешила на факультет мимо медицинского института, в этом институте мог учиться в аспирантуре. Моего лечащего и любимого доктора звали Иваном Павловичем Корканом, был он в то время кандидатом медицинских наук и писал докторскую диссертацию. Работал он в команде известного в Алма-Ате профессора, и эта команда делала еженедельно обход в том отделении той городской больницы, куда я попала по «скорой». История моих отношений с доктором Корканом – не имела бы отношения к университетскому моему периоду, если бы не строчки стихов, которые я написала во время моего возвращения к жизни этим человеком. Я тогда не умерла, но уже была словно неживая: боли, боли, боли, сознание ни на чём не сосредотачивалось. В жизни, кроме моих детей, меня ничто не удерживало. Доктору, наверное, стало жаль молодую, но уже потухшую женщину. Он потом мне и сам признавался, что всячески старался из тяжёлой болезни меня вытащить. И это ему удалось. Я влюбилась в него, крепко, горячо и навечно. И ещё лёжа под капельницей, которая была прилажена к правой руке, я начала писать стихи левой рукой. Эти каракули у меня хранятся. Но первое стихотворение, посвящённое доктору, было о лестнице, на которой остались его следы. Ведь женщине, шагнувшей в огонь костра Любви, достаточно и места, где проходил любимый человек. А вот следующее стихотворение было о том времени, когда мы с ним могли встретиться в Москве, а может, так и было, что он шёл впереди, а я за ним. Или наоборот… Да вот, оно, это стихотворение:

Доктору Ивану Павловичу Коркану,

вытащившему меня из небытия

В московском парке, у стен манежных,

где толпы зевак бредут просто так,

ты был с другою тихим и нежным,

другую ты бережно нёс на руках.

А я сидела в стенах журфака –

царевна в пыльном книжном плену.

Мы разминулись, и не заплакав,

Тихо ушла я в иную страну.

Дороги бежали. И время летело.

Дерзкую зелень сменил листопад.

Вспомнив все песни, снова запела –

Это смутил меня грустный твой взгляд...

Но это – отступление от темы. У меня написана отдельная глава о моём любимом докторе, но пока поставить её некуда: книга об Алма-Ате «Когда реки текли в гору» посвящена моей работе в издательстве и в ней я рассказываю о казахстанских писателях, которых в России почти не знают. А ведь были у меня отношения не только рабочие в Алма-Ате. В этом городе у меня жило столько друзей и знакомых, сколько потом я уже не смогла приобрести в Воронеже даже за двадцать лет жизни. И вторым планом в Алма-Ате – это и были мои больничные передвижения и общения. Я болела долго и тяжело. Наверное, это так стиралось моё счастливое университетское прошлое. Капельниц с кровезаменителями и цитостатиками было столько, что моя четвёртая группа крови минус перешла во вторую, тоже с минусом. Говорят, что такого не может быть. Но мои медицинские документы свидетельствуют, что может...

Пока же я не ведаю ничего, что меня ожидает в моём Светлом Будущем. Я счастлива бесконечно раз. И стараюсь жить полноценной жизнью в университете. Учёба на первом месте. Потом – театры, премьеры кинофильмов, выставки, встречи со знаменитыми людьми, которые чуть ли не каждую неделю бывают и на факультете, и в Доме культуры на Ленинских горах.

И Андроников, и Катаев, и Никулин с Симоновым...

Из дневника:

«27 октября[1974 г.] За последние дни столько впечатлений. Леонид Жуховицкий дал автограф. Сегодня слушала живого неповторимого, очаровательного Ираклия Андроникова...»

У Жуховицкого писательская карьера только начиналась, но он был уже достаточно известным. Наши организаторы пригласили его. Встреча проходила в комнате отдыха нашего корпуса студенческого общежития. В десятом классе я прочитала его повесть о журналистах «Верхом на дельфине». Для меня видеть автора повести наяву – уже событие. Я ведь не избалована таким общением. А писатель как раз и говорил о недостатке общения. Для того чтобы компенсировать эту недостачу, он предлагал ввести срочную телефонную помощь.

– Есть служба 0-1, которая спасает от пожаров, есть 0-2 – милиция, есть 0-3 – «скорая помощь». Я думал, что можно ввести 0-4, которая бы спасала от одиночества и от отчаяния... – рассуждал писатель, почти наш ровесник. – Но оказалось, что 0-4 уже есть, и это Горгаз... 

Тогда я не понимала, зачем это надо. Как это может не хватать общения? Я забыла, что страдала от этого в степном совхозе. И совсем не предполагала, что в моём Светлом Будущем, которое непременно наступит после окончания университета, именно общения мне очень не будет доставать. И по этой причине у меня появится постоянное горькое привкусие одиночества...

Теперь, с высоты прошедших лет, с гордостью могу сказать, что видела живого потрясающего Ираклия Андроникова. Но как я ни искала в своих бумагах, так и не нашла ни одной строчки из того, что говорил Ираклий Луарсабович Андроников с кафедры нашей Коммунистической аудитории. В то время на факультете училась его дочь. О ней у нас ходили всякие байки: то она тройку получила, то учится уж очень долго… Обычные, как оказалось, обстоятельства. Но вольно или невольно, а на неё указывали: ну, если дочь самого Андроникова… То нам, простым и не знаменитым…

Глупость несусветная: получается, что быть ребёнком знаменитых родителей – огромная тяжесть. И то, что для других было «можно» – получать «неуды», пересдавать, пропускать лекции – «сачковать», брать «академки», для таких студентов было «нельзя». И это мнение большинства, среди которого, как известно полно серости.

На факультете сложилась такая традиция приглашать известных людей для встреч с будущими журналистами. И пока Екатерина Андроникова была студенткой журфака, её отца приглашали на такие встречи. Я читала статьи Андроникова, смотрела по телевизору почти все его выступления, и, наверное, не услышав ничего нового для себя, я не стала записывать за ним. Хотя это было явной оплошностью. Обязательно нашлось бы что-то, ранее не слышанное…

К счастью, последующие встречи с другими знаменитыми гостями я записывала, как считала возможным. Записи такие есть и в блокнотах, и в лекционных тетрадях, и даже просто на газете, какая в это время могла быть под рукой.

Теперь трудно выстроить хронологически, кого я слушала раньше, кого позже, ведь ума иногда не хватало ставить дату под такими записями. Но записанные на бумагу слова, произнесённые знаменитым человеком, теперь имеют большую цену.

Нет уже с нами писателя Валентина Катаева, и то, что он сказал тогда, возможно, кто-то не запомнил, у меня сохранилось немногое, записанное конспективно:

«В. Катаев: Мы начали с журналистики (Олеша, Славин, Бабель). Работа эта очень серьёзная и здесь можно себя проявить – в маленьких масштабах. История Ильи Ильфа. Он начинал в газете «Гудок». Там был Булгаков. Ещё и Олеша, иногда заходил Бабель...»  

На встрече с нами в Коммунистической аудитории, он доносил важность профессионального исполнения своего дела. Я впитывала слова классика литературы, особенно те, что относились к профессии: «Плохого материала нет, а есть плохие журналисты».

И я соглашалась с этим, и делала зарубки в памяти. А потом во время практики очень старалась делать свои материалы так чтобы не могли о них сказать, что их писал плохой журналист.

Производственную практику я проходила на областном радио в Орле. Когда мне пришлось поехать в поле, где работал герой моего радиорассказа – молодой комбайнер, то я придумала для столь прозаического сообщения об уборке урожая свою «лирическую картинку». Среди пыли и жары, докучливых оводов и мошки, треска и грохота работающей техники никакой лирики не было. Можно было только посочувствовать молодому пареньку, который в этом полуадском окружении работал, что называется «вкалывал», и при том у него хватало желания отвечать на мои вопросы и приветливо улыбаться. Когда с сопровождающим «корреспондента областного радио» (то есть меня) работником райкома мы уезжали с поля, заметила я, что из-за горизонта выползает тёмная тяжёлая туча, а на её фоне кружит, выискивая добычу, коршун. И свой материал о передовике-комбайнере я тогда назвала «Птица над полем»…

«Эта непослушная кукла Грунька» – радиозарисовка о швейном ателье, где работали молодые девушки, мои ровесницы. Я вспомнила свою куклу, подаренную мне бабушкой, когда мне было три года. Кукла звалась Грунькой – по имени маминой любимой соседки «тёть Груни», как я теперь полагаю, её имя было – Агрипина. Я сама умела шить кукле наряды. Из этого кукольного образа у меня и получилась зарисовка на производственную тему.

Пришлось как-то ехать на поле вместе с агитбригадой. Я должна была сделать радиоотчёт об этой поездке. Пока нас качало в автобусе «Кубань» по пыльному просёлку, самодеятельная, но очень способная, с красивым звонким голосом певица репетировала песню о малиновке. Ну и конечно, мой отчёт назывался «Звонкоголосая птичка малиновка». Я была уверена тогда и теперь придерживаюсь того же мнения, что заголовок – это та вешалка, с которой начинается театр, и любой материал должен бросаться в глаза именно своим названием.

За практику я получила отличную оценку, из Орловского радиокомитета прекрасные отзывы, а мои взрослые коллеги отмечали своеобразные названия моих материалов. Я так старалась оправдывать и мнение о том, что нет плохих материалов, и очень не хотелось быть плохой журналисткой. Да и стыдно ею быть.

Как-то приходил к нам в гости на кафедру телевидения и радиовещания известнейший радиожурналист Аркадий Ревенко. Мы все читали его книжку о работе корреспондента Всесоюзного радио. Книжка начиналась здорово! Ревенко как бы предлагал свою формулу для нашей профессии. Эти слова, написанные мэтром советской эфирной журналистики, я запомнила чётко: «Работать на радио радостно!»

Из беседы с Аркадием Георгиевичем запомнилось, как он сказал, что нам всем очень повезло, раз мы учимся в МГУ. «Я всегда умею распознать и отличить студента Московского университета от любого другого», – мэтр имел в виду, что у нас на журфаке особая подготовка. И для меня это было и осталось неоспоримой правдой. Иначе – зачем бы я так стремилась поступать сюда?

В тот раз нас куда-то (во что-то) посвящали: то ли в студенты, то ли в журналисты. Гостей понаприглашали разных, знаменитых интересных. Вот, как они записаны в моём блокноте: «В.П. Катаев, Сергей Колосов – кинорежиссёр, Борис Рунге – артист театра сатиры, Елена Вайцеховская – мастер спорта, Александр Иваницкий – олимпийский чемпион, Бобинский – тренер, Эрнст Генри – публицист, Удальцов – зам. ред. «ЛГ», Веселовский – зав. отд. фельетона и юмора «ЛГ», Омельченко – корр. «Правды», Альберт Лиханов – гл. ред «Смены».

Диктофона тогда у меня не было. Это по тем временам было дефицитной роскошью даже для профессионала. Я едва успевала записывать шариковой ручкой в блокноте все выступления. Это трудно по двум причинам: первая – надо уметь быстро конспектировать и правильно сокращать слова, чтобы потом можно было это всё расшифровать, и вторая причина – надо всё время быть внимательной и сосредоточенной. При том что такая толпа народу хоть и по пять минут говорит свои слова и речи, всё же это почти целый час в напряжении надо быть. Так что записывала я только то, что меня как-то интересовало или могло пригодиться когда-нибудь. Вот эти записи без комментариев сегодняшнего дня.

– «Веселовский – о значении чувства юмора для журналиста: «Хорошо смеётся тот, кто смеётся без последствий».

– Актриса Светлана Пенкина: «Чего очень хочешь, что должно сбыться, так и будет – это правда!»

– Рунге (ему долго хлопали за то, что он чихнул, и рассказал, как это делается у каждого профессионала): «…И никогда не терять чувства юмора, потому что юмор помогает выжить».

– Колосов: «Надо быть смелым и писать 106 серий фильма о журфаке МГУ».

– Эрнст Генри: «Если он сам скучает над своими материалами – он не публицист, если плохо знает жизнь, если смотрит только в сегодня, а не в завтра, он не публицист.

Если у него нет чувства юмора, он плохой журналист. Если он слишком любит гонорар, он маленький публицист».

– Лиханов. «Журналистика – это сродни театру и спорту, и медицине тоже. Никогда своим уменьем не наносить вред человеку. Сильно ранить может слово. Слово – наше оружие, которое даётся нам нашей профессией».

Вот такие записи моей студенческой поры, когда была у меня прекрасная возможность впитывать чужую мудрость и насыщаться ею, чтобы потом исподволь она дала о себе знать в работе. Ну и поскольку Валера, мой муж, учился на курс старше, то я посещала с ним и все мероприятия их курса.

На посвящении в журналисты 30 октября 1977 года я также ловила моменты и записывала для себя то, что могло мне пригодиться.

– «Несколько слов Юрия Летунова: «Никогда не поздно подумать, можешь ли ты быть журналистом. В журналистике нельзя работать, если нет дарований. Никогда не поздно решить, быть ли журналистом или нет».

Скажу, что Юрий Летунов – известный радиожурналист, поэтому за ним я записывала больше и внимала его премудростям, как именитому и многоопытному коллеге. А наставления были простые, например о трудолюбии:

– «Если он не трудится, то из него ничего не получится, не надо лениться говорить».

– «Самое главное – чувство неудовлетворённости собой. Люди были довольны собой, и поэтому ничего не умели, кричали красивые слова и завивали их».

– «Чем человек известнее, тем больше переживает, получится ли у него материал…»

Все наставления Летунова взяты из жизни, как потом и оказалось, подтверждались в моей практике не раз. Например, вот такой тезис: «Самое страшное в коллективе, когда берут пример со слабых, чтобы не терпеть конкуренции». Такое встречается сплошь и рядом. И я имею много примеров, когда на работу человека не принимали именно из-за того, что он гораздо сильнее в профессии и много талантливее. Всё оказалось жизненным в тех наставлениях, которые делались на факультете журналистики нашими известными гостями. Вот ещё небольшое творческое завещание мастера радиожурналистики Юрия Летунова: «Ошибка в том, что многие думают: «Все трудности позади». В творчестве каждый день должны быть трудности».

Во все глаза смотрела я на знаменитую балетную пару Гордеев-Павлова. Это же не на сцене Большого театра, не в какой-нибудь роли, а на кафедре перед нами, без грима и в обычной одежде.

Вячеслав Гордеев учился на нашем факультете, а его жена Надежда Павлова стала лауреаткой международного конкурса по балету. И уже тогда они были звёздами мировой величины. Их пригласили на встречу к нам. Артисты прекрасно танцевали, но не умели ещё выступать перед публикой. Им не повезло выступать перед будущими журналистами. В блокноте я записала:

«Павлова: «Мне трудно говорить с журналистами, потому что они настырные, но не смотря на это, я желаю им всего хорошего».

Гордеев: «Я выступаю в роли наставника, но не имею на это права, я – студент-первокурссник…(к сожалению, говорил не по существу и мямлил)».

Их «косноязычие» было слишком заметно, хотя мы все отнеслись к ним очень доброжелательно, с большой симпатией и гордостью: знай наших! «Золотой мальчик» и «чудо-девочка», тогда ещё муж и жена, пара, символизирующая советский балет! Как оказалось, немногословность Надежды Павловой стала притчей во языцех среди её друзей. (А мне показалось, что она просто не умеет говорить). Надежда, хотя и не училась у нас, зато её муж был студентом-вечерником журфака МГУ. А это всё равно, что она сама прославляла наш факультет…

Пришёл к нам и мой кумир в журналистике того периода эрудит, остроумец, корреспондент «Комсомолки» Ярослав Голованов. Я записывала его тезисно и теперь не могу комментировать свои записи, да и не надо этого делать. И так всё ясно.

– Голованов: «Мне вас жаль, что вы выбрали совершенно страшную профессию, в которой не будет выходных дней, где никогда не бывает свободы от этой профессии.

– Надо иметь силу духа, чтобы сказать, что не получилась журналистика. Для девушек это вообще противопоказано. Красиво всё выглядит в лживом фильме Герасимова «Журналист».

– Вы переживёте разные журналистские состояния, и каждый раз будете снова и снова чувствовать всё новое.

– Если М. пишет большие статьи, то он большой журналист, а если я – маленькие, значит, я маленький журналист? Важно, чтобы ты сам себе сказал: здесь я это сделал хорошо и лучше не могу.

– Гениев много, работать некому. Успех – это такой подарок, такая редкость.

– Быть повзыскательнее к себе и к людям, которые работают рядом. Это священное недовольство, которое является двигателем успеха».

Тогда же, на фоне таких прекрасных выступлений, таких именитых и известных людей, всё же мы сидели в ожидании главного события. И оно произошло.

…Он опоздал, и вышел сразу на трибуну, как только появился в зале. Знакомый и известный по кинохронике, передачам ТВ, по многочисленным фото в газетах и журналах. Мы зачитывались его стихами, романами…

В кожанке – Константин Симонов. Случилось это за полтора года до его смерти. И связано это с презентацией фильма «20 дней без войны». И опять я предлагаю свои записи из блокнота, которые отражают и мои впечатления (они в скобках), и цитируют фрагменты речи писателя.

– «Симонов: Мы сегодня вместе с Никулиным приехали не только от того, что давно симпатизируем друг другу, но и потому, что нас объединила общая работа над фильмом «20 дней без войны». Вот по такому поводу и явились в ваш круг. Я начну с того, что собираюсь сделать, продолжаю работать… (О себе. Все ловят на кадр знаменитость, а он «Я» да «Я» – в чёрном свитере и кожаном пиджаке).

– Я написал три начала, у меня было много впечатлений и хотелось все их впихнуть, но по ходу работы выяснилось, что мои впечатления, они не так важны… (Человек много видел, много пережил, это в его внешности есть).

– Военный журналист у меня не получился, это не главное лицо на войне…

– Жизнь журналиста складывается не только из его собственных переживаний, она состоит из людей, которых он видит. Это отражает характер нашей профессии. Что мне ещё сказать? Годы меняют образ жизни человека. Обязательное требование к профессии: суметь уложиться в срок и в размер и на достаточном уровне, а если не успеешь, то нечего делать…

 – Профессию эту я считаю сегодня своею, я её люблю…

– Нельзя говорить человеку, что тебя интересует, надо говорить с ним о том, что его интересует и тогда получится беседа глубокая. Разговор с человеком не должен быть торопливым, не ограничивайся тем, что тебя интересует…

– Журналистика трудна. Она связана с документами, и здесь очень важна точность. Документ есть документ, повесть есть повесть, а не документальная повесть…»

И как же можно говорить о фильме «20 дней…» без Юрия Никулина. Его скромность и сдержанность на фоне выступления Симонова особенно выделялись. Но Никулин не был бы Никулиным, если бы не рассказал нам одну из своих бесконечных анекдотичных историй. И это была ситуация, связанная с буржуазной зарубежной прессой

«Никулин Юрий Владимирович: [дома, в Советском союзе, получил инструкцию]: Никаких интервью без директора цирка в Швеции. [Потому что] Однажды импресарио спрашивает [о его знаменитом номере с пожарником]: «Почему на манеже вы один, а в жизни другой?» – «Это моя профессия, и я мечтал о ней с детства». [И тогда в прессе появилась заметка]: «Мама русского клоуна плакала. Сын должен стать пожарным. Да, действительно, матери всего мира одинаковы». (Все смеялись: и Симонов, и Летунов, и все, все, все).

[В Москве актёр получил замечание]: «Мало бдительности у тебя, Никулин».

– О режиссере фильма Алексее Германе. Они купили специально все вещи войны, и ничего не шили, а всё, чтобы естественно было. Нельзя фильм о войне в цвете снимать, у войны нет цветов, только чёрный и белый, а это цвета хроники.

– Правда, искренность – вот тогда вас будут понимать и читать».

(Это было в ДК, потом был просмотр фильма. Кажется, мы его самые первые смотрели).

Встреч на факультете и в «высотке» на Ленгорах было множество: только успевай на них ходить. А когда же учиться? А как же театры? Приходилось выбирать. Учёба – святое, на первом месте, выбора нет. Иначе отчислят. За непосещение, за неуспеваемость. Но как же хотелось и на знаменитостей посмотреть и их умные речи послушать. Остались по тетрадкам, блокнотам разбросанные записи о встречах с космонавтами, известными спортсменами, но больше всего с журналистами, материалами которых я зачитывалась ещё в Калаче и в Ростовской области, где жила до поступления в МГУ. Правда, к концу учёбы этот интерес прошёл. Было много других забот. Особенно это связано с семьёй и рождением сына, которому отдавали мы столько много и сил и времени, что их едва хватало на сдачу сессий. Но так получилось.

Я всегда помнила, что журналист – это летописец эпохи, и должен в любом состоянии писать. На всех встречах я делала записи. Иногда – где придётся, но такого случая, какой был у меня ещё в школьные времена на выпуске, мне больше ни разу не представилось.

Про школьный фартук и учебную газету «Журналист»

...В Калаче, в городском саду, проходил общий городской сбор выпускников десятых классов. Этот майский, 1972 года день был пасмурным и дождливым. Мы все нарядные: в огромных бантах, белых передниках, в кружевных воротничках и манжетах собрались на летней веранде, служившей актовым залом. Деревянный бело-голубой павильон, украшенный незатейливой резьбой, укрывал нас от моросящего дождика. Выступали руководители и учителя, что-то говорили. Мне надо было сделать что-то, чтобы это прощание районного масштаба запомнилось...

Я сняла свой праздничный фартук и пустила по ряду, чтобы мои одноклассники на нём расписывались и писали свои пожелания. Даже учителя мне что-то написали. Хотя у всех сначала были огромные глаза: как это на таком фартуке писать, он же испачкается. Да ничего, свой фартук я сама себе сшила из какой-то простой ткани. Писать на нём было удобно. Не знаю, куда свои форменные фартуки дели мои одноклассницы, а я свой сберегла, как самую дорогую реликвию...

«Милая Катя! Всего тебе доброго!» – написала наша классная руководительница Людмила Трофимовна Котлярова на самой серединке пояска от фартука. С нашей дорогой «классной» почти все мои одноклассники до сих пор поддерживают отношения. А мы с ней много переписывались, ведь она осталась в Калаче, в моей детской республике, а я меняла города и веси: то учёба в Москве, то служба мужа в Подмосковье, то Орёл, Алма-Ата, Воронеж… Пожалуй, только в последние несколько лет, когда телефон окончательно оттеснил эпистолярный жанр наших отношений, у меня нет от неё писем. Зато есть добрая память о встречах и длинных беседах. Отношения так тепло развиваются, что я теперь считаю нашу «классную» – Людмилу Трофимовну – своей сестрой. Разница в возрасте всего одиннадцать лет, а старшей родной сестры мне Бог не дал.   

Тут же – в центре школьного передника – и запись учительницы русского языка и литературы, нашего завуча, Прасковьи Архиповны Думовой: «Дорогая Катя! Удачи тебе, счастья, светлой дороги в жизни!»  Забегая вперёд, скажу, что её пожелание сбылось: ДОРОГА ОКАЗАЛАСЬ СВЕТЛОЙ, хотя не без огромных трудностей и боли, но – СВЕТЛАЯ!!!

И об этой учительнице своей хочу сказать особо, потому, что я её очень уважала и всегда видела, что она не просто школьный преподаватель по предмету, а большой знаток и поклонница нашей русской литературы.

Как-то мы писали сочинение о Сергее Есенине. После общих обязательных слов о поэте, я вошла в «транс» и дописала работу стихами: 

Под песенной сенью

Русских берёз

Поэт Есенин

В деревне рос.

Думы Есенина,

Нежны и тихи,

Над Русью весеннею

Сложились в стихи.

Лебединою песнею,

И легка, и звонка,

Разливалась чудесная

Поэта строка…

Тот, кому впервые удалось написать стихотворение, знает это потрясающее удивление: как же это сложилось?! Строй ритма и рифмы, который я сама сумела запечатлеть на бумаге, меня буквально приподнял над жизненной серой обыденностью. Я сама себе удивилась, что смогла это написать, но в то же время чувство глубокого стеснения и боязни быть осмеянной за такие «вирши», немного сдерживали мой порыв... После некоторых колебаний я всё же вписала эти строки в обычное школьное сочинение... И сдала тетрадку на проверку Прасковье Архиповне. Оценку я получила неплохую, но это не была «пятёрка». А на уроке учительница сказала, что я сумела передать своё личное отношение к русскому поэту.

Всегда прекрасно выглядевшая, аккуратно и красиво одетая, наша русистка вызывала во мне восхищение. Она объездила все литературные места нашей страны. Много знала, свой предмет любила и нам старалась это привить. Когда, спустя несколько лет после выпуска, мы с ней случайно встретились в Калаче на остановке возле нашей шестой школы, я уже имела некоторые жизненные разочарования. Прасковья Архиповна приветливо ответила на моё радостное приветствие. И задала мне вопрос, как мои дела, какие успехи. Я, почувствовав себя в праве задать ей свой вопрос, совершила, по моим теперешним понятиям, просто жестокий поступок. Хотя и старалась я тогда смягчить свой вопрос интонационно, но он прозвучал, как выстрел в спину:

– А скажите мне, Прасковья Архиповна, в чём смысл нашей жизни?

Она заулыбалась, очевидно, думая обо мне не совсем лестно для меня, и пригласила к себе в гости:

– Приходи, я теперь на пенсии, живу одна. Попьём чайку, поговорим…

Я так и не нашла времени зайти к своей учительнице. А потом, со временем, её не стало. Когда до меня дошли слухи об этом, то я, раскаиваясь и сожалея, что проявила тогда такую жёсткую бестактность этим своим глупым вопросом, не нашла ничего лучшего, как посвятить своё полудетское стихотворение о Есенине ей – Прасковье Архиповне Думовой…

На белом школьном фартуке расписывались почти все мои одноклассники: наши мальчики – Лёня Власенко, задира и непоседа, степенный и уже тогда важный Витя Суворов – сделали свои краткие записи там, где никто бы не догадался их сделать – на обороте лямочки – с изнанки: «Дорогая Катя желаю тебе счасть», – написал Лёня и «Будь счастлива» – приписал Виктор. Лёшка так и написал – без знаков препинания и без буквы «я». Он же был троечник, зачем ему грамота? Но когда случилась встреча одноклассников, Леонид приехал из Краснодара, преуспевающий деловой «мэн», в модном белом костюме, переполненный прекрасным чувством юмора. А вот Суворов учился хорошо, он потом окончил военное училище и всю жизнь живёт в Костроме, на встречу не приехал, почти никто о нём ничего не знает. Так и остался он для нас важный и засекреченный.

Одноклассники писали свои пожелания, искренне веря, что всё ими загаданное непременно сбудется. А желали они только счастья и радости, здоровья и успехов. И мне тогда казалось, что так и будет. Это теперь, спустя почти четыре десятка лет, можно попытаться сделать предварительные выводы, достигнута ли вечно манящая, всегда искушающая, зовущая вперёд и вперёд, вершина светлого Будущего.  

 Подобное я сделала и на факультете. Поскольку фартуков у нас не было, снять с себя я тоже ничего не могла, я пустила свой экземпляр праздничного выпуска газеты, чтобы мои однокурсники на ней расписывались. Отвлекать людей от общего собрания было неудобно, поэтому расписывались, кто сидели неподалёку, кто понял идею и кто захотел поучаствовать в этом…

Осенью мы все собрались в Ленинской аудитории. Наверное, это было посвящение в профессию, поскольку весной это сделать было бы трудно: «госы», защита дипломов… До торжеств ли будет. И к тому же существовала традиция.

Был выпущен свежий номер факультетской газеты, в котором, словно бы отмеряя вехи, вспоминали все пять лет учёбы. А рабфаковцы – так все свои шесть. Газета мне очень дорога. Можно прочесть в ней материалы моих однокурсников и, радостно кивая головой, сказать:

– Верно, всё это было, было. Я помню!

Если «я помню» – значит, и я была со всеми вместе. Но газета, которая у меня, это уникальный экземпляр. На ней расписалась часть моих однокурсников...

Это газета «Журналист» от 26 октября 1978 года.

Посвящение в профессию. Вот они, эти записи:

Je te …..beaucoup de shance…ta vivre… et … dues tu vie…Теодор Киамоси Н.Р. Конго.

Эта надпись сделана неудачно, часть текста сливается с фоном фотографии и поэтому разобрать французский текст невозможно. О судьбе Теодора я ничего не знаю. Но как-то в московском автобусе 119-го маршрута произошёл случай, связанный с ним. Мы с мужем возвращались в высотку из магазина. Руки были заняты, автобус, как всегда, переполнен. Теодор тоже ехал в нём. Мы вошли и увидели его.

– О, привет! – заулыбался африканец и встал с места, уступив его мне, поскольку я оказалась рядом.

Какая-то женщина, лет сорока, стоявшая позади меня, недовольно сказала мне:

– Вижу, что ты молодая, да ранняя...

Наверное, ей стало обидно, что негр уступил место мне. Но на самом деле пропустить её к сиденью было сложно из-за сумок с покупками и толчеи. К тому же Теодор, ехавший до этого сидя, не имел намерения проявлять своё джентльменство по отношению ко всем женщинам в переполненном автобусе. Увидел свою однокурсницу и встал. А мне достался ядовитый укор от тётки, в котором я почувствовала осуждение за своё знакомство с чернокожим парнем...

Ваня Тертычный, поэт по жизни, написал:

Утро

У чёрного сруба колодца

С тяжёлым ведром тишины

Стою

И боюсь шевельнуться!

Иван Тертычный

Они были неразлучной парой с Олей Волоховой. Я с симпатией наблюдала за ними. Много лет спустя, связавшись с ней по Интернету, я пыталась узнать, где же теперь Иван. Но Оля написала только о своих заслугах и достижениях, детях и внуках. Хотя это тоже дети Ивана... 

Реки глубокие

             плавно

                     текут

Люди премудрые

                  тихо

                     живут

Натан Новалис

Наташа Тарасова присоединилась к нашей группе позднее. Как-то ей удалось перевестись с вечернего на дневное отделение. Они пришли вместе с Леной Полонской, тоже москвичкой. Лена её звала Натаном, а Новалисом она стала после прекрасных лекций нашего Рожновского, профессора по немецкой литературе с мировым именем. Почему Наташа взяла псевдоним немецкого поэта-романтика, гонявшегося за своим «голубым цветком», я так и не поняла...

Тому же, кто вынес

            огонь сквозь потраву –

Вечная слава, вечная слава.

 Лена Полонская

Это она «надула» как-то всю нашу группу, представив на разбор практики радиоинтервью с любимым ею поэтом Андреем Вознесенским. Оказалось, это фикция. Сама составила текст из его ответов, выловленных в прессе. К ним были заданы ею соответствующие вопросы. Текст за «Вознесенского» читал какой-то её знакомый с очень похожим голосом. На обсуждении подлог раскрылся сразу, как бы даже сама Лена и призналась в этом. А мы уже обсуждали сам этот её поступок. Всем было обидно, что Лена нас обманула, но никто не отметил её фанатичную любовь к поэту. Это же надо было очень хорошо знать материал, чтобы на такое решиться...

С любимыми не расставайтесь

Всей кровью прорастайте в них

И каждый раз навек прощайтесь,

        когда уходите от них.

Света Бакланова

Здесь впервые для меня записаны строки из теперь очень известного стихотворения «Баллада о прокуренном вагоне» Александра Кочеткова. В то время уже несколько лет, как вышел фильм «Ирония судьбы, или С лёгким паром», где они звучат. При этом вспоминаю другой фильм Эльдара Рязанова – «Служебный роман». Там картинки со снегом в сентябре. Я училась на втором курсе, только-только мы с мужем купили мне новое зимнее пальто. Мы его искали пол-лета в соответствии с пословицей «готовь сани летом...». И поиски завершились успешно: такого пальто у меня никогда не было. По моде, с меховой оторочкой по подолу. Правда, мех – искусственная норка, но если в струе борьбы за окружающую среду, то самый писк. Как оказалось потом, то это пальтишко было самое любимое, самое мне подходящее. Хотя с каждым разом я могла покупать более дорогие вещи, но не было при этом того восторга от покупки. И ранний снег с морозами в сентябре, сразу после жаркого лета и не начавшейся по настоящему осени, заставил обновить мою покупку. Теперь, когда я смотрю на экран – а фильмы Рязанова мы смотрим бесконечно много раз, – я всегда имею те радостные ощущения: удивление от зелени в снегу, восторг от прекрасной обновы и счастье от моего тогдашнего бытия...  

«Желаю тебе большого счастья и крепкого здоровья», – без подписи. Может быть, Аля Умнова (Копейкина). Жизнь удалась! Мы все по большому счёту счастливы – оттого, что родились и познали жизнь, мы все «крепко здоровы», коль дожили до сегодняшнего дня! Такие простые, банальные строчки, но сколько в них можно уместить глубины...

Катя!

Верю в твою победу. Пусть журналистика покорится тебе, твоему желанию, упорству, мастерству! Е. Денисова 26.10.78

Моя преданная Денисова! Подруга на все года. Нам легко дружить на таких расстояниях и пространствах, по карте и во времени. Помню о ней всегда, как о моей юности, о студенческих годах, о журфаке и Московском университете! При этом, встречаясь, обнаруживаем массу разногласий: она Скорпион, я – Стрелец. Адская смесь. Как-то после моего развода мы с ней встретились. Я пожаловалась на жизнь и Мосина, рассказала, что у меня есть друг, и что он очень на неё похож. Она же мне в ответ заявила, что её гражданский муж, отец Настеньки, похож на меня. То ли из вредности она это сказала, то ли и вправду такая ирония судьбы...

Тут же:

Раф Марданов.

Это – староста нашего 5 курса. Он только расписался, без напутствий. Зато когда я вышла на него через сайт «Одноклассники.ру» он мне ответил на мои расспросы о наших однокурсниках:

«…Аня Политковская училась курсом младше, с нами училась ее старшая сестра Лена [Мазепа]. Тем не менее, ее я знаю еще с тех пор, когда она училась в школе – благодаря тому, что Лена была в нашей компании. Да и замуж она вышла за моего университетского друга Юру Кудимова, а я был у них на свадьбе в «Метрополе» тамадой…

А с Аней я оказался в одной компании после смерти Толи Гостюшина в 1995 году (он с рабфака, учился в первой группе, затем доучивался в Чехословакии). Его жена каждый год собирает нас на его день рождения 19 ноября, и Аня там тоже бывала постоянно. На ее похоронах были Сачек Володя, Ольга Сасорова, Люська Телень и я… Политковская, кстати, незадолго до смерти просила меня возглавить некий комитет по вывозу останков Володи Яцыны из Чечни, поскольку, с ее слов, у нее была схема с местом его захоронения... С Володей я, кстати, был в хороших отношениях…

О других умерших. Знаю, что первой ушла Таня [Ираида, Ира] Конюхова из телегруппы – работала в Норильске, сердце отказало во время принятия ванны. Валера Чурбанов – шагнул с 8 этажа через год после выпуска; Илья Ланин (рабфаковец, быстро ушел на вечернее) – сердце; Гостюшин – рак; Шура Кузнецов – инсульт; Володя Соколов – упал на улице и не встал…

С Лаврентием Михайловым общаюсь более-менее регулярно, знаю, что могу в случае чего рассчитывать на него (проверено), и это главное. Вдобавок начали с ним общаться на этом сайте…

…Не мог вспомнить Лену Денисову, но все же прекрасно, оказывается, помню! Как и Свету Бакланову – да и просто любого из нас, поскольку был и старостой курса, и комсоргом курса, поэтому общался практически с каждым из сокурсников.

Всех перечислять далее не стану, но скажу, что в основном встречаю вполне вменяемых однокурсников, за единичными исключениями...» Здесь в квадратных скобках стоят мои поправки.

Сергей Шаров не был рядом, когда я передавала газету для записок. Но мы с Мосиным как-то взяли его с собой в кафе «Охотничье», и там пообщались. Он был членом оперативного отряда, который возглавлял на факультете в то время Валера, и тоже искал место, где пообедать. Тогда, кажется, он в Москве жил без родителей, они работали в Монголии. Когда я связалась с Серёжей по Интернету, напомнила этот момент, он откликнулся сразу и рассказал много и о себе, и о курсе:

«О наших однокурсниках я, увы, знаю немного, в основном, об одногруппниках. Наташка Геворкян затерялась где-то в чреве Парижа, Ира Юрна сейчас в фонде Форда, Люся Чернышева еще с месяц назад была безработной: их рекламную контору поглотила какая-то более солидная фирма.

Лешка Борзенко сейчас работает на ТВЦ. Он, бедолгага, умудрился военкором пройти все последние войны – от Абхазии до Ирака. Если помнишь, когда-то в Чечне в каком-то подвале осаду держали среди прочего и журналисты. Так вот Лешка был одним из них.

Ленька Млечин тоже на ТВЦ, все промышляет своими «скелетами» из шкафов.

Андрюшка Першин сейчас работает в компании «Гута», по-моему, начальник их PR-службы.

А больше мне мало что известно. Знаю только, что Пашка Супрун умер, но это было уже давным-давно, по-моему, ему еще и тридцати лет не было.

Да, а Юрка Дворжак сейчас живет в Иокогаме, работает на местном Иновещании. У него две замечательные дочки-полуяпонки. Причем младшая – вылитый Юрка в молодости. Время от времени наезжает в Москву, в очередной раз ожидаем его где-то в конце мая-начале июня.

Я сам десять лет проработал в венгерской редакции на Иновещании, потом перешел в СЭВовский журнал… После этого ушел в издательство «Экономика», там тогда затевался вместе с немцами журнал «Бизнес: Восток-Запад». Был ответсеком, затем замглавного редактора… После я оказался (по чистой случайности!!!) в русской редакции американской эмигрантской газеты «Новое русское слово». С полгода пообщался со всяким сумасшедшим сбродом, попал под обстрел Белого дома (редакция тогда располагалась буквально в пяти минутах ходьбы от него). А после того, как общество «Память» сообщило о том, что оно предполагает-таки разыскать в Москве это «гнездо политического разврата», подумал-подумал и решил: «А оно мне надо?» Завязал с эмигрантами и ушел в более спокойное плавание.

Как советовал профессор Преображенский, газет не читаю, в телевизоре смотрю «Спортивный канал»… Дочка заканчивает восьмой класс, девица серьезная. Поглядела на нас с женой (она тоже училась на нашем факультете, только позднее) и решила не связываться с гуманитарной стезей. Вчера вот пошла и сама записалась на подготовительные курсы в Бауманку, чем повергла нас в тихий шок...»

По Интернету получила фотографии тех времен. Прислала моя «врагиня» Алла Примова. (Тогда Алка – враг, а теперь – в списках моих друзей на сайте. Как нас меняет и примиряет жизнь! И это хорошо!) Прислала фото на субботнике в Александровском парке. Да, это был наш первый субботник на журфаке. А я не могу больше вспомнить других, за исключением овощебазы с гнилой капустой и картошкой.

На снимке три девчонки хохочут. Это наша комната. Они, кажется, учились в одной группе, им, поэтому, было вместе сподручней. А я была со своими радийщиками. Да, может, тут рядом, за деревьями. Мы тоже сгребали опавшие листья. С нами были почти все. Присматривала за нами Аля Копейкина. Не знаю, дали ей задание такое или она сама по привычке инициативу свою начала проявлять. Только это у неё чётко получалось: одни тут работают, другие там. Ленка Таланова вспылила:

– Что это Копейкина раскомандовалась? Это же не в школе: девочки налево, мальчики направо!

Она возмущалась тем, что и в университете обязательно находятся «инициаторы» всех строить. Аля на учёбу приехала с опозданием дня на три или даже на целую неделю. Она была очень «старая» для всех нас. Если нам и по двадцать не было, то ей уже тридцать исполнилось. Она долго работала в комсомоле в одном из райкомов Воронежа, и как я представляла, на областном радио. Я её слушала так, как слушала бы своего секретаря райкома. Да и потом всегда её держала за старшую, а значит, и за более мудрую. Но это же была воронежская жительница! Это особый феномен, о котором я тогда и не догадывалась даже. Если её сравнивать с нашей Галкой Сошниковой, то Галка – открытая книга, а Алевтину надо было закладками отмечать, чтобы найти нужную тебе в тот момент волну для общения. Всегда вполне доброжелательная и дружелюбная, она всё же имела оборот медали, который не был равнозначен её аверсу. Они дружили втроём: Света Бакланова, Галя Сошникова и Аля Копейкина. Самой искренней была Галка – двусторонняя золотая медаль. За нею я бы поставила Копейкину: серебро с тусклым оборотом, а после – Светланку, которая была натёртой бронзой – под золото – с лица и застарелая до мутной зелени сзади.

Из дневника:

«15 апреля 1975 г. Москва. Вчера был вечер сближения с Алей. Я почти ничего не знала о ней. Вчера на нас нашло лирическое настроение, мы читали стихи, и Аля всё рассказывала. Удивительный она человек, замечательный. Мне приятно, что я живу с ней в одной комнате...»

С Алевтиной у нас была душевная беседа. Её манера рассказывать о своей жизни, о маме, о брате Валентине, как о само собой разумеющемся, меня удивляла. Я плохо понимала, кто есть кто в её рассказах, а переспрашивать тогда я ещё стеснялась. Она мне рассказывала о своём женихе, с которым у неё расстроилась свадьба из-за его гибели. А поводом к такому воспоминанию послужило то, как я наливала чай в свою чашку.

– Никогда не лей от себя воду, – сказала мне Аля.

– Почему? Ведь так не выльешь на себя кипяток, – возразила я.

– Это плохая примета – лить от себя, – грустно сказала она, потом помолчала и добавила, горестно вздохнув: – Я так потеряла своего любимого.

Конечно, её рассказ был очень печален. Но при чём тут чайник с кипятком, я так и не поняла. Получалось, что она налила себе чаю «от себя», а потом её жених погиб. Тут я всё-таки спросила, как случилось такое. Но Але было тяжело рассказывать, и только из-за этого я сделала вывод, что несчастье произошло незадолго до её поступления на журфак. Она, может, и поступила, чтобы это её отвлекло от горя. У каждого были свои «скелеты» в шкафу.

У нас училась Галя Дербичева из Орла, так у неё свадьба сорвалась перед самыми родами, правда не по причине столь нелепого предрассудка, о котором мне говорила Копейкина. Все её звали Лялькой. Она писала, говорят, неплохие стихи. Дружила с Зоей Беленко, с Фомой – Ефимом Беренштейном, со многими на курсе. Была она всегда болезненна с виду, из-за малокровия. Её имидж – это маленькая неряшливая девочка, с таким детским языком, как у Рины Зелёной. Под этой маркой ей прощались многие поступки, которые бы не прощались другим. Яркие малиновые брюки из трикотажа и какой-то хипповский свитер из акрила – это было её одеянием. Для имиджа в самый раз. Возможно, у неё не было другой одежды, что случалось не так уж и редко среди моих однокурсников. И ей поневоле приходилось подстраиваться под эти малиновые брюки, притворяясь инфантильной неряхой. Умница! Чего-чего, а до такого среди нас никто даже и не додумывался. Некий Панков, или Панов «обманул» её, она ждала от него ребёнка. Это на первом-то курсе! Для многих это было несколько шокирующе. Наконец, всё было условлено, всё готово к свадьбе. Но в назначенный час этот некто Панков, или Панов не появился. Ляльку было очень жаль, все ей сочувствовали. Наверное, у неё хорошие родители оказались. Когда она родила, мы ребёнка не видели. Говорили, что родители воспитывают младенца. А впоследствии Ляля вышла замуж за Фиму. И получилась очень симпатичная пара, к тому же творческая. Стихи они писали оба. В силу того, что я рано устранилась от своих сокурсников, я не следила за дальнейшей судьбой этой пары. И после окончания учёбы, а потом и все тридцать лет после выпуска, я ни разу так и не встретила этих двух фамилий в прессе. Наверное, читала не те газеты и журналы, где они могли печататься. Только спустя тридцать лет Алла Примова написала, что Фома опять женился в который раз. «Помнишь ли ты его?» – задала она мне такой вопрос. Отчего же мне его не помнить? Не столько по времени обучения, сколько по тому месяцу абитуриентства в 1974 году, когда всех нас роднили одни и те же заботы: как бы сдать экзамены и поступить на учёбу. 

Но потом оказалось, что Ефим Бершин, довольно известный и, как я сделала для себя открытие, – хороший поэт, это и есть наш Фима Беренштейн – Фома. Он довольно долго проработал в «Литературной газете» и теперь на творческой работе. С Лялькой они давно разошлись, и стихов она, оказывается, совсем не писала, кроме одного про жизненные трудности…

По странному совпадению наша Галя Сошникова, приехавшая из Рязани, тоже утрясала дела с каким-то Пановым, или Панковым. Но там, кажется, была история обратная: Галя была замужем за ним, а он был не то вдовцом, не то просто с ребёнком. И что-то у неё там тоже было болезненное: то ли мужа жалко, то ли его ребёнка. Не думаю, что орловский обольститель Ляльки и рязанский супруг Галки – одно и то же лицо. Но какие совпадения!

На факультете, учился поступивший сразу после школы Саша Аничкин. Его родитель был очень видного положения, какое-то время даже возглавлял институт США и Канады. Саша, по нашему убеждению, просто «умирал» по Галке. Но кто знает, как было на самом деле? Потом они поженились, родители подарили им однокомнатную квартиру в Москве. Галя родила дочь Дашу, у девочки была сильнейшая астма. Когда мы расставались после окончания, у меня были такие сведения. Но потом я читала какую-то «правильную» газету, кажется, «Советскую Россию», из которой я узнавала, что Саша Аничкин – собкор этого издания в Японии. Значит, наша Галя уже тоже Аничкина жила в Японии довольно долго. Потом я как-то встретила её фамилию в выпускных сведениях журнала «Эль» – «Оне» в переводе с французского. Это русскоязычная версия всемирно знаменитого женского журнала. Галя Аничкина там была названа как фотодизайнер. А я помню, когда она ещё чуть ли не со второго курса показывала мне интересные свои цветные снимки, выполненные в технике живописи маслом. Она мне объясняла, что при проявлении подкладывается стекло с мазками краской, как у художников-живописцев. Но работа необыкновенно трудная, требующая внимания и высочайшего умения. (Теперь эти проблемы очень просто решает любая программа для правки изображений). И если вспомнить, что Галка сама моделировала себе одежду, что у неё у первой на курсе была своя швейная машинка «Веритас», которая и зигзагом строчила, и швы обмётывала, – то можно представить, что работа в женском журнале столь высокого разряда фотодизайнером – это для неё то, что надо.   

Где-то в черновиках затерялось моё стихотворение о нашем курсе. Не Бог весть какое, но про нас. То, что время обучения в МГУ – особое в жизни каждого из нас, – кто бы ещё спорил. На сайте «Одноклассники.ру» встретила я и Володю Мехонцева, который учился на два курса выше. У него прекрасно сложилась судьба, как она могла сложиться у журналиста-международника, сумевшего поездить по миру, познать много интересного и иметь в хороших знакомых и друзьях много известных людей. Но когда он прочёл эту мою повесть о нашей молодости, не удержался и поделился со мной своими воспоминаниями о том времени. Жаль, конечно, что у него пока книга не написана. Но я думаю, что каждому «птенцу Засурского гнезда» (по фамилии нашего незабвенного и дорого декана Ясена Николаевича Засурского) есть, что сказать о своём пребывании в стенах журфака МГУ.

Я сказала свои слова. Кому-то они показались наивными и простенькими, кому-то навеяли воспоминания о том времени, кто-то пытался возмущаться, что я не так о нём написала, как хотелось бы ему…

Я думаю, что если кто-то напишет своё, то я с удовольствием и интересом это прочту и сумею понять, где объективные строчки, а где – личное мнение автора. Слава Богу, иметь личное мнение может каждый из нас…

        III.

Пять витков по вертикали -
вверх,
но с рабфаком мы насчитали -
сверх.
На журфаке учились ребята
шесть
Долгих лет. И было работы
не счесть.
Стройотряд был. Потом картошка
была.
Песня громкая под гармошку
плыла.
Много было походов славных
не счесть.
В жизни лет было самых главных
шесть!

РУССКИЙ ЛИТЕРАТУРНЫЙ ЖУРНАЛ

Гл. редактор журнала "МОЛОКО"

Лидия Сычева

WEB-редактор Вячеслав Румянцев