Николай ИВЕНШЕВ

© "РУССКАЯ ЖИЗНЬ"

К читателю
Авторы
Архив 2002
Архив 2003
Архив 2004
Архив 2005
Архив 2006
Архив 2007
Архив 2008
Архив 2009
Архив 2010

Редакционный совет

Ирина АРЗАМАСЦЕВА

Юрий КОЗЛОВ

Вячеслав КУПРИЯНОВ

Константин МАМАЕВ

Ирина МЕДВЕДЕВА

Владимир МИКУШЕВИЧ

Алексей МОКРОУСОВ

Татьяна НАБАТНИКОВА

Владислав ОТРОШЕНКО

Виктор ПОСОШКОВ

Маргарита СОСНИЦКАЯ

Юрий СТЕПАНОВ

Олег ШИШКИН

Татьяна ШИШОВА

Лев ЯКОВЛЕВ

"РУССКАЯ ЖИЗНЬ"

"МОЛОКО"

СЛАВЯНСТВО

"ПОЛДЕНЬ"

"ПАРУС"

"ПОДЪЕМ"

"БЕЛЬСКИЕ ПРОСТОРЫ"

ЖУРНАЛ "СЛОВО"

"ВЕСТНИК МСПС"

"ПОДВИГ"

"СИБИРСКИЕ ОГНИ"

РОМАН-ГАЗЕТА

ГАЗДАНОВ

ПЛАТОНОВ

ФЛОРЕНСКИЙ

НАУКА

XPOHOC

ФОРУМ ХРОНОСА

НОВОСТИ ХРОНОСА

БИБЛИОТЕКА ХРОНОСА

ИСТОРИЧЕСКИЕ ИСТОЧНИКИ

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ

ГЕНЕАЛОГИЧЕСКИЕ ТАБЛИЦЫ

СТРАНЫ И ГОСУДАРСТВА

ЭТНОНИМЫ

РЕЛИГИИ МИРА

СТАТЬИ НА ИСТОРИЧЕСКИЕ ТЕМЫ

МЕТОДИКА ПРЕПОДАВАНИЯ

КАРТА САЙТА

АВТОРЫ ХРОНОСА

Николай ИВЕНШЕВ

БОНУС

Повесть

«…А сверх того, до чего бы ни дошло у женщины с дураком,
хотя бы и до самого крайнего, все легко объяснить игрою и
шуткой. Поистине, неистощим на выдумки этот пол,
в особенности - когда надо скрыть свои шашни».

Эразм Роттердамский 
«Похвальное слово глупости»

ГЛАВА ПЕРВАЯ,

В которой говориться о том, что нужно чаще общаться с памятниками литературы. Они за это вознаградят.

Мне приснилось, что я курю. Сладко втягиваю пряный,  с дынным вкусом дым и тонко выпускаю струю. Во сне  разум мой раздвоился. Я обрадовался  тому, что вновь наслаждаюсь забытой сигаретой, но тут же испугался: опять сорвался. И проснулся.

Надо было идти за покупками. У Насти д. р. День рождения то есть.

Жена терла на кухне кастрюлю и плакала. В принципе-то за это я её и полюбил. Не за плач, а за ясность натуры. У Насти нет промежуточного состояния. Или плачет, или смеется. То есть жена моя проста как пять копеек. Но эти пять копеек надо еще и разглядеть в темноте. Она плакала незаметно. Слегка потемнели мочки ушей. Глаза не влажные, нет. Там была та самая темнота, которую бы я назвал потусторонней. Темнотой другого мира. Ожесточенная же терка кастрюли  поролоном – это тоже свойство ее плача. Она терла кастрюлю и оглядывалась на меня, словно не узнавала. Еще одна милая особенность жены. Не понимает что-то - не узнает. А я тоже простой, как деревянная линейка с делениями, совал свои руки в карман джинсов, вытаскивая платочек, расческу, ключи, денежную мелочь, карманный перочинный нож.

- Денег хватает только на цветы, – уронил равнодушно.  Я знал, что пожалей ее сейчас, начнется второй этап плача, заметный. Задрожат  щеки, дернутся губы. И глаза потемнеют еще больше.

- Зачем мне цветы. Я их ненавижу.

- Да оставь ты кастрюлю. Знаю, знаю, как ты их ненавидишь. Вначале «навидила», а потом ненавидишь. На цветы деньги есть. На роскошный букет.

- Не надо роскошный.

- Но надо еще вина. Спаржи, анчоусов.

- Тоже мне гусар-дворянин.

- Непременно самого дорогого шампанского. Ведро!

Мне сделалось противно от этого игривого тона, от всей этой вроде бы легкой перепалки. Этого сюсюканья. Как будто я находился у постели тяжело больного  и бодрил его.

Денег не было вообще. «Спаржа» лежала на широком подоконнике и имела вид счетов за электричество, газ и прочие прелести цивилизации.

- А может, ну его, это дэрэ?

Настя  уже находилась в промежуточном состоянии. Она не плакала, но еще и не смеялась. Еще не светлели ее глаза и не вспыхивали, румянясь,  щеки.

- Стоит только сдаться, опустить правило, изменить традициям, и тебя раздавят обстоятельства. – Назидательно я ткнул указательным пальцем в окно, словно там караулят на скамейке Обстоятельства. Выйдешь, они – скок на плечи. И пришпорят.

- И пришпорят, - вслух сказал я.

Настя не поняла:

- Тогда я брошку в ломбард отнесу. Деньги будут, выкупим.

- Когда они будут. В стране кризис. Олигархи спускают последние деньги в Бужевилях. Контора твоя закрылась. Криминального романа я в жисть не напишу.

- Почему это?

- Во-первых, надо быть женщиной, чтобы, ничего не понимая в сыске, строить сюжет, и в сюжете том крушить мужичков направо и налево. Во вторых, и это главное, все давным - давно распределено. Даже если я новые «Записки Шерлока Холмса» принесу, их отвергнут. Рассусоливания много, а экшна - тютелька. Без рассусоливания у  меня не получается.

- Получится, – неуверенно повторила за мной жена.

 -Что ж, куплю только цветы, - вяло подумал я. - И буду смешить Настю рассказыванием какого-нибудь эпизода из золотого детства.

Я, честно сказать, очень люблю свою жену. Но кто же в это поверит? Не поверит и она, святая невинность. Впрочем, и зачем ей это говорить? Если все время будешь твердить это измызганное слово, то оно потеряет свой смысл и превратится в сухую вату. Ну  что ж… Куплю цветы…

Перед тем как выйти на улицу, я зашел в туалет. Даже самые крутые романисты избегают описания туалетной комнаты. Не пишут они о том, что еще в девятнадцатом веке  это было довольно просторное помещение, где дельные люди заботились о  красе ногтей, волос и прочее. В двадцатом туалетная комната превратилась в пятачок для отправления естественной нужды.  Я, как мог, протестовал против этого. Щипчики для ногтей всегда торчали за ремешком, прибитым к стенке. Тут же была и полочка с книгами, которые я никогда в жизни не прочту. В частности толстенный фолиант, книга  древнеримского прозаика Апулея «Золотой осел». Когда-то эту книжку я купил у букиниста за то, что она была тяжела, и ее грубым переплетом можно было даже забивать гвозди. Но, полистав, я понял, что древний писатель не так-то прост. И современные сочинители эротического чтива никогда  в жизни не дорастут до Апулея. «Золотой осел» весь был испещрен всякого рода подчеркиваниями, галочками и кавычками. Эти отметины делались в наиболее откровенных местах. И, вот удивительно, от этих мест я никогда не мог оторвать глаз. Вот поэтому-то я и решил, что никогда не дочитаю «Осла». Сам слаб и порочен. И место Апулея на полочке в туалете.

И вот теперь же, усевшись, (извините за натурализм), я стал листать эту книгу, размышляя о том, что в древние  времена люди превращались в ослов, а теперь же все наоборот, ослы превратились в людей. Их уши торчат всюду, даже в высоких эшелонах власти.

Я знал эти отмеченные вылинявшими чернилами места. Вот, к примеру, на странице 113 о том, как Ослочеловек после соития с женщиной удивляется тому, что миниатюрная красотка все ослиное приняла, все «до остатка». Так и сказано: «До остатка». Вот ведь какие мысли волновали древнего писателя да и читателя. Живи Апулей в наше время, он стопудово занялся бы производством  эротических романов, срубил бы себе дом на Рублевке и нанял бы негров для растушевки эпизодов.

«До остатка». Страница 113. На этой самой странице, у подчеркнутого текста, торчала  воткнутая  как пружина в сгиб, стодолларовая купюра. Это было так же нереально, как  если бы сам Апулей вдруг дернул дверь туалета и, сорвав замок, крикнул: «Который тут временный? Слазь!»

Я и так чуть не сполз с унитаза. И зачем-то понюхал денежную бумажку. Деньги не пахли. Оглядываясь, зачем это надо, я воровато сунул 100 долларов в карман. И полистал  еще. Пусто. Книжка снесла только одно золотое яйцо. Осторожно я вернул Апулея на полочку.

Ошарашенный находкой  я кинулся на кухню, намереваясь тут же потрясти купюрой перед Настиным носом. Да  и спросить у женушки: «Что происходит в квартире? Не она ли ненароком прячет деньги в Апулее? И откуда у нее эти деньги? Неужто?..

 - Да ну, да ну, - успокаивал я сам себя, замедляя шаг. И двигаясь плавно, как в замедленной съемке. - Это ведь только в бульварных журналах пишут о том, что жена зарабатывает на утехах. Настя, конечно же, не такая. Это просто так. Это – не понять.

Все непонятное мне всегда кажется естественным, поэтому, увидев  Настю с румянящимися щеками, я решил не трясти иностранным стольником ни перед носом, ни перед чем. И ничего не спрашивать. Все само собой выйдет и прояснится. Да и дурацких анчоусов можно бочку купить на эти деньги…

- Ты что, милый? – Видно,  жена что-то прочитала по моему лицу. - У

тебя такой вид…

- Словно аршин проглотил?! - Во-во, - я торопился. Хотел быстрее уйти из дома на тот самый рынок с  цветами, оливками, анчоусами и ананасами в шампанском. Хотел обмозговать находку свою на вольном воздухе.

Однако на свежем весеннем ветру не очень-то думалось. Или думалось косо. Я оказался ревнивцем. И в мою ослиную голову ничего, кроме случая заработка жены постелью, не лезло. И это корежило душу. И в той душе или в мозгах моих какой-то чертенок диктовал: «А ты спои женушку свою тем же шампанским. И найди момент, когда можно  ей в лоб задать вопрос о том, «откуда деньги». Она смутится и сразу все выложит». Чертенку я сказал «Чур». И он улетучился. Помахал только скрюченным хвостиком, царапнув ноготком под ложечкой: «Я вернусь!»

Люблю тратить деньги. Это «женская» часть моей натуры. Но я люблю это делать не для собственного наслаждения, а для удовольствия близких. Мамы. Вот – Насти. Цветы, фрукты, вина, конечно же, это по мне.

Но видеть, как радуются моим подаркам другие, это наслаждение на ранг выше. И для того, чтобы потом тратить уже все под чистую, я зашел в парфюмерный магазин. За духами. Настя моя застала только хвостик Советского Союза. В ее представлении – это была волшебная страна, в которой жили коммунисты и другие люди. Коммунисты – начальники. Страшные и справедливые. В страхе и справедливости рождается все и держится стойко. И вот эта справедливая страна Советский Союз была уничтожена злыднями, теми самыми, которые фабрикуют твердые эти деньги с портретами своих президентов.

- Фу-ты!  Совсем  ведь забыл - валюту надо поменять. Чего это я направил свои стопы в «Элегант», надо в банк.

В банк я помчался рысью, боясь, что эта денежная бумажка исчезнет. Как появилась, так и испарилась. Я даже засунул руку в карман, чтобы она никуда не могла выскочить.

В банке совершенно равнодушная тетка с буклями  американского президента (какого не знаю) сунула в окошечко стопку наших денег.

 - Наши уже не ускачут, - решил я и ровным шагом  опять двинул в «Элегант».

Не люблю покупать в спешке. Надо все отмерить, принюхаться, оглядеть, пощупать, лизнуть.

Настя бредила духами «Фиджи». Где-то она вычитала, что этими «фиджами» ароматизировали жизнь коммунистические матроны. И они  продавались или в магазине «Березка» или по страшнейшему блату.

И «блат» этот Настя принимала как замечательное явление прошлого. «Это людей сближало»- утверждала она.

Так же равнодушно, как и банковская служительница деньги,  продавщица с египетскими волосами в обруче протянула хрустальный флакон.

- Фиджи?..- Недоверчиво спросил я.

Египтянка дернула носом:

- «Фиджи» просили…- И кисло поморщилась, будто я требовал  кильку в томатном соусе.

- Китайские?..

- Фран-цуз- ские, - со скрытой иронией по слогам протянула девица.

И уже успокаивающе, а вдруг  не возьму:

- Французские. Чисто французские. Иван Палыч  другие не берет. Это вам не «Лондон – Париж – Нью-Йорк», выпущенные на Тайване. Фран-цуз-ские! Не берете?...

Она потянулась за пузырьком. Знала основы маркетинга.

Я оказался сноровистее. Расплатился. Вышел. Вещественное доказательство значимости  туалетного факта, валение  денег с неба было у меня в руке.

Египтянка снабдила этот флакон еще и коробочкой с подушкой, будто это и не «Фиджи», а малюсенький хрустальный человечек спит.

Я потратился до последней копейки. Нагрузил себя объемными пакетами. Всем, всем,  что  может дать наш маленький городок человеку с деньгой в кармане. Наш маленький городок дал человеку, мне, то бишь, безработному журналисту, начинающему писателю, даже сыр с плесенью. Зачем я купил этот самый «Рокфор», не знаю. Хотелось щегольнуть или на секунду в меня прыгнул недавний чертенок.

Конечно, жена удивилась:

- Банк ограбил?

Подмывало соврать, что получил гонорар из столичного журнала, но тут бы было разбирательство, «за что», «сколько», «что же  все-таки напечатали». И она бы повисла у меня на шее, искренне радуясь, счастьем первобытного человека.

Но она и в самом деле повисла на шее. Я, преодолевая напор и собственное несокрушимое стремление к чистому вранью, кисло поморщившись, грязно соврал:

- У Палыча занял.

Вспомнил коммерсанта, привозящего «Фиджи» прямо с Елисейских Полей.

- У какого это еще Палыча, у ка…

Она замерла, открыв коробку с духами.

Мне вдруг показалось, что она порхнула к потолку. Так шумнули крылья за ее плечами. Она взлетела и опустилась. Потом метра на полтора, радуясь ее радости, взлетел я. Ощущая себя детским шариком, я все же боялся проколоться. Вдруг где-то торчит швейная иголка?!

- У Палыча!

Она меня не слушала, доставала из пакетов снедь. Бутылки, фрукты, всякую вкуснятину.

Я немного обиделся и отшатнулся в угол кухни. Такое впечатление, что эти материальные ценности прислал ей дух святой, а не собственный муж.

Но,  выкинув все из пакетов на стол и на кухонные тумбочки, она тоже отшатнулась в другую сторону. И внимательно поглядела на меня. Так смотрят прожженные, опытные люди. Мне показалось, что она раскусила меня. И мне показался какой-то виноватый блеск в ее глазах. Неужели. Чертенок опять раскрутил перед моим ничего не видящим лицом свой эластичный хвост.

- Забацаем! – чистосердечно улыбнулась жена.

- «Обед силен», – реготнул я. Вспомнил что-то из классики. Может быть старинного журналиста дядю Гиляя - Гиляровского.

Настасья моя действительно ухватила  хвост социализма, лучшую его часть. Тогда ведь жены не садились за руль «Вольвы» и не гоняли по фитнес центрам, а умели варить борщ и печь блины.

Настьку можно было показывать в цирке. Она жонглировала ножами, вилками, миксером, теркой для сыра, чеснокодавкой, разделочной доской, механической мясорубкой и кофейной мельницей, пакетиками со специями, бутылочками с соусами и кетчупами, всем, что было на кухне. И все это под какую-то свою  неразличимую мелодию. Жена моя, кажется, что-то пела, но слов не разобрать. Она даже обозлилась на меня, когда я стал очень уж назойливо топтаться, предлагая услуги. Ничего не разрешила, только на помойку  мусор вынести.

Мы поставили обеденный стол в центре самой большой своей комнаты. На столе, тоже в центре, красовался букет из  ярких лопухастых цветов. По всей окружности – тарелки и тарелочки. Я горжусь своим носом. И отличаю каждую тарелочку по запаху. Можно было мне завязывать глаза и тоже показывать любопытным зрителям.

Да, я сносно поздравил свою любимую жену с дэрэ. Почему сносно? Копошилось внутри, ело: «Откуда сотняга? Не Золотой Осел ли послал?» Потом пришло на ум глупое двустишье. Еще в школе слышал: «Когда несешь жене цветы, подумай, не осел ли ты?»

Я стал уговаривать жену съесть ломтик сыра с плесенью. Она жмурилась. Это не российское.

- Так ты французскими духами спрыснулась, теперь вот сыр. По их рецепту…

- Может, ты меня заставишь еще и лягушачью лапку в рот засунуть?

- Не заставлю. К этому привыкнуть надо.

- Сам ешь.

Я съел: «Вкусно. С кислинкой!»

- Пенициллин. Но вот, если у тебя это единственное желание, тогда попробуй.

- Не единственное.

- Все равно съем, только глаза зажмурю. Давай мне сам положи, а я сощурюсь.

Я положил. И она с закрытыми глазами сжевала ломтик. Милое кокетство: «И поцелуй!»

- Не буду!

- Целуй!

- Не буду. Поцелуи убивают любовь.

- Чья теория?

- Римского философа Апулея.

- А …Это который у нас в туалете?!

- Вот-вот.

Как она равнодушно это сказала. Не Настена. А  Марья-Искусница. Врет и не лечится. Но ведь люблю же.

«Брысь», - сказал я чертенку.

Но он вырос и превратился в циничного юношу:

«Шампанского ей!»

Шампанское – детектор лжи.

Иногда вино расслабляет.

Настя охотно чокалась. И я поймал все же эту точку, когда надо пригвоздить ее, мою красавицу, к стенке.

Я знал, не сделай этой хирургической операции, всю жизнь буду маяться.

- Кстати об Апулее, - как можно равнодушнее произнес я. Шампанское и меня подхлестывало. – Странное дело. – Я почесал переносицу. - Утром  захожу в туалет, достаю книгу, того же Апулея, а там – ценная бумажка достоинством в сто долларов.

Ни одна жилочка на лице у моей жены не дрогнула. Это была или выдержка. или что еще. Или она готовилась к этому вопросу.

- Хи…- Только и хохотнула она как-то по-современному. И тоже изучающе взглянула мне в лицо. У меня-то  что она хотела увидеть. Я продолжал лепетать, что все сегодняшнее угощение и духи - подарок от Апулея.

- Как всегда врешь. Фантазируешь.

Она меня победила. Я так и не решил, не  выяснил. Как же теперь с ней…Это…А вдруг она?.. Страшно подумать… Да сколько можно!

- Это не твои деньги?!

Жена осердилась. И это было похоже на плач. Да, те же самые губы. Темные мочки ушей. Как утром.

Шампанское все-таки замечательный напиток, хоть в детекторы лжи никак не годится. Я тряхнул головой, она повторила мой жест: «Не пори чушь». И при этом циничные эти слова сказала так, словно это я автор «Золотого осла». И этот «Золотой осел» вот-вот выйдет в столичном издательстве «Эксно» под  моей фамилией.

Не буду, не буду ее целовать. Поцелуи и ласковые слова убивают любовь. Они свойственны только юнцам и  юницам, у которых молоко на губах не обсохло.

И к вечеру мы опять так же бедны, как утром. Даже разговор по -  сотовому с мамой  - в кредит. Скоро и лимит закончится.

- Постой-ка, - неожиданно в голову влетело. - Стой-ка! - Я вырвался из ее объятий и кинулся  в туалет!

В голове снежным комом крутилось слово «может».

«Осел» на месте. Я раскрыл книгу с обложкой из шинельного сукна. Взял за корешок, потряс ее. Потом ширкнул пальцем по обрезу. Раскрыл. Пусто, голо. И на странице 113 – ничего. Что за бред может влететь в голову?

Настасья все же заметила мой отрешенный вид. И уперлась мне в голову своим лбом. И долго глядела мне в глаза своими совершенно трезвыми чистыми глазами. От нее пахло не духами «Фиджи», а смородиновыми цветами.

ГЛАВА ВТОРАЯ,

В которой вспоминается глупая фраза «Когда несешь жене цветы, подумай не осел ли ты…»

Три гвоздя разного калибра сидели в моей душе. Или в сердце. Первый гвоздь самый большой и,  уговаривал я  себя, надуманный. «Настя мне изменяет. Читай «Декамерон». Еще в ту пору они (то бишь прекрасный пол) наловчились это делать с мастерством народного артиста». Второй гвоздь – поменьше. «Не изменяет, так откуда эти  дармовые деньги. С неба? От лукавого?». Третий – маленький гвоздик. «Я, закончивший гуманитарный вуз, не знал,  в чем суть «Золотого осла»?

- Кто такой Апулей, которого охотно читал Александр Сергеевич Пушкин. – пробормотал я, пробормотал я, следя  правым глазом за Настей, шлифующей ногти и обнюхивающей их.

- Ага, Апулей - римлянин. Закат римской империи…

- Что-что? Какой еще «закат»? – Это откликнулась женка..

Настена с любопытством уставилась на меня, поджав ноги на кресле в углу:

- Ну, а дальше?.. Закат-разврат..

- именно. Вот те раз!

- Вот те два…

Настя перестала заниматься с ногтями. Она кидала на меня полные значения взгляды. Что-то ей мешало высказаться.

И тут я вспомнил свою преподаватльницу лантичной мадам Голенопольскую. Она говорила, что у «Золотого осла» есть еще автор… Лу…Лукий. Грек Лукий.

- Я в библиотеку, - под нос себе буркнул я.

Жена шумно вдохнула воздух. Она всегда принюхивалась к моим словам. Это тоже было ее отличительным свойством.

Худющая, с белым лицом библиотекарша завела меня в тесный лабиринт. Она-то здесь  шмыгала с быстротой змейки. А мне пришлось ужиматься, чтобы  между кирпичиками «бэвээлки» («Библиотека Всемирной литературы») увидеть в сумеречном  свете этот черный том: «Лукиан».

Я прочел это на решетчатой скамейке возле библиотеки. «Лукий, или осел». Лукий-Луций. Моя фамилия Лукин. Все одного поля ягода. Я знал, что корень этого слова «свет». И если продолжать  ряд, то отголоски имени присутствуют и в таком жутком слове, как «Люцифер».

Неожиданно булькнул сотовый телефон. Пришло сообщение. Я открыл его и … остолбенел.  В сообщении говорилось, что на мой  телефонный счет пришло двести рублей.

Конечно, это решало проблему телефонных разговоров. Но все же в этой эсэмэске был  змеиный холодок, как и в серебрящемся платье библиотекарши со старинным именем Ариадна.

Жена? Она могла прислать… Если…Если…

Звонок тут же разорвал это «Если» на звуки и созвучия.

- Нет, никаких денег на твой телефон я не клала. Откуда?... Ты вообще какой-то странный со вчерашнего дня. Блаженный, или какой еще… Странный.

Жена сообщала, что уходит к своей воспитаннице. Она за гроши давала уроки правописания дочери  лавочника Холомьева.

- Я к Холомьевой. Сиди, пиши. А  еда…Ты знаешь где…

Чмокающий звук. Жена всегда целовала трубку и тоже принюхивалась к ней: «Что думает её собеседник».

Собеседник же, Лукин, я  то есть,  сказал сам себе, что телефонные деньги – результат ошибки. Кто-то вместо «троечки написал «четверку» в  номере. И вот нате вам – двести рубликов в этой трубочке. И все же… если следовать логике, то это явления одного порядка: вчера «Золотой осел» с американским стольником, сегодня – эти электронные башли.

Салон сотовой связи находился между автобусной остановкой и квартирой. Рядом с тем же «Элегантом».

- Бывает, - улыбнулась добродушная девица в  пионерском галстуке. Почти утро. Она еще не успела утомиться от  назойливых посетителей, просящих: «Доченька, погляди, а то я тут не разберу без очков». Поэтому ее лицо еще играло пухленьким таким румянцем древнегреческого амура. Или Психеи? Да, Психеи.

- Но я ведь не платил?! Вы куда-нибудь позвонить можете, чтобы выяснить.

Психея покосилась на зеркало и вяло улыбнулась ему. Зеркалу. Себе.

- Так это кто-нибудь из ваших, родных. Подарок сделал. Или перепутали. Ждите. Вам позвонят.

Вместо обещанного звонка в кармане опять булькнуло. Я открыл сообщение.

Тот человек или механизм, видимо, не удовлетворился присылкой двухсот рублей. И вдогонку слал еще сотню.

- Ну вот, - ехидненько  возразил я Психее, - вы говорите: родные, друзья. Нет у меня друзей, - я  явственно злился. – Таких бы друзей за хобот и в музей! (Боже, что я несу!)

Операторша поглядела на меня с интересом.

Психея! Псих она.

- Бывает так же, - девушка поправила свою красную косынку, - бывает так же, что наша компания выделяет «бонусы».

«Выделяет». Слово-то какое: выделяют слюну, яд.

- Бонусы… Но это все делается автоматически. Совпадение номеров там, звонков. Компьютер, одним словом этим занимается.

- А вы позвоните?!

- Чудак - человек. Я же вам сказала… Куда звонить?.. Бонусы!.. Другой бы радовался, а вы… Это ведь все равно, что под ногами деньги нашли.

Румянец с нее слетел. Она тоже злилась.

- Я не могу понять. Я что им кум, сват, брат?!!!

-Кому?

- Бонусам вашим!

- Не бонусам. А компания так привлекает своих клиентов. Вы вроде современный человек, а так отстали.

- Я не отстал, я вас достал.

Она усмехнулась моему каламбуру.

- Работа такая. Так может, еще друг вам шлет, брат…

- Сват и кум.

Чтобы и дальше не заводиться, я выскочил на улицу.

И захотел курить. Рядом болтал цепочкой с брелоком коротко стриженый парень. Во рту его подрагивал огонек сигареты.

Чуть было не подошел и не попросил закурить. Чуть. Надо остыть.

Без всякого сомнения, жена играла со мной. И это, эсэмэска, была не результатом забывчивости, а целенаправленной акции. Откуда только я набрался таких слов «целенаправленной акции». А! Заразился от пионерки-Психеи. Сейчас так многие говорят. Сказано много, и научно, и глубокомысленно. А в общем – никак. Для отмазки.

Стриженый парень шагнул ко мне:

- Вы так смотрите, словно курить хотите. Вам не дать?

- Что это ко мне все такие добрые. Я не люблю доброты. Она – зла.

- Козел! – Мне почудилось, что этот спортивного типа курильщик так и отрубил: «Козел». И, швырнув окурок в  траву, в газон, широко шагая, ушел.

Настя у Холомьевых. Значит, дома никого. Сашку мы отправили к бабушке на все лето.

Чувствуя, что я делаю что-то грязное и абсолютно непривычное, я обшарил старую сумочку жены. Там были огрызки карандашей для подведения глаз, сломанная гильза губнушки, несколько листков с  телефонами. Эти цифры мне ничего не говорили.

«Да, теперь кто оставляет пометки… Никто теперь никакого отличительного знака не оставит. Хе. Конан  Дойл, когда писал о своем Шерлоке, разве он включал в свой писательский ареал женщин -изменщиц?! Нннн-нет, нет, и нет. Никакой дедуктивный метод не поможет раскрыть тайную суть современной женщины».

Да об этом же тонны анекдотов. «Когда несешь жене цветы…» Я – Отелло, которое рассвирепело, но  еще не кокнуло Дездемону.

Я залез в ее стол. В одном ящике рекламные листочки. Вроссыпь шарики валерьянки. Характерный запах. Чего это она так расстраивается?...

Карманы? Брюк? Куртки? Корзина для грязного белья.

Совсем дошел. «Я не то еще могу». Эта глупая фраза крутилась у меня в мозгу. И не отставала. Только сотрешь, через  пять минут опять проявляется. Никаким телевизором не выветришь. И что там они показывают. Невероятные приключения чучмеков в Италии? Вот приключение, так приключение.

Тщетным оказались поиски компромата. Жена была чиста, как монахиня.

И там надо вгзлянуть. В Апулее. Взглянул. И  из книги стрижом выпорхнула бумажка. Нет, не денежная купюра. Листочек с  длинным телефонным номером. Я поднял его. И мне захотелось позвонить.

«Нет уж, больше я не буду пытать свою Настеньку, пусть будет как будет. Затаюсь. А оно само по себе пройдет. Вон в западных фильмах нанимают детективов, чтобы  они следили за каждым шагом супруги, чтобы снимали ее на камеру…»

Узенькая полоска бумаги призывала позвонить. Я набрал номер.

Мягкий баритон, вежливый и одновременно отстраненный,  сообщил о том, что внимательно слушает.

- Это я вас слушаю.

- Извините, назовите себя.

Я назвал.

- А!... - Со сладким довольством  растянулся баритон, - так бы сразу и сказали.

Баритон вибрировал между этим блаженством и угодливостью. Но в угодливости той чувствовалась и угроза. Так, видно, допрашивали в разного рода тоталитарных застенках: «Вам чаю? папиросочку? «Казбека» не желаете?»

Справившись о здоровье и порекомендовав утреннюю зарядку, баритон потерял такт и поинтересовался, люблю ли я свою жену.

Все внутри похолодело.

Зачем это я ему отвечаю. И так деревянно, по слогам:  «Люблю!»

Голос засуетился:

- Ради всего святого, не расстраивайтесь. Жена Цезаря вне подозрений. Это  я так, для связки разговора. Я ведь знаю, как самозабвенно вы ее любите. И она этого достойна. Чистейшее существо. Беатриче!

- А вы кто такой?

- Да, нет, погодите-погодите. Вы, милейший Сан Саныч, сюрпризов не любите? Да вы просто какой-то не современный человек. И «Поле чудес» по телевизору еще в самом начале перестали глядеть. Нехорошо-ссс!

Зачем я ему лепечу что-то в свое оправдание? Время… Времени нет. Да у меня этого времени - пруд пруди!...

- А как идут дела с вашим романом?

Он все знал. О том, что  роман застрял в самом начале пути. Лопнули колеса. Затрещали оглобли. Об этом ведала только Настасья, все время подгонявшая меня к столу, к  компу. Однажды, злясь на мою вялость, она даже назвала меня творческим импотентом.

Голос знал. Знал  и о застое.

- Застой, - признался я потустороннему баритону.

Тот вздохнул: «Все пройдет, только надо следовать указаниям. И не совать нос».

Голос сбился на площадную похабщину.

И обещал: «Лукин, вы напишете свой романище. И получите за него кучу денег».

- За что? Что такое?

Я уже ничего не понимал. А только чувствовал, что между нами не эфир, воздушное пространство, а какой-то стальной канат. И там, в конце этого каната, сидит человек (или не человек), который таскает меня по кочкам, окунает меня то в грязь, то в  какую то сукровицу, а то – подкинет в небо к золотящемуся солнцу, а то  прижмет так, что  дыхнуть невозможно.

Голос  сказал:

- А теперь я откроюсь: «Мы - обыкновенное общество открытого типа с ограниченной ответственностью. ООО «Поиск». Проще простого. Мы ищем. Теперь записывайте  адрес».

Я схватил карандаш. Тот самый, для подведения бровей и ресниц, женин.

- Записывайте. Улица Колхозная, 222, кв. 4. Проще простого. Завтра придете к нам.

- Зачем? -  Я знал, что приду. Приду, если бы  даже там вздернули меня на стальной струне.

- Приду. - Я проглотил слюну, каменеющую у меня во рту.

- Что вы заладили, приду, приду…  Не хотел раскрывать все карты. Ну уж ладно. А то спать не будете... Не будете ведь?...

Я молчал. Что говорить?!

- Ваш прадед участник первой мировой войны?..

- Дедушка Леша, да, он воевал в сорок третьем.

- Нет. Это прадед. Михаилом звали. Он погиб в плену в Сербии.

- Причем здесь сивая лошадь? – Я осмелел.

- А притом, что он там, в плену, женился на сербиянке. И у них родился мальчик. А потом еще мальчик. И вот один из последних «мальчиков» помер. И оставил там небольшое наследство…  Чуете, чем дело пахнет?

Я чуял.

- Сейчас все мировое общество демократизируется. И мы, наша фирма, нашла завещание. И небольшие деньги… Вам, вам они предназначены.

- Я готов их получить.

Вот она смелость, вот она храбрость.

- Этого недостаточно. Современная бюрократия придирчива.

- Знаю, знаю…

- Препончики будут, но все преодолимо с нашей помощью. Процент, естественно, наш. Двадцать процентов, пустяк. Согласны?

Я был готов влезть в трубку и выпрыгнуть там, на улице Колхозной:

- Готов!... А вы раньше в поисковой работе не участвовали?

- Участвовал, милейший Луки-янов, Лукин, - что-то больно кольнуло, какой-то гвоздь в средостений, - пионером, в поисковом отряде. Мы  и смертные медальончики искали. Все, все находили. Захоронения наших отважных воинов. Сейчас другое время.

- Да, уж…- Я впадал в дрожь. Даже зубы цокнули… Но эту дрожь контролировал рассудок.

- Приходите завтра, еще больше прояснится. Счастье тебе привалило, радуйся, чудаче.

Трубка умолкла, и тут же хлопнула дверь. Это вернулась Настя.

Такое впечатление, будто она таилась за дверью.

- С кем это ты?..

- Так, товарищ один…

Она не стала продолжать тему. Товарищ, так товарищ. А  может быть, ведь и так, что этот самый баритон есть любовник его Настены? То, что он буровил по телефону,  чистой воды – бредятина. Он так прикалывается. Или что-то разведывает.

Плохо все-таки жить с тайным умыслом. Непривычно. А ведь многие так  процветают. И спят при этом преотлично.

ООО «Поиск». Простое слово. Но как оно золотится!

Настя смотрела на меня, не моргая. Она прихлебывала «пепси» из консервной банки.

Я не мог  знать, куда я дену  деньги, когда получу наследство от какого-то Милорада из Сербии. Милорада, умершего пять лет назад.

- Ты чего такой дерганый, словно наследство получил.

- Ты знаешь?!

Она знала! Но и он не так прост.

Я привыкаю к тайной жизни. К дедуктивному методу. Не повреждена ли у нее губная помада? Глупец, они так завуалируются, что ни Шерлок, ни Глеб Жеглов с Володей Шараповым - никто в жисть не придерется. Потому как народные артисты всего мирового сообщества.

- Хочешь отхлебнуть?

«Пепси» теплая.

- Моча!.. – У меня закончился запас терпения. И я стал говорить полную правду. Молоть чушь о наследстве.

- Может, блинчиков замесить? И маслице топленое у меня осталось.

Святая простота! Но чем больше я называл свою Настю «святой простотой», тем больше мне казалось все подозрительным. В ее облике появились незнакомые черты. Она прислушивается к своим словам. И принюхивается – к чужим. И походка у нее раскованная,  что это она стала так плавно тянуть ногу. Она ведь была поборницей всего естественного. И  основной идеей Насти была идея того Советского Союза, в чей образ она так влюблена: жить без излишеств. А такая походка свойственна лишь хитрым и грациозным пантерам. Настя – черная кошка. Трудно представить.

- Наследство из Сербии, - с нарочито горькой миной подытожил я свое сообщение.

А Настена на это – ноль внимания. Будто я ничего такого экстраважного не говорил.

Но блинцы с расплавленным, горячим сливочным маслом я проглотил в один миг. Не задумываясь. Они обладают свойствами снотворного. И вскоре я заснул, падая куда-то в  радостную мглу. Мгла, кромешная ночь,  я проваливался, и сердце ёкало как в детстве на высоких качелях.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ,

В которой говорится о том, что люди часто меняют маски.

 Встретились два ишака. Ткнулись темными, как изнанка зимнего пальто, сырыми губами.

- Ты кто? – Спросил первый осел.

- Конь в пальто. А ты?

- Я – осел древнегре… древнеримского писателя Апулея.

Второй осел нахмурил брови:

- А я Лукианов осел.

- Хорошо хоть не буриданов.

Третий осел поскреб копытом:

- А я  - так, писатель есть один такой. Никто не печатает. Лукин А. А.

- Это из современных? – Первый осел тряхнул темной челкой.

- Вожу вот за так. – Третий осел жалко поежился. И у него оттопырился хвост. - В туалет никак не схожу, нечем.

Лукианов осел усмехнулся:

- Братец, да ты скоро озолотишься. Мы с моим-то корешем завидовать тебе  будем. Уж отъешься овсом элитным. С  добавочками. Твой-то -  того… Наследство скоро огребет.

- Отгребет! – Подтвердил ишак Апулея. – Ты знаешь, Пал Палыч,  я вот как на грубый овес перешел, так стихи писать начал. Хозяин-то мой уснет, или в картишки с кем, или там заведет зазнобу да с ней тешится, а я - за перо и бумагу. Гусиное перо предпочитаю. Лучше выходят. Меня уже издавать начинают.

Он опять потряс гривой.

Осел Лукиана вроде обиделся:

- А скажи, дружок, только честно, Апулей-то твой, когда в постель с этой зазнобой ложится, так  маску напяливает… Народ так судачит.

- Враки!  Какую - такую маску?

- А нашу, ослиную…

- Так это для любви первое дело. Напялил и люби.

Третий осел молчал, слушал. И что-то вроде бы  хотел вставить, сказать умное.

Но тут я проснулся и понял, откуда у этого сна уши растут. Длинные ослиные уши сна – есть результат двухдневных моих приключений.

Спал-то я, ошалев от всех этих треволнений, три четверти суток, что-нибудь да привидится перекормленному разуму.

- Что это ты не целуешься, - обиженно поджала губы Настя. - Раньше без этого никак. А сейчас как будто избегаешь  меня.

Я сухо ткнулся губами в ее щеку и объяснил это тем, что  «пришла мысль».

Наконец-то, - искренне обрадовалась она. - Пришла мысль! - А то уж я  думала, что вышла замуж за импо…

- Тента. Не продолжай дальше, сажусь, вкапываюсь. Вот только чайку хлебну.

Я сел за компьютер. И зацепился за фразу: «Она думала, что я круглый идиот. И подложила себе что-то под бюстгальтер».

- Идиот, круглый идиот! – Сказал я сам себе. - Квадратно-гнездовой идиот. Барабаню всякую пошлятину. А еще кичусь: «Я этих писательниц за пояс заткну». Так они будут поизящнее. «Бюстгальтер». Слово-то какое, как будто порода собак. Бультерьер, бюстгальтер! Тьфу!

Но ведь ничего не исправляется. И эта  фраза намазана таким гудроном, никак из нее не вылезешь. А  раньше-то и того противнее: «Он ночью сладостно думал о ложбинке, упрятанной в кружева». Фу-ты, ну-ты, лапти гнуты!.. Дрянь, говно. И кто это написал? Будто не я. Вот у Лукиана в первой части  его «Осла»  все просто и ясно, как будто изложено на бумаге только что. У Лукиана, у Апулея.  Хммм. А не взять ли того осла и не скрутить ли такую фигу. Из того и другого. Такие блинчики со сливочным маслицем. И окунуть этого Лукиана с товарищем его сирийцем Апулеем в современную действительность. Пусть их широкие уши проникнут в наше время. С финансовым кризисом, с тьютерами, с толерантностью, с голубыми одеждами… Впрочем, и тогда аристократы рядились в голубое и розовое. Цицероны всякие, которого Пушкин не читал, Сафо на острове Лесбос. Вот взять бы, натереться мазью и стать ослом. Эх, как хорошо им быть! Накормят и работу дадут без тьютеров. Разбойников с того первого века нашей эры явно прибавилось. Но тем интереснее будет писать и читать. А тут - «Она думала, что я круглый идиот».

Я – осел.

- Я – осел, - сказал я сам себе и написал первую фразу:

«Я ехал по делам в Горгиппии, так как мать была родом оттуда, и семейство наше гордится происхождением от Кузьминых- Караваевых».

Откуда влетела эта фраза. Из тома Апулея…. Тогда к чему Кузьмины-Караваевы? Я знал, что знаменитая мать Мария, погибшая в фашистском лагере смерти Равенсбрюк,  была оттуда. Она была эсеркой и комиссаром эсеров в той самой Горгиппии…

Но как стройна фраза: «Я ехал по делам  в Горгиппию».

Я явственно услышал звук бича по тугому лошадиному крупу. Я знал, что останусь ночевать у контрабандистов в том приморском  городке. И я стырю у визажистки Оксаны Анастадиади, что родом из поселка Витязево, баночку с золотистой мазью. Что этот светлый солидол превратит меня в осла. И первое, на кого я накинусь в ослином обличии, так это на красавицу Оксану, у которой острый сосок  разорвет не кофточку, а влажную мглу, наполненную тягучим  похотливым визгом цитат. И я буду читать ей Лорку: «И в полночь на края долины увел я жену чужую, я думал она невинна, она же   -  жена другого». То есть я буду про себя ей читать Федерико Гарсиа Лорку. А она  меня будет слушать тоже про себя «А груди ее  метались, как пойманные  форели, то лунным холодом стыли, то жадным огнем горели».

Этот жадный огонь я поймал. Я поймал его! И компьютерный лист для меня расплывался, как будто это было вечернее море с  темной стрелкой причала-пирса, с серой галькой, с теплыми голышами. Пахло йодом, водорослями. В носу моем щекотала морская вода. Я натыкался на обжигающих медуз. Я  ощутил эти губы, не тронутые «орифлеймами» и пахнущие  тонким полынком. Тонким выветренным вермутом своей не такой уж далекой юности. Но не все же, не все же целовать  оливковые колени Оксаны Анастасиади. Вперед – к разбойникам, к ворью. Я попал в кабак, где меня обчистили до последнего грошика. И кинули куда-то в подвал, в  яму, за высокий дувал. И там я облизывал сухие губы. Без питья. День-два. Девушка, небывалой красоты. В муслине, древнем шелке. Она принесла мне кувшин с вином. И оливки: «Хозяин послал».

Я очнулся, когда моя жена Настя костяшками пальцев стучала мне по плечу. Как будто в  дверь. Я очнулся и взглянул на часики в углу экрана.

Боже мой, еще можно было успеть, если они не закрываются ровно в четыре вечера. Сколько же я пробыл в той черной шляпе в городе Горгиппии?.. Превратившись в осла, я не замечал  нынешнего течения времени.

- Фуу-у-у! Надо бежать.

- Куда? Опять в библиотеку. Ты знаешь, я рада. Я просто счастлива. - Она сияла  здесь, рядом. И была похожа на ту самую девушку с кувшином вина и с  вазочкой оливок. Да это же она и есть!

- Я рада, что ты засел. И работаешь.  Мужчине свойственно работать. А женщина - она глупа. Она все о любви мечтает. Однако  мужчина не должен говорить о ней, о любви. Иначе какая -то институтка получается. Кисейная девица, как в начале девятнадцатого века

- Врешь ты все, - говорю я своей жене. – По – твоему, мужчина должен жрать, трахаться, пить водку, чистить табельное оружие,  расшибать в пух черепа, пускать кровь. И всё  без чувств, без эмоций? Не верю! Мужчина еще больший ребенок, чем женщина.

Она протянула ко мне незнакомые губы, принесшие кувшин и маслины. Да, именно эти губы. Я не знал их. Они  по-другому проникают и живут во мне. Они не то, чтобы обжигали, а как-то по-иному будоражили кровь. Тело мое звенело и радовалось. А голова вдруг возьми да и подсунь: «Так это она научилась». И вмиг как-то съежились стены, полиняли шторы. И даже  веселый портрет нашего Сашка (Сашок бежит по тропинке в  сочинском дендрарии, еще малец)  даже этот портрет, лицо Сашка, исказила гримаса: «Папа, врешь ты все!»

Все врут и не лечатся.

Впрочем, я сумел все же преодолеть смущение. И похлопал себя по груди ладошкой: «Надо, надо!»

Надо – в ООО «Поиск», за наследством.

Я знал, что, если там,  в ООО «Поиске», меня встретят шулера и мошенники, «прохиндеи и протобестии», то я особенно не огорчусь. Ну и что. И даже, вот крамольная мысль, даже если жена с кем-то там заамурничала, я не утоплюсь и не попрошу у аптекаря цианистого калия. Я знал это чувство, тепло у ложечки. В моем компе, в его нутре, где только кишочки каких-то разноцветных линий и точек, пульсирует моя, украденная у Лукиана и Апулея фраза: «Я ехал по делам  в Горгиппию». И далее по тексту: «В поселок  Понтискус, долину Дельфинов. Оксана. Она приняла меня всего до остатка».

И эта смесь древности и современности была  моей кровью.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ,

В которой на главного героя повествования сваливается наследство.

Они встретили меня, как полагается. Один бьет копытом. Кажется, он моложе. Другой теребит хохолок на  макушке. Хохолок тот седоват.

Он тут же представился. Его звали странно: Бонди.

Он и стал мне  говорить о том, чтобы я представился как надо. Короче, вначале эти менеджеры меня опускали.  Заставляли произносить свое имя, фамилию, отчество, спрашивали о ближних и дальних родственниках. Когда я, обозлившись, сказал, что моя двоюродная сестра работала садовником у Дениса Давыдова, они рассмеялись. До слез. При этом смеялись они, играя каждый  свою партию. Седой хохолок басом, а тот, с копытом – потоньше. Я так и не понял, с кем я вчера говорил. Они расхохотались - с живыми лицами с естественными улыбками, и просто, как поют на Дону. Один начинает, другой подхватывает. И несут это песенное дерево, начиная и подхватывая, до самого конца.

Кажется, они пожалели меня.

И  в разговоре тоже эти два менеджера имели каждый свою партитуру, держали свою партию.

Один опять спрашивал: «Какие у меня отношения с женой», другой ловил мое выражение лица, интересовался реакцией.

Опять жена? Зачем жена? Другой объяснял: «Получите вы Милорадово наследство, а жена возьмет и утечет от вас. С денежками!»

Я возмутился.

«Не страдал ли кто-то из ваших родственников душевными расстройствами?»  - Это еще зачем? - «Нет, господь миловал». «Придется вам пройти генетическую экспертизу». У  предложившего  парня с лакированной туфлей-копытом потемнели глаза. А голос-  сухой, деловитый.

«Комсомольские  молодчики», - подумал я. Вот бы сюда  мою Настену. Поглядела бы она все прелести развитого комсомола. Весь сегодняшний буржуазный стиль жизни вышел из комсомольской жизни конца девяностых. Им не  давали вдосталь джинсов, джина, секса, денег, разврата, вот они и заползли в ослиную шкуру теперешнего буржуазизма. «Скушай «Сникерс», и ты  - в порядке».

Но, конечно, это были отшлифованные комсомольцы. Время их облизало, как янтарь на прибалтийском взморье.

- Мы хотим, чтобы вы полностью насладились наследством, чтобы не корили себя. – Это опять с копытом.

- Полностью! – подергал свой седой оселедец его коллега.

Я, наконец, решился:

- А когда же? И сколько?

«Запорожец» рокотнул:

- Вот сакраментальный вопрос, который должен теперь задавать каждый, - не «что делать» и  «кто виноват». А «сколько» и «когда».

Парни явно держали паузу.

- Может быть кофейку?

- Нет, ни в коем… - решительно замахал я рукой.

- Напрасно. Кофеек у нас из самой Колумбии.

Я – вечный соглашатель, даже если интонацией нажмут.

- Можно кофейку.

Я следил за его губами, которые сами сочиняли слова. Лицо запорожца было бесстрастным. Сейчас нам Джульетта принесет на одном пальчике.

Бонди приказал пространству:

- Кофейку, покрепче.

Он сказал это  так, будто связывал меня. Тем же самым стальным тросом.

Другой улыбнулся. Щегольски щелкнул каблуком о каблук. Мол, так мы шутили и шутить будем.

- Кофейку покрепче.

- И розог!

Приказал человек с седой  прядью. Естественно, он был здесь начальником.

- И розог!

Теперь глаза его вспыхнули вполне жестоко.

Меня будто бы мигом всунули в морозильную камеру.  Я опять цокнул зубами, как вчера.

- Между прочим, мне этот рецепт Сенека подсказал. Древний полководец, философ и замечательный мучитель. Сенека. Берете  мед, насыпаете в него мелкомолотую на кофейной мельнице соль. Сыпете соль в мед. Не наоборот. Перепутывать нельзя. И  через день раствор готов. Вы мочите в нем розги. Вы знаете, как жалят?

«Запорожец» спрашивал это у молодого. Молодой ёжился.

Оба они были сумасшедшие, вот у кого надо было спрашивать: «Не страдали ли вы душевными расстройствами?».

Из боковой кромешно черной дверцы впорхнула Джульетта. Она изящно несла  чашку колумбийского кофе. И улыбалась какой-то сонной улыбкой.

Джульетта была и одета в стилизованную форму венецианских  дев. Прямо вылупилась из переплета, на котором написано «Уильям Шекспир». Никаких розог – ни в руках, ни на поясе.

- Розги в другой раз! – пообещал увядший старичок.

Да, он враз постарел. И стал таким хилым-милым скоморохом.

- Кофеечку. С бараночками, может? Я с бараночками люблю. Говорят, что чай надо с кренделями пить. А я кофе с ними. Очень уютно себя чувствуешь. Ни о каком гареме не помышляешь. Хлебнул чашку, выпил две. Утолил голод. Фантазии роятся, хоть «Ромео и Джульетту» по-новому пиши. Или «Золотого осла» сочиняй.

Лукав председатель ООО.

- Так ведь, Ап… Аполлон Владимирович?

Аполлон копытом шаркнул:

- Именно!

Он тоже хотел угодить:

- Садитесь к окошку, Сан Саныч. Я пока в архиве пороюсь. И на ваш вопрос мы ответим досконально.

Он придумывал все. Плечом легко отстранил ждущую Джульетту с чашкой, подошел к серебряному сейфу. И щелкнул ключом.

- Куда-то она, эта справка, запропастилась, да вы пробуйте, пейте кофеек, Александр Александрович, может, еще сахарку?

- Кофеёк должен быть сладким, горячим и черным, как поцелуй негритянки. - Старик не унимался. Играл в системе К. С. Станиславского и В. И. Немировича-Данченко.

- Под сметами эта справка. Вот эта смета. Ага, эта – на оградку. Эта - на гроб….Нет, эта - на фату… Да нет же, не сюда лезу. Вот на этой полочке, под тарификацией…

Джульетта, наконец-то, избавилась от чашки. И наблюдала за всеми нами у стенки. Не уходила. С этой девушкой я был явно знаком. Я ее где-то встречал.

Фууу! В конце  концов необходимая бумага была найдена. Аполлон читал ее медленно, переводя с сербского. Короче, мне полагались довольно большие деньги в пересчете на евро, но срок их отдачи «оттуда» был весьма отдаленный.

- Хотите, мы вам дадим пока в долг, сколько бы ни запросили. А потом вычтем из наследной суммы.

Установилась, как говорят в старых романах, томительная пауза.

Я, естественно, хотел, потому что я так до конца и не поверил в прадедушку Милорада, да и про прадедушку Михаила, воевавшего за Царя и Отечество, я ничего не знал. Это был какой-то морок и какая-то ненаучная фантастика.

Но когда из того же серебряного сейфа вылез портфель, набитый  русскими деньгами, я  тут же во все поверил. И сжался.

- Сколько?... Я же вам  сказал, что надо владеть этим словом «Сколько? Сколько» - Билось в мозгу. Как град.

У старика холодный, бухгалтерский тон. Бухгалтер-бюстгальтер.

- Сколько?...

Все же я что-то пролепетал. Где я видел эту  Джульетту? Может, я писал о ней стихи? Мало ли о ком я писал стихи?

Пачки купюр Аполлон разложил на подоконнике, возле которого я конвульсивно ухватил пустую кофейную чашку.

- Блямс, блямс, блямс!

Это, скользя, шлепались дензнаки.

- Вы, Александр Александрович, изволили произнести «несколько».

Несколько – это значит стопок пять-шесть.

Я осторожно снял три пачки.

- Не кусаются?! – добродушно взглянул на меня помолодевший Бонди – Про денежки  врут в ваших романах, ох, врут. Хищными их называют. А денежки – травоядные, молочные телятки. Бери, Александр Александрович, еще. Настеньку свою, Настасью Филипповну в золото и парчу оденешь. И  сядете рядышком на златом крыльце, споете: «Располным полна моя коробушка».

Я только сейчас отметил, что жену мою зовут так же, как героиню Достоевского, Настасьей Филипповной. Странно? Да, ничего странного. Странно то, что мой пиджак и мои штаны жмут пачки денег.

От них даже тесно.

Я оказался на улице и удивился странности своего разума. «Такая у нее  душещипательная улыбка!»

«О ком это я? У кого улыбка?».

Надо было убегать.  Тикать отсюда. И надо было  эти деньги сунуть скорее в банк. Для чего? Чтобы не ограбили. Кругом разбойники. И чтобы не засекла жена. Ей -то уж ничего не объяснишь. Но вот себе я объяснил. Зря Настасью подозревал. Глупец.

«У кого улыбка?» У нее улыбка. У Джульетты. У Юлии, секретарши этой экзотической коллегии.

Хлюпнул сотовый телефон. На этот раз по-цыплячьи: «Ти-ти». 

Опять сообщение. Кто-то восполнил мой  баланс на 100 рублей. Какие пустяки. Олухи они царя небесного. Тоже мне экспериментаторы!  Я теперь сам кому хочешь положу хоть сто, хоть тысячу. Кстати сказать, а кто такой был Крез, про которого ходит фраза: «Богат, как Крез.

Крез - крези. Я по-сумасшедшему  богат.

ГЛАВА ПЯТАЯ,

В  которой говорится о жульничестве и о любви с первого взгляда.

Милорадово наследство давило. И я направился в банк. Удивительное дело. Я должен был бы радоваться такому драгоценному  метеориту, шлепнувшемуся мне в карман. Время бонусов. То тебя в пропасть толкнут, а то внезапно озолотят. Но я почему-то уже в конце Колхозной улицы почувствовал себя вором. Я вспомнил, как в давние времена мы с Вовкой Ильичевым своровали в магазине пачку печенья. Воровать было жутко интересно. Обжигала опасность. А вот есть – скучно. И то печенье с золотыми рыбками на шелестящей упаковке показалось  кислым и затхлым. «Просроченное!» - сплюнул тогда через зубы Вовка и не стал жевать печенье. Он чувствовал то же самое, что и я. Забытое чувство воротилось. Деньги вдруг перестали обжигать карман. И все же они были столь велики, что я не выкинул их в разверстую, угодливую пасть  чугунной урны.

В конце концов, если уж мне так везет, то я мог бы свой бизнес открыть. Вот шлют же мне свои бонусы откуда-то с телефонного эфира. А я мог бы эти бонусы переправлять людям, в их телефоны. И брать  с них живыми денежками. К примеру, отправляю я NN. сто рублей телефонными «манями», а он мне – в ответ 90 – чистоганом.

Мне почему-то показалось, что электронные рубли, пришедшие  по телефону, скорее всего из-за сбоя компьютерной техники, гораздо честнее волшебных тысяч мифического Милорадова наследства. И как их тратить- то? А ну как истратишь  половину, а тут к тебе приедут с электроутюгами и станут палить спину и живот: «Отдавай, гад, с процентом! Не отдашь так, возьмем недвижимостью, женой». Опять в голову влетело слово «жена». И от жены надо таить этот колдовской бонус.

Хоть и говорят, что банковские служащие бесстрастны, это не совсем верно. Девушка в джинсовой жилетке, из которой выбивался воротник белой ажурной кофты, оглядывала меня с ног до головы. И даже облизывала губы. Это я – дуремар. Вел себя не как подобает маститому олигарху, а  переминался, крякал, кашлял и даже потел. Озирался по сторонам. Короче говоря, засомневайся девушка еще более, и я оказался бы  на следовательской скамейке. Мне просто повезло. Она не нажала на специальную кнопку лишь из-за того, что ее вызвали подымить или хлебнуть кофе.

Я пришел домой выжатым лимоном. Жена уже была вне подозрений. Это потому что подозрителен в этом деле я. Сто долларов Апулея. Телефонные бонусы. И вот – наследство. Все я, я, я. Глупый! А я-то ревновал. Мою Настю в греческие времена звали Пенелопой. Вернее ее не найдешь. И от этой мысли мне опять вдруг стало скучно, словно я откусывал от  кисло-деревянной ворованной печенюшки.

«Нет уж, - сказал я сам себе, - от этой  мысли есть замечательное средство. Оно дается избранным».

Я вспомнил, что у меня есть компьютер. А в нем – начало романа: гремучая смесь бульдога с носорогом. Нашего времени и древнегреческого, древнеримского. Анапы с Горгиппией, Эпидавра с Краснодавром. Что ж, Насти нет дома. «За комп! За комп! Да здравствует ударник комптруда».

Но не тут-то было. Всегда, когда я что-нибудь продолжаю, я читаю хвост текста. «Вхожу в воду». Осторожненько, вначале трону носком, пальцами. Вот так, вот так. Холодная? Ледяная? Мутная? Со щепой и песком? С медузами?...  Да, именно так. Мой свежий текст, недавно казавшийся волшебным, от долгого (долго ли?) заточения в  компьютерной тюрьме  подвял.  Более того, и первая моя  фраза, которой я старался оживить повествование, показалась мне выспоренной. Но, посидев на стуле, раскачавшись, я внезапно обозлился на голубей, которые клюют крышу балкона: «Гады! - Крикнул я  голубям, - Кто вас сделал святой птицей. Этот Падло, что нарисовал! Вы гады! Суки! Каракатицы!  И вас нужно разорвать. Вы мне жутко мешаете!» Я схватил швабру, которая сама прыгнула мне в руки из закутка, и стал колотить этим орудием по крыше. С  гулом  голуби сорвались и рваной тучей полетели на соседний дом, который  издали казался безжизненным. «Несите туда благую весть!» - Крикнул я им вдогонку.

Остывая, я опять сел за компьютер. Злость, которую я собрал за сегодняшний день, ушла. И хвост утреннего текста показался мне вполне приличным. Я вдруг вспомнил, что я хотел сделать со своей женой. Я хотел её тут же «переодеть в тунику» и сунуть в  роман. Более того, к тексту романа она чрезвычайно подходила, потому что в то время, когда я  с ней познакомился, прежде она работала в сети прямых продаж. И я вспомнил все ее разговоры-рассказы о горячих канадских бутербродах.

 - Почему канадские?

- А, это значит так. Берется кусок хлеба или булки.

- Потом?..

- Потом – сосиску туда, а сверху кетчуп и майонез.

- Так почему канадские?

- Потому как похожи на канадский флаг. Белое и красное. Так вот с  этими канадскими бутербродами была связана вся наша разбитная жизнь. Как хорошо было, как интересно!

Я подумал тогда: «Настя - вольная птица и ей опять хочется быть коробейником, ходить по этажам и трепать  старушку за пуговицу кофты, «впаривать» прибор для снижения артериального давления. Настя рождена флибустьером, а не гаремной рабыней».

- Знаешь, как интересно было. В спортзале мы изучали  американскую книжку «Семь шагов к  успеху». О! Это тогда было новое, писк, последний писк. Успех! Успех! Успех! Верить надо, верить! Это нам  Олег Иванович твердил, как заведенный. Компания называлась «Носорог». А утренний тренинг проходил в  спортзале, главная фишка – «одевание шкуры» этого самого «носорога». «Верить!» -То шептал, то кричал Олег Иванович. - Верить - в  вещь. Вы вот почитайте-ка Остапа Бендера… Ильфапетрова. Он чайное ситечко как разрекламировал? О!.. Вот он был настоящим маркетологом, прирожденным. А что? Симпатичный человек! Кругом ослов полно,  свободных ушей – воз. Живи, торгуй, обогащайся».

- Ты так пламенно восхищаешься, словно была влюблена в этого Олега Ивановича?

Они тогда сидели на кухне, пили  фальшивый коньяк, который Настя принесла в вознаграждение за  репетиторство. Лукин потер край фужера пальцем. И пристально взглянул жене в лицо.

- Точно влюблена, не отвертишься?!

Он знал этот женин пыл влюбляться в живых, энергичных людей. Она терпеть не могла всякой мертвечины. Но вот перевела разговор.

- Знаешь, Сань, у нас парень был, Сысойкин Вадим, вот был мастак. Он каждое утро, после тренинга, в  офис к нефтяникам заглядывал. Там под стеклом, в вестибюле, дремала  то ли сторожиха, то ли черт знает че, - бабулька. И вечно вязала свитер, деду своему, что ли? Неприступная такая бабка. Вадик  ей пытался тот же прибор впарить от давления. Целую лекцию, каждое утро. Она чем  только в него не кидала, даже своим  вязаньем. Сошлись две неприступности. «Бабуль, купи «Плазмоид». И как из автомата  - о волшебных свойствах прибора магнитной терапии. Бабуля злилась, грозилась  вызвать тут же Пал Палыча. Вскакивала, топала ногами. Вот какой Сысойкин был.

- А Олег Иванович?

- Что Олег Иванович, нормально Олег Иванович. Мы потом на звукозапись переключились. Знаешь, Сань, я не могу верить в то, что это какая-нибудь ерунда, мне надо, чтобы от товара польза была. И врать глупо. Не в моих силах…. Хотя вот однажды на платформе, в ожидании электрички, было дело. Продавала диски Надежды Тростниковой. И кто-то меня за язык дернул. Мол, сама эта Надежда в  ваш город приедет. И тому, кто купил этот диск, будет скидка – своего рода награда. Размели олухи, очень уж хотелось чего-нибудь да даром!

Настя строго  взглянула на меня: «Ну, что ты буравишь меня. Было – не было?! Тебе что от этого, легче  станет. Ты - ревнивец и прилипала. Вздрогнем».

Жена лизнула фужер:

- Да влюблялась. Я такая. Мне все неординарные люди нравятся. И за тебя вот вышла из-за этого. Стихи читал с подвывом, как иерихонская труба, руками взмахивал. А счас вот – макаронина, даже на  канадский бутерброд не похож, роман опять же не сочиняешь… Олег Иваныч к нам вполне справедливо относился и поступил с нами вполне логично, в соответствии с одним из основных правил маркетинга и ступенью успеха. Он меня…. То есть всех нас кинул, уехал в Питер с нашими денежками. Ничего не заплатил.

- И  Сысойкина кинул? Ну, Сысойкин мог бы раскусить  своего шефа?...

Нет, у того настоящий талант был: обмануть человека так, чтобы этот обман показался золотой милостыней. Без балды  говорю. Кто же так может. Не все.

- Разве люди только и делают, что дурят друг друга?

Это был риторический вопрос. Ответ на него я уже знал.

- Естественно!

- И ты меня обманываешь?

- Ну, об этом история умалчивает.

Она погрозила тогда розовым пальчиком. Не мне, а кому-то другому. Из той, другой, жизни.

А свой палец, очнувшись от воспоминания о  давнем разговоре с Настасьей, я обмакнул в клавиатуру, в букву «Я».

«Я кинулся в самую гущу разбойников. Стал махать руками, доказывая, что магнитные пояса, которые они так размашисто рекламируют, - чушь собачья. Они рвут тунику, и от них вянут лавровые венки. Слушатели так и застыли, разинув рот. Будто кадр остановился на «паузе». Один из разбойников, вероятно, Сысойкин, отделился от компашки и цепко взял меня за локоть: «Ты, парень, вот чё, ты, парень, пока помолчи, посиди в скверике. А мы, когда закончим, заплатим тебе за молчание». Сысойкин заговорщицки ткнулся мне в  ухо: «Олег Иваныч таких любит, он тебя к себе возьмет, в нашу команду, посиди, парень, вот там, у «Чайника».

Рты у слушателей лекции, у всех этих гипертоников, астматиков, диабетиков и шизиков мигом захлопнулись. Боком, пробираясь, сквозь них к двери, я заметил в компании мошенников ослепительной красоты девушку. У нее были ужаленные чем-то или кем-то глаза. И глядела она на меня с сочувствием.

- Ладно, подожду пока, - пообещал я деликатно сжимающим мой локоть пальцам Сысойкина. - А это кто? - Я кивнул в сторону темноволосой девушки.

- А!... Ученица! Подождешь у «Чайника»?

- Угу.

«Чайник»  в Краснодавре все знают. Это  чайник в три человеческих роста. В нем, внутри, торгуют тульскими пряниками и краснодаврским чаем.

Я зашел в него, купил пряник в скользкой слюдяной обертке, содрал ее. Понюхал пряник. Вкусно. Я вышел, сел на скамейку и стал отщипывать от пряника. Это немного успокоило. Конечно, надо было бежать. А не томиться в ожидании, когда придут с «расчетом» от Олега Ивановича. Пряник. Книжка Лукиана. Оглавление. «Разговор двух гетер». «Сатурналии». «Неучу, который покупал много книг». Во-во! Вечно влезу в  дерьмо. Я знал, почему сижу. Мне хотелось еще раз взглянуть на ученицу интеллектуальных разбойников.

Они пришли. Их модные стрижки наклонились. Нет, они не стали отщипывать от моего тульского пряника. И не стали колотить меня со страшной силой. И утюг с аккумуляторной батареей никто не вынул из-за пазухи. Вероятно, продавали и такой медицинский прибор.

Справа сел миляга Сысойкин, слева - хмырь по имени Валентин. Я узнал это по разговору.

- Давно у нас в  Краснодавре?

- Не очень! – сказал я.

- Ну вот, поглядели немножко. И ладненько. И домой, в свои Ахтани.

- Я из Фанагории.

- Ну, туда, значит.

Говорил, вполне  доброжелательно, Вадик Сысойкин.

А второй хмырь, Валька, только скалился.

Конечно, я просчитался. Зачем им ходить толпами, увещевывать. И тем более с ней.

- Это что, книга? – спросил Сысойкин.

Я был еще способен дерзить:

- Че не  видишь? Фига!

Жулик расплылся в улыбке, подхватил томик Лукиана.

- Разговоры двух гетер. Сатурналии. О! Это-то нам как раз и подходит, - Сысойкин оказался грамотным человеком.

- Сатурналии. Пить. Гулять. Веселиться!

- Вакханалии! – я поправил грамотея.

- Вот-вот. Так ты запомнил? Сейчас же на электричку, и чтобы духа твоего не было.

- И не подумаю.

- В глаз хочешь? Будешь, как этот, ихний, - он откинул книгу на скамейку, - как ихний циклоп.

«Что же это он, при всем честном люде мне вмажет», - подумал я, пропуская сквозь свое зрение пеструю толпу. – «Эта пестрая лента мне не поможет. Они после чая с пряниками  разбухли»

- Ты, парень, - сумасшедший. Ворваться в зал в самую середину лекции. Они уже кончали от спича Олега Ивановича.

Рожа Валька  придвинулась ко мне ближе и ухмыльнулась. Как ножом пырнула.

Холодный шарик страха прокатился по всему телу с головы до ног. И там, в ногах, этот шар, нагревшись, тяжелел.

- Мы верим в то, что мы говорим. И народ верит. Они счастливы. А ты мешаешь им расслабиться, раскинуть ножки в счастье.

Тут Сысойкин зашептал: «Да знаешь ли ты, баранья башка, что мы приносим людям облегчение. Реально. Наши правители – только на словах, а на деле - шиш с маслом. В свои карманы все суют, а мы человека заставляем верить  в приборчик. И человек этот последнюю пенсию сует, лишь бы не загибаться от лишнего сахара в крови. Его уж очень много, много стало. Все скоро диабетиками заделаются, а потому как все речи наших правителей сахарные…  Так что дуй в своё Брюхо. Тоже мне, станичку выдумал.

- Откуда у вас девушка? – нелогично выпалил я. – Ноги и все тело вдруг перестало каменеть. Я понял, что философ Сысойкин глаз мне не выбьет.

- Сказал ведь. Ученица. Из Горгиппии какой-то.

- Горгиппии. Это по нашему, по-современному, из Анапы.

- Гарпии - злые существа. А эта  не злая.

- Согласен.

Лицо у Валентина стало скучным. Видно, истратил запас ухмылок. Теперь колчан пуст и съежился.

Нет, не съежился. Неожиданно по его пухлым щекам пробежала улыбка другого сорта. Появилась она. Шла она  под ручку с Олегом Ивановичем.

Да, Олег Иванович был юн и увлечен. Когда-то он, по всей видимости, носил бороду. Потому как тень  бороды еще осталась. Он голый свой подбородок все еще носил так, как носят бороду, чуть приподняв.

А девушка вся была шелковой. Электричество, источаемое ее смуглым и упругим телом, так лепило к себе этот шелк или муслин, или что там еще, так лепило эту восхитительную тунику к ней, что дух захватило. Какой там холодный и тяжелый шар. Все в воздухе стало подпрыгивать и нестись  вскачь. И разбойники эти стали милыми людьми. Валентин подскочил, уступая место красавице из Горгиппии. Она вздохнула и смело заявила:

- Ловко вы их под орех разделали.

Олег Иванович стоял прямо передо мной и поощрительно улыбался.

Я хотел было подскочить, чтобы усадить шефа жуликов.

- Сидите-сидите, Аглая права, вы в  своем роде оратор. Ритор! Ну, да  вот у Лукиана учитесь. - Он скосил глаза на книжку. – Не угостите куличом?

Я протянул ему забытый тульский пряник. Олег Иванович  ущипнул, потрогал призрак бороды: «Я бы хотел вас записать в свою команду, но вы откажетесь…»

- Не а.., не о….

- Не отказывайтесь, они страшно веселые разбойники! –  Аглая схватила мою руку. И от нее брызнуло щекочущим электричеством. Во всю мою кровь.

- Не о…

- Откажетесь и поедете в свою Варениковку, - продолжил Олег Иванович.

Конечно, он гипнотизер. Маг. И приборы у них магнитные. Но лучше всего этот живой прибор: радость с грустинкой.

Она рылась в своей сумке, что-то искала. Олег Иванович  стал уже доказывать  всем, что раньше реклама была лучше.

- Уж если баранину рекламируют, то у таверны непременно баранья туша вертится со сладким дымком, а сейчас нафотографируют девиц легкого поведения и в рекламу пургена суют. Причем тут девицы и  слабительное. Хотя отдаленная связь есть. Так вливаетесь в нашу компанию. Нас «канадцами» зовут за пристрастие к обжигающим бутербродам!

- Вли…

- Не хотите, значит.

Я понял, что такова манера  разговора. Предлагая – не давать. Один из приемов. А так-то в основном: предлагая – давать. Тайно, явно. Тайно  и незаметно крепдешиновая  девушка из Анапы сунула мне в нагрудный кармашек клочок бумажки. Фея. Прямо сатурналии с  вакханалиями. Как это она незаметно сделала. Ее рука порхнула только и ... Вполне способная ученица магов.

Когда Аглая, а с ней и вся  адская-гадская компания «носорогов» исчезла, взяв с меня подписку о  скорейшем выезде, я  сунул руку в карман. Там был номер телефона…»

Начинал я писать этот кусок романа с буквы «Я», а окончил буквой «А». Получилась азбука наоборот. От «Я» до «А».

Я говорю «окончил», потому как опять тучно, с приплодом, вернулись голуби и стали выклевывать шиферную крышу балкона. Злость моя давно выкипела, и я уже хотел, чтобы с далекой своей прогулки вернулась моя рецидивистка-жена. И я хотел губами скользнуть по ее гладкой, всегда волнующей меня щеке.

Я опять схватился за швабру, которую я приткнул загодя к письменному столу. И кинулся на балкон. Но тут же остыл. Уже бесстрастно постучал черенком швабры о шифер. И так же лениво голуби поднялись в воздух. Швабру поставил в угол балкона.

На линолеуме, покрывавшем пол балкона, я заметил светлый, желтый кружок. Поднял его. Это была монета, которую я видел в Горгиппийском музее истории. Точно. Такая. Тогда она была, как нечто уникальное, одиноко притиснута толстым витринным стеклом. Золотая монета древней Горгиппии, одной из колоний Византийской империи. Солид. Такие  деньги  назывались «солидами».

Благую ли весть принес мне в своем клюве голубь. Благую ли?... Если от этой вести холодок по спине пробежал. Вполне  инфернальный морозец «того света». И где они, эти странные докучливые птицы  обретались, когда я шевелил клавиатуру компьютера, рассказывая об истории в центре Краснодавра. Не там ли, за Стиксом, рекой мертвых?!

На лестничной площадке  застучали каблуки. Это возвращалась Настя. Я торопливо открыл одежный шкаф и сунул монетку в карман рубашки. Той самой рубахи, в которой давным-давно две тысячи лет назад ютился телефонный номер  22-23-74. Её номер».

ГЛАВА  ШЕСТАЯ,

в которой Настя Лукина проявляет свои противоречивые черты характера

Никак не могу до сих пор привыкнуть к тому, что она у меня  есть. Это существо я хоть и ревную к каждому телеграфному столбу, и ругаюсь с ней вдрызг, и корю ее, и, как старый пень, а разница в годах у нас всего пять лет, читаю ей нравоучения, но без нее не могу. И хоть стараюсь следовать пушкинскому «чем меньше женщину мы любим, тем легче нравимся мы ей», но как-то не очень получается. После  бурных ссор, она тиха «как украинская ночь». И наши ласки, начавшиеся дэменуэнде, вдруг приобретают такой  крещендовский характер, что черти в аду переворачиваются. Наша страсть как раз-то и закипает от этих случайных и опасных ссор. Я не оговорился. Опасных! Потому что Настасья  в период нашей дикой влюбленности однажды жахнула меня пустой бутылкой из-под итальянского вина «Пикало аморе», что значит «Крохотная любовь». Просто итальянцы оказались скупыми и стеклотару сделали тонкой. И поэтому-то я копчу белый свет уже тридцать пять годочков. Настя опасна  во многих своих проявлениях. Но  если бы не было этой опасности, то  как был бы тускл и занудлив мир.

Хлопнула дверь. И  тут я почему-то подумал, что греческие женщины, не желавшие беременеть, вкладывали золотую монетку к себе в устье матки. Какой Асклепий это делал? Именно вот такую маленькую монетку, которую я сунул в карман своей рубашки.

Настюшка была оживлена и раскидывала по полу прихожей целлофановые оклунки со съестными припасами:

- Я заняла у Крайновой, у Жанки. Ей-то ничего. Она буржуйка, потерпит. А тут, глядишь, и получу за этого оболтуса. Не может подлежащее от сказуемого отличить, зараза, так бы по башке и треснула.

- Зачем заняла. Я бы сам…- Я подошел и по-телячьи ткнулся ей в щеку, - вот, задаток получил…

Мой странный язык сочинил все сам. Не мозг, - язык. Ему, видимо, первому есть-то хотелось.

- Задаток?...  -  Она не понимала.

Я продолжал врать.

- От «Эксно»? Какого еще «Эскимо»? Что ты  чушь городишь?

- Из издательства перевод пришел. Я, сволочь такая, корешок от радости в почтовую урну кинул. Теперь мы - Крёзы…

- Шизики что ли? Поподробнее. Не мельтеши.

- Богачи. Бо-га-чи. Настенька, этого тебе я не говорил… Ну вот… Тот роман, который  мы задумали, не пошел… Он разваливался и от него, только не обижайся, уже падалью несло… Я тот роман сжег… Вернее, как? Нажал на «ОК» - «удалить». И мигом смыло. Элементарно. Как будто с сердца груз скинул. Укокошил, чтобы этими тугими, дутыми, силиконовыми грудями не воняло. Короче, я начал новый роман…. Про чего не скажу… Не проси. Нет, нет и нет.  Суеверен, Настя. Как  дикарь суеверен. Папуас, Миклухо-Маклай! Ну, вот, значится, отправил в издательство «Эксно» резюме, дайджест будущего романа. И кусок текста. И вот, нате вам: привет от Барсика. Вначале пришло письмо от редактриссы. Спокойное, деловое, рассудительное…  Ох, они синие чулки там, но уу-умницы, раскусили все. Письмо, деловой тон. Но для меня – это музыка, Милий Балакирев! Вот как. А потом и почтовый перевод на энную сумму для поддержки штанов.

От кого я научился так ловко врать? От компании канадцев-пеликанов, то бишь, носорогов? Может, и от них.

- Здорово! Здорово!

- Вот так, ё комбат, мой золотенький!...

Я научился врать от «Золотого осла», от телефонной трубки, которая слала мне свои бонусы, от ООО «Поиск», от себя самого.

Ну, и что? Мир от этого не меняется. Он лжив и паскуден, и все же мил.

Мир врет своим яйцеклеткам. Они-то надеются, что с ними навсегда соединится этакий упругий горячий живчик. Ан, нет. Тут золотой щит на стреме. У устья. В форме монеты Византийской империи: «Не выйдет, милейший. Ать-два, бейджики на белоснежных рубахах: не пустим к Анастасии Филипповне, она занята-с. У нее визажистка-массажистка».

- Что это ты задумался, - воскликнула моя Настасья Филипповна - натуральная, а не яйцеклетка, - дуй на кухню. Будешь мне помогать…

- Нет, - твердо и тоном записного ёры отреагировал я. - Надоело все. Давай засунем эту твою снедь, эту дичь, купленную на деньги заимодавки Жанки Крайновой, и сами двинем в ресторан «Гурьевский»

- Кашу лопать!...Овсянку. И-го-го! - Повеселела.

- Да ну, «Чинзано» давиться. Предадимся страстям. Ох, и страсти- мордасти у нашей любимой  Лукиной Насти!

Она сверкнула зрачком. И пошла «крутиться», краситься, шик-блеск наводить.

- Как ты сказал? Змеедавки?

- Заимодавки.

В ресторане «Гурьевском» пахло ладаном. Попы добрались и сюда, Видно, днем что-то освящали.

На приступке-подиуме группа пожилых балалаечников (прямые волосы, масляный пробор) наяривала что-то древнерусское, но  с синкопами из ансамбля «Doors». Их руководитель, точная копия харизматического старца Григория Распутина, был в роли дирижера. И он постоянно оглядывался на зал, как бы  ловя подтверждения: правильная ли музыка звучит.

У официанта же было лицо культового писателя  японца Харуки Мураками. Или нашего Виктора Цоя.

«Цой-Мураками» принял заказ. «Чинзано?- ага». - «Жульен от жуликов». – улыбочка. Понимает шутку. – «И что-нибудь накрошить! Этот салат… Ммм… Из ммм…мидий!» -  Принес тут же. Как в Японии.

Моя Настенька  была здесь лучше всех. И хоть рядом с тушами и скелетами, в кошельках которых теснилось золото и серебро, демонстрировали себя красавицы из журналов, моя «настурция» была  лучше. От нее и пахло  раритетными ландышами. Не формулой ландышей, а живыми цветами. Она ела и пила, но при этом могла опять с цирковой прытью радоваться:

- Вот стану я знаменитой, оттого, что ты знаменит, - короткий взгляд в мою сторону, -ох, что  мы тогда будем делать?!

Она потянулась, словно вот-вот станет знаменитой, и на плечах у нее – золото-парча.

- Что  мы будем делать?...

- На Канары?... Куда еще…

Второразрядные Канары показались и мне тогда, - я вошел в ее мечты, - чем-то вроде хутора Чебур - Голя,  тухлой водицей  и ражей жабой.

- Зачем на Канары?! На Луну, на Марс! На Галапагосские острова, к бакланам.

- Дурень, - сказала она. - Осел!

- Но золотой…

- Золотой мой, - вздохнула она, - а знаешь, я и не знаю, чего хотеть. Вот в детстве я хотела лакированный пояс, как у Маришки Савиновой. Блестящий, черный. Он мне снился раза два. Хотела год, хотела два, потом переросла и так сама себе подумала: «Зачем? Глупо».

А потом замуж хотела, скажи глупо, да!.. Хотела замуж в  седьмом классе, в одиннадцатом, и потом еще хотелось. Но вот вышла и…

- И что?...

- А ничего. Хорошо, но как-то… Давай перейдем на другую тему, ты ешь, ешь свой жульенчик…Вот! Ты уже и стал модным писателем.

- Но это ведь не модный певец, глупенькая!

- Все равно здорово!... Я ведь знаю, что писатель писателю – рознь. Иные есть, от земли. Я – учительница литературы, знаю. Так эти все за народ, за народ пекутся. Над любой копейкой дрожат, а сами за народ. Скупердяи, и то, что они пишут так же скучно, как их серые пиджаки и рубахи-косоворотки. - На нас оглянулся Распутин. - Хуже этого.

- В чем-то ты права. Но не в глубинке…

- В глубинке угнездились, мой милый,  вот такие, которые делают жизнь. Они  в этом  теперешнем мире, как рыба в воде. И продукцию свою штампуют на потребу. А как же! Нужна  зубная паста, пожалуйста! Нужен роман покруче, хоть сто порций. Ваши денежки, и любая блажь.

- Настька, ты ведь так не думаешь?

Жена хитро улыбнулась:

- Порой так думаю, так. Я ведь вся насквозь советская, вот сейчас закажу песенку, так все попадают. С кресел своих бухнутся. У-у-у – хочешь, закажу? Давай деньги.

- Закажи!

- Дак вот. Мне горько, я ведь все советское люблю: справедливость, коллективизм, песни у костра «Как здорово, что  все мы здесь сегодня собрались». Эх, вот романтика, так романтика. Батя мой рассказывал, как он со свиданья возвращался. Один по всему городу Волгограду. Никакая собака не тронула. Все собаки улыбчивые. Вот – социализм! Плачь Сен-Симон в компании с Кампанеллой. Но, но порой, горько мне, осознаешь. Все, конец, Атлантида под водой. Нет брандспойтов, нет пожарных, да и где она, та Атлантида? Эти ведь буржуи-то -бывшие  комсо – мольцы. На  хамсу теперь молятся. Хамсо-мольцы. На вещественное. Чего только не производят, чтобы барыш сбить!

И ведь знаешь, я к ним пошла, помнишь? К канадцам-разбойникам.

Олег тот Иваныч по молодости работал  заведующим сектором учета  в горкоме комсомола. Перевертыш, как теперь говорят!..

Настя встала, ох какая у меня жена, скромница… И скромница  дрессированным шагом светской львицы поплыла к ансамблю балалаечников. Оказывается, у них был и певец, тот самый официант с лицом то ли Виктора Цоя, то ли Харуки Мураками.

Она – артистка круче  меня. Пальчик крючком - поманила дирижера. Тот вскинул свои набриолиненные волосы. Потом что-то стал говорить Насте. Вроде отказывался. Пожимал плечами. Потом в их разговор вклинился Цой. Настя еще вынула из своей сумочки и той же голливудской походкой вернулась к столику. И оркестр балалаечников с теми же синкопами из битловской или дортсовской музыки  загремел. Откуда барабаны и трубы? - Сакс. Лабухи грянули:

«И вновь продолжается бой,

И сердцу тревожно в груди.

И Ленин такой молодой,

И юный Октябрь впереди».

Я увидел, как теперь говорят, в режиме реального времени, как поднялись плечи скелетов, как подтянулись бурдюки толстосумов, как построжали их лица. Это длилось меньше минуты. Куплет повторялся. Но лица скелетов и боровов делались скептичными, в них  пробивалась ирония и какой-то подхваченный кураж, будто они смотрели  юмористическую передачу с участием  всех смехачей РФ. Зато  физии их подруг были брезгливыми, словно им за шиворот  всем враз накидали мерзких лягушек:

- И Ленин такой молодой! – неистовствовал  Харуки Мураками. - Настя  похлопывала ему. - И юный Октябрь впереди!

На наш столик оглядывались. Забава  понравилась и  худым, и толстым. Они поднимали свои фужеры, и что-то даже говорили. Радовались шутке.

- Пойдем отсюда! – сказала Настя. - Это ведь я тебя вспомнила.  Ты ворвался к нам с книжкой и крикнул: болтуны вы все, проходимцы и бандюки.

- Это было?

- Это было семь лет назад. - Число русское, роковое.

Мы поднялись. Зал  еще не успел остыть от песни. Харуки, японский менеджер, принял все мои денежные бумажки с лицом триумфатора. Он мне понравился. А ведь, вероятнее всего,  китаец или калмык, канающий под японца. Все так. С масками в постель ложатся.

Но вот: так, да не так. Настя не такая.

И в сквере, после того, как я постоял на часах, а Настя присела  за темным обвисшим каштаном, я хотел ей сказать… Я хотел ей открыть всю тайну. Рассказать о деньгах, найденных в томе Апулея, о бонусе телефонной сотовой компании, и, наконец,  ООО «Поиск», и о… о милорадовом наследстве. Я уже заикнулся, увертюрой ввернув  фразу «А знаешь, откуда эти деньги?»…. Но в сумраке, за другим каштаном, вздыбленном, я отчетливо увидел украинский вихор и, черное, как деготь, лакированное копыто. Они меня предупреждали: «Забудь пока! Замри.  И никому не рассказывай. Даже жене. Всякое может быть, и ограбят, и в  службу безопасности заявят, и телефонный разговор подслушают. Мир теперь весь  на прослушке. Сплошное «шай-гу». Никому не болтай. Болтун – находка для шпионов…. А так, если не сболтнешь, вечно будешь нежиться в миндальном шоколаде. А, Сан Саныч, не сболтнешь? А не то... Хохол  свирепо гаркнул: «А не принести ли, сынко,  розог?»

Было ли все это? Но вот деньги….

- Так что ты хотел сказать?...

- А? Да…Я хотел сказать, что это только «Эксно» такая  щедрая фирма. Остальные готовы содрать с автора семь шагреневых шкур, а заплатить двугривенный.

- Система такая, рабовладельческая, что ты хотел?

- Хотел, чтобы в этой рабовладельческой системе ты была моей наложницей!

- А ты рабом. Этаким Спартачищем!

ГЛАВА СЕДЬМАЯ,

В которой говорится о том, что деньги являются пылью и мороком.

«Все  что вчера говорила  Анастасия в ресторане - сущая правда, - думал я,  - и относится эта правда, прежде всего, ко мне. Это я за несколько дней буквально переродился из-за пустяка. Из-за того, что кто-то на небе или на земле  выполнял лабораторное задание. Это он, невидимый,  подкинул золотую монетку из Византии. Невидимый  принарядился в маску голубя, натерся мазями, как  та хозяйка из апулеевского «Золотого осла» Фррр! И полетела  ставить эксперимент над Лукиным А. А.  В клюве – золотая денежка». Тут меня осенило. Тут стал брать верх дедуктивный метод. Тут, наткнувшись на слово «жена», я вдруг яснее ясного представил ее, с порога, раскрасневшуюся, с  пакетами, набитыми продовольствием. Такое у нее в глазах было птичье летучее выражение, словно она не по земле…, а… действительно… порхала, как… Голубица! Ах ты, Боже мой! И ведь именно в ее отсутствие я обнаружил золотую монетку на балконе. Да и вообще все эти подарочки-бонусы происходили не на ее глазах. Но вот зачем это ей надо? Неужели Олег Иванович, тот самый наставник торгашей, был маг? И она кое-чему научилась от него. Она, моя  Гекуба, ночная колдунья. Как, кстати, его-то фамилия? Вполне русская. Фамилия Олега  Ивановича, этого черта-диавола с  остриженной бородой была Усов. Не Бородкин, не Бородинов, а Усов… Но при чем здесь  сивая лошадь? И второе, зачем надо было испытывать меня златом-серебром, этими долларами? Зачем? Я никак ведь особенно не прореагировал. Не пошел  кутить с леденцовыми красотками, не махнул один на те же Галапагосы. Продолжал жить обыкновенно. Ах, продолжал? Значит, опять  меня начинают испытывать, как лабораторную крысу. Что же, попробуем сопротивляться этим деньгам. Этому злостному напору ауру металлика.

Что если  деньги, которые я вчера оставил  на мелкие расходы, взять и сжечь. Сейчас сжечь, на газовой плите, обыкновенно, поджарить как поросенка. Нет, как  бройлерного цыпленка. Я распотрошил свой кошелек, вывалив содержимое на разделочную  доску. «А, миленькие, сейчас вы у меня запляшете, затрещите, сейчас вы взвоете!» Как дохлого пасюка,  двумя пальцами я уцепил бумажку в тысячу рублей. И поднес к зажженной газовой горелке. Деньга зашипела, выворачиваясь. Пламя дрогнуло. Но схватило купюру. И тут же  бумага вспыхнула, словно была   из прессованного пороха. В душе моей или где-то в животе, вверху живота, у ложечки  щипнуло: «Зачем, глупец!... Это же ты радость свою жжешь, Можно на эти башли домик слепить. Не дворец, а  обыкновенный сказочный домик с пальмами… С  маленьким фонтаном!»

«Цыц!» -  шумнул я цыпленку, подкравшемуся неизвестно откуда, из моей темной стороны души. -«Цыц!» И  топнул ногой. «Нет, - внушал я тому цыплаку, - ты не понимаешь. Конечно, жечь деньги – это худо,  глупец сможет. Надо их раздать! Надо их раздать нищим, сирым, бедным детям, зачуханным женщинам, которых мужья не любят. Пусть хоть нарядятся. Пусть дети хоть на миг поблаженствуют, а убитые нуждой женщины, нехай  на  некоторое время вернутся в свои юные года!»

«Правильно», - пискнул цыпленок в душе. И каким-то въедливым, слащавым  тоном кэгэбиста: «Награди, дай каждой твари по паре, получишь по харе». - «Отчего это?» – опять я погрозил этому куриному Навуходоносору. Я опять засунул дензнаки в широкий свой кошель и спустился на улицу. «Значит так!  Я должен это делать незаметно. Как учит священное писание».

Я шел на рынок, зная о том, что там постоянно сидит  знакомый бомж. Он всегда цеплялся мне за ногу, когда я сходил со ступенек хлебного магазина. И сейчас он был там. Трезв, как стеклышко. И небрит. Он традиционно небрит и трезв. Бомж морщился, глядя на меня. Сейчас протянет руку. Ага, так сразу я тебе и вручил. В папке с приветственным адресом.

 Я зашел в магазин, глядя в сторону, не на бомжа. Хлеб, естественно, покупать не стал. А выждал, когда тот заговорит с продавцом железно-скобяных изделий, примостившимся рядом, в двух шагах. И я тогда  неслышно открыл магазинную дверь! Ура! Ловкость рук и никакого мошенства. Сотенная  бумажка лайнером приземлилась в его  шапке-малахае. Я слетел с крыльца. И обрадовался. Мне не было жаль денег,  как ту  тысячу, спаленную на  газе. Я понял: когда даешь людям – получаешь радость! Теперь-то надо найти какого-нибудь ребенка. С  ним нечего церемониться. Просто спросить, какую игрушку он хочет. Болтавшегося в рыночной толпе мальчугана я остановил, взмахнув ладошкой.

- Хочешь, я тебе что-нибудь куплю?

Дурень я, конечно, небывалый. Малец тут же отскочил от меня, как ужаленный. Но отошел не совсем. Все же его подтачивал соблазн и любопытство.

- Вы кто, дяденька?!

- Я – Санта-Клаус! Дед Мороз, по-русски!

- Их не бывает. Это взрослые придумали.

Мальчишка в темных измятых брюках и  грязноватой, вылинявшей майке взирал на меня серьезно. Как взрослый.

- Бывает, но редко! – отпасовал я. - Не хочешь - как хочешь. Тогда я пошел.

Наш разговор происходил в серой ленте толпы, большей частью состоящей из сумок. В призрачной, почти нереальной толпе. Я  сам попятился, как бы показывая свой уход. Мальчишка - ко мне:

- Ладно, притворюсь, что Санта-Клаусы  бывают. Так вы чего-то мне купить хотите? Может быть,  в память о ком-то.

- Нет, просто так. Хочешь, шахматы или  теннис, весь  теннисный набор?!

- Нет, не хочу. У нас  в школе теннисный кружок есть. Так я ходил-ходил, потом надоело. Скучно. Дядь, а у вас правда деньги есть дармовые. И вы ими сорите?

Я показал свой тугой кошелек.

Малец кивнул. Солидно. И уставился на меня.

- Только вы  никому не говорите. Я, если бы у меня деньги были, знаете, что бы  сделал?

- Что?

- Я бы школу свою взорвал. Набил бы все классы взрывчаткой. И включил бы часовой механизм.

- Зачем?

- Чтобы не мусолить стихи наизусть, да вот  никак  задачка №361 не дается, зараза, вот я бы ее и бабахнул!

-Кого? Задачу?

- Не-а, -школу!

- Но ведь там люди, учителя, товарищи твои!

- Ночью. А  мои товарищи мне бы только спасибо сказали!

- Нет, дружок, хоть ты и открытый парень, а денег на взрывчатку я тебе не дам. Что еще хочешь?

- Ничего больше. Вот у моей Жульки нога болит, хромает. Хочу, чтобы она вылечилась. Я  с ней в поход пойду. Так это я так, не за деньги, отведу  Жульку к врачу скотскому. Ну, купите мне, если не жалко «Дирол» без сахара. По телевизору показывают, от  него летаешь.

Все это он выдавил одним разом, как  пасту из тюбика.

Я купил мальчику, его звали, как и меня, Саша, «Дирол». И малец упорхнул. Я не знал, радоваться тому или нет.

«Нужда, - с педагогическим укором  сказал я сам себе, - ютится там, где платят за коммунальные расходы. В едином  расчетном центре (ЕРЦ). Вот туда бабушки-дедушки несут все, последнее, лишь бы из квартиры не вымели. На копеечки дышат, считают их все до малюсенькой».

Я  толкнул  тяжелую металлическую дверь ЕРЦ. Вот и деверь-то подстроили. Танковая броня. Будто вход в могильный склеп.

Такое впечатление, что за квартиру, коммунальные, платят лишь старые люди. А молодые – вечные должники. Цепочка из бабушек тянулась у высокой, дощатой, крашеной лаком ограды. За заборчиком висели  компьютерные девушки с пустыми, но яркими глазами. Елочные фонарики. И тут  очередь. У нас и в  аду будет душиловка.

В  организованной толпе была женщина лет сорока. Глаз на ней и остановился. Одета она была в  серое, с проплешинами, платье. Старая, полопавшаяся, из дерматина сумочка у нее была полураскрыта. Пробравшись к ней вплотную, я, уже натасканный на  хлебобулочном бомже, спортивным  движением лукнул в сумку две тысячных купюры. Удалось. Я отошел в сторону, наблюдая за женщиной и косясь в окошко склепа. Что ж, я увидел, как она полезла за деньгами в свою сумку. Её словно током шибануло.  Очередь  ничего не усекла. Ни искаженного лица, ни этого тупого недоумения. Женщина окаменела. Лицо ее приобрело неприятное  выражение.  Глаза пошарили по полу. Потом эти же, да не эти глаза ощупали соседей по очереди. И, наконец, испуганно наткнулись на меня. Я тут же, зевнув, сунул руку во внутренний карман пиджака. Вытащил ворох бумажек и стал их перебирать. Операторша-фонарик, надо же, рявкнула  на «мою» женщину. Та засуетилась, выдергивая из  своего дерматина  расчетную книжку.

И расплатилась  одной моей купюрой!

Я заметил на лбу у плательщицы крупинки пота.

Взяла, клюнула. И это хорошо. Я опять ощутил короткую радость. Знать, на верном пути стою. И эти экспериментаторы побесятся у меня.

Я зачем-то поднял голову к небу и сказал: «У-у-у!»

Постоял немного на крыльце  жилищно-коммунального склепа. И тут услышал песню. «Я играю на гармошке, у прохожих на виду!» - Голос скрипучий. Моя бабушка всегда говорила на такой голос «несмазанный». Из-за угла появился тот самый облагодетельствованный мною  рыночный  бомж. Он был страшно весел, небрит и абсолютно пьян.

- Это ты?! - Окликнул он твердым голосом,  остановился у крыльца, приложил ладонь к «пустой голове». - А я сегодня богач!... Айда, братан, кирнем? Че ты щуришься, бабла до е…матери, айда. Не хошь… А, пошел ты на …,  пи…

Скульптура бомжа опять отдавала честь.

Чтобы  он, родимец, отстал от меня, я  вбежал обратно в контору коммунальных платежей. Очередь здесь была всё та же. А женщина, который я  сунул две тысячи в сумку, жалась в углу, возле решетчатого окна и по щекам у нее текло. Я подошел. Видимо, когда-то она была красива. Но время все, почти все выпалило из нее, весь воздух очарования. Кротость, смиренность и печаль – это осталось. И глаза полные слез. Она плакала беззвучно. И тут же поспешила шагнуть в сторону двери. Но я преградил ей дорогу: «Это я! …»

- Что это вы?

- Это я дал вам деньги.

- Зачем? - Она отвернулась к окну. Нисколько не удивилась моему признанию.

- Просто.

- Просто так никогда ничего не делается. - Она вытерла слезы. - Я не могу их вам вернуть! Вот, осталась тысяча. И еще… Немного. Я пришла  сюда для того, чтобы узнать, сколько в этот месяц возьмут.

- Успокойтесь, пожалуйста. Никаких денег  возвращать мне не надо. За этим лишь…

- Нет, возьмите!...  Возьмите, говорю вам…Вы чужой человек. Вы что-то от меня хотите. Я не нищая.

- Да ничего я не хочу. Деньги достались мне даром. Я их выиграл в лотерею, вот теперь раздаю немножко.

Она улыбнулась  недоверчиво, сквозь слезы. Призрак красоты. Он вернулся на миг. Бог мой, всего лет на пять старше меня, а уже древняя. Впрочем, улыбка у нее милая.

- Как вас звать?

- Елена Михайловна. Возьмите деньги, а те я вам отдам потом, вот я уборщицей нанялась  к судебным приставам. Отдам.

- Не надо мне. А тысячу возьмите.

Я оттолкнул  ее руку.

Она опять заплакала. И плач этот был тихий и будто бы свой. Так плачут родные. Задушевно. Сквозь плач я узнал от Елены Михайловны, что деньги держать дома ей совсем нельзя. Приходит пьяный сынок и начинает ее костить. И требовать зарплату. «А я нигде не работаю, сократили. Какая тут зарплата! Он грозится пришить. И убьет ведь. Фильмов таких нагляделись».

- А сын ваш не с вами живет?

- Да нет, прибился к какой-то. Она у него  денежки и сосет. Он такой  рос ласковый, а потом, как с этой, шаболкой , познакомился, так и сбесился совсем. Упивается. Да все время денег просит, да прирезать вот грозится… Да, это он так – не прирежет.  Если я у вас эту тысячу возьму, то точно не жить мне на белом свете.

Деньги назад у нее я взял. Те, которые остались. Елена Михайловна

пыталась  выспросить у меня адрес: куда долг возвращать, но я выскочил на улицу.

Мужика, крокодила Гены, памятника,  «здесь не стояло». В душе моей  было как-то паскудно. Оказалось, что  дарить деньги тоже задача дьявольски трудная. Подаришь на свою голову. Один – школу разнесет, другую – охотничьим ножом заколют. Третий вот нахрюкался и обдал своей мочой цементные  ступени крыльца.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ,

в которой корзина с земляникой предшествует ночи самозабвенной любви.

В моем  почтовом  ящике оказался конверт европейского типа с целлулоидными оконышками. Раскрыв  его, я обнаружил письмо, набранное четким петитом:

«Уважаемый господин А.А. Лукин!

В ответ на Ваши материалы, присланные в издательство «ЭКСНО», мы сообщаем следующее.

Наброски Вашего романа «Осел, или грехопадение», а так же его краткое изложение (дайджест, резюме) были представлены на заседание экспертного совета, состоявшегося 29 апреля сего года. Вынуждены огорчить Вас. Название вашего текста не подходит тенденции  издательства. Вы, вероятно, знакомы с продукцией «Эксно» и обратили внимание на четкость и конкретику книг, изданных на нашей базе.

Кроме того, хотелось  бы убрать некоторые фантастические детали Вашего произведения, в частности этнические стороны «Осла». Мы живем в  эпоху толерантности. Нации должны быть терпимы друг к другу. Наше издательство, находясь на гуманных позициях, не может согласиться с трактовкой образа главного героя романа, как индивидуума, способного проявлять националистические взгляды.

Тем не менее, экспертный совет нашего издательства в составе  7 (семи) авторитетных его членов положительно оценил Вашу работу, отметив высокое качество стиля, психологическую доминанту образов, живой язык и, главное, динамичность  сюжета. Посему рекомендуем Вам, господин А.А. Лукин, несколько переработать Ваш текст в направлении, которое мы указали.

Если Вы согласитесь с мнением экспертного совета одного из старейших издательств новой России, то мы, абсолютно доверяя Вам (а это в традициях нашего предприятия), тут же, после телеграфного Вашего согласия уплатим Вам  аванс в сумме 15000 у. е. Конечно, нам необходимо срочно составить договор на совершенно исключительное право владеть текстом вышеназванного произведения.

С уважением – по поручению экспертного совета старший редактор издательства «ЭКСНО» М. А. ОСТРОУМОВА».

Прочитав это, я сказал «Господи!»

«Господи, - подумал я, -  никогда ни  в какое издательство свои наброски я не отсылал. Был разговор с Настей об этом издательстве. Но он невзаправдашный. И полученный на днях «гонорар» вовсе не гонорар, а  какой-то прибамбас  фирмы ООО «Поиск». Что же это так стремительно сбивает и загоняет меня в сумасшедшую палату №6?»

Но тут я заметил проколы еще большие. Я не  знал еще, как назову своего будущего «ребенка», а тут уже - «Осел или грехопадение». Хотя? Хотя названьице это вертелось в голове. И  я даже хотел его воткнуть. Кто-то читает мысли. Я вспомнил рассказ доктора Смолкина Николая Павловича, который с абсолютно серьезным видам доказывал мне и  моему товарищу Саше Белкину, что  изобрели уже такой аппарат, который читает мысли человека. Да, может, и изобрели, но кому это нужно? А вот и полная чушь. Нигде в своем тексте ни мой герой, не окружающие  его лица не проявляли нетерпимость к людям  другой  национальности. Напротив люди разных национальностей сплелись здесь, помахивая тирсами, в единой вакханалии. Так что, увы, г-жа М. А. Остроумова, здесь вы точно ошибаетесь: мордва и иудеи мне первые друзья.

Тем не менее, я пришел в себя. И, конечно же, надо было  спешно реагировать на  послание  московского издательства. Надо, потому что я  решил следовать линии судьбы. Куда выведет эта дорога? Надо слепо, по Толстому, фатально поддаваться случаю, року. Так вот,  тов. Платон Каратаев, который А. А. Лукин. Между прочим, я узнал из энциклопедии, что фамилия у меня «говорящая» – по латыни пишется, как lux, что значит «светозарный». А вот  Настя  родилась из греческой пены, как богиня. Ее имя означает «Возрожденная», вот так. Отсюда слово  «анестезия». Что ни сопоставь – все подходит. Кругом  одни хирургические вмешательства, жизнь корежит людей вкось и вкривь, терзает их ножницами по металлу, большей частью выкраивая флюгера. А Настя моя смягчает все. Я к ней прислонюсь, или нос о нос потремся, и становится легче жить. Я живу с тех пор, как с ней соединился, со сладкой нежностью под ложечкой. И никак не могу привыкнуть: «Неужели это длинноногое существо с плавным телом и бездонными, как пишут авторы «ЭКСНО», глазами, моя  женушка?... Летучая  Настя, Анастезия».

Вот и она примчалась, припорхнула и сияет в прихожей, любуясь на себя, растрепанную, в зеркало:

- Ну и чучело я огородное? Правда, чучело, Лукин, чего замер, чучело?

- Мяучело?- я проглотил слюну.

- А чтобы не была чучелой, гони монету,  вот я чего приобрела.

И она  вытрясла на приступок зеркала армию  разноцветных цилиндров.

- Крема! – Сказала она, ударяя на последний слог. Оказывается по-русски так надо говорить: «крема», а не «кремы».

- Крема! Возьми, сколько надо.

Я вытащил кошелек, положив его рядом  с банками. И попытался прочитать что-то на розовом боку. Но символы были готическими, под старину.

- Это сделает меня воздушной, - пообещала жена.

- Ты  и так межконтинентальная ракета и радиус твоего действия дальний.

- Некогда мне здесь с тобой турусы на колесах разводить, надо деньги тут же отдать. А то мне поверила совершенно, ну почти незнакомая тетка.

- Ну-ну, только носами потремся, а?

Мы по-эскимосски потерлись носами.

Я отпустил свою жену с легким сердцем, потому  как мне хотелось как можно быстрее сесть за комп. И быстрее ликвидировать те самые несуществующие огрехи, на которые указала старший редактор М. А. Остроумова.

Прошлый раз своего осла я оставил в  стойле у «Чайника», с изумлением разглядывающего  черкнутый наспех телефонный номер 22-23-74.

«Я, к стыду своему, покинул Краснодавр. Уехал в свою станицу, не в Фанагорию. Я наврал и Сысойкину, и Олегу Ивановичу. Я уехал в свой Актиньинск. Там я работал у клопа тараканом, переписывал бумаги, составлял письма, организовывал составление прейскурантов, вносил бумажную путаницу в то самое мутное месиво, в котором легче рыбку ловить. Мой клоп ловил даже  царскую форель, и на ужин ему подавали жаркое из павлинов. Но я  ему не завидовал. Все равно его кокнут из оружия  типа наган где-нибудь на охоте в Красном Лесу, абсолютно случайно. Просто пуля не туда полетит. И все, и не будет клопа. Жирного, насосавшегося крови. Порой мне самому  его хочется  придавить ногтем, но я лишь перебираю, негодуя, незаметно лапками. И составляю эти кровососущие письма и вытягивающие душу прейскуранты с изделиями, закодированными разными древнегреческими буквами: «ипсилон», «кси», «омега» и т. д. Скучное занятие!

И это занятие мешало влюбленности. Когда я просто дурака валял и прожигал вырученные от бабушкиной квартиры деньги, то влюбленность так и перла из меня, будто опара из квашни. Я знакомился со всеми, порой самыми уродливыми телками. И в уродливости этой видел свой смак. Они, эти  дамочки и девицы, наказанные природой, по-другому, более страстно отдавались. Простите меня, дорогой читатель за это грубое слово. Ведь оно, уважаемый, в девятнадцатом веке было вполне удобоваримым. В двадцатом же и в двадцать первом приобрело циничный оттенок.

Вот. А сейчас, на службе, я потерял интерес к амурам. И в женщине, в любой видел лишь анатомическую суть, атлас  с костями, мышцами да проводками нервных волокон. Пустишь по ней ток – дернется, клапан приоткроется. Фолликулы, фаллопиевы трубы. Это ли нам надо? А что надо?

И теперь лишь тот  засунутый в карман рубашки номерок волновал меня. Ее номерок, пахнущий лавандовым мылом или духами. Я верил, что ученица краснодаврских шулеров вовсе не фаллопиева труба, а настоящая женщина, о которых писал  Александр Александрович Блок: «Дыша духами и туманами, она  садится у окна».

Я никак не мог решиться на этот звонок. И тут номер, черкнутый на клочке рыхлой бумаги, типа ученической промокашки, стал стираться. Я понял: это – знак. Надо, в конце концов, браться за телефонную трубку.

Я разговаривал с ней, как с родным человеком, часто употребляя слово «доченька». Хотел одного - встречи. Я не назвал себя не известно по какой причине. Или боялся их «компашки» или, более того, отказа. Точно. Я боялся отказа. Ее звали Аглая, как  героиню  Федора Михайловича Достоевского. Нежно трепетавший в  моей телефонной трубке голос изъявил желание встретиться завтра и продать мне аппарат по нормализации артериального давления.

Место встречи – у кинотеатра «Аврора». Естественно – у фонтана.

Когда она  легкой походкой подходила ко мне, то я без бинокля, своим необычно острым зрением видел, как менялось ее лицо. Вначале оно было сосредоточенным, чуть закушенная губа. Потом лицо распрямилось и стало таким, каким бывает на обложках журналов. Кукла «Барби». Потом ее маска моментально исчезла: недоумение, изумление и радость. Все это в скоростном миксере.

Да она и в самом деле как родная подпорхнула ко мне: «Не побоялся?!»

И сразу на «ты».

- Их нет, не трусь. Они в Армадавре.

- Я и не боюсь.

Свой голос я услышал со стороны. Он был глухим, придавленным.

Я прокашлялся.

- Не боюсь.

- Так будем делать?

- Как и было обещано. Я куплю у тебя прибор, нормализующий давление.

- Зачем вам? Вы молоды, здоровы!

- Это внешне.

Я знал, что давление у меня, как у космонавта. И все же протянул руку для его измерения. Я знал, что продавцы аппаратуры носят маленький такой браслетик-тонометр для того, чтобы изумлять лоха. И тут же выцыганить у него денежки.

Она перехватила запястье пружинистой шиной. На квадратном дисплее замелькали цифры. Наконец, они остановились. Я не верил своим глазам: артериальное давление у меня было  чрезмерно высоким.

Она поощрительно улыбнулась:

- Это от волнения. Бывает.

Я проглотил комок в горле. И  в самом деле, бывает.

- Я когда записывала эти цифры на листочке, не знала, что ты так прореагируешь.

Вот. И она волнуется. То на «ты» меня называет, то на «вы».

Все дальнейшее тоже происходило в быстром миксере. На углу улицы Лиховой  мы уписывали пельмени, она  своим платочком с розовой каймой стирала  с моих губ сметану. И смеялась. В парке, под портретами Героев Социалистического Труда, мы  пили джин-тоник из лимонного цвета банок.

Герои были нацеплены на фаллического вида упруго эрегированные колонны.

У древних  греков самая высокая оценка женской красоты «волоокая». Что они в этом находят. Глаза, как у вола, вьючного животного.

Я спросил у нее, у Аглаи, почему у нее такие грустные глаза. Она ответила: «Просто так. Был один чучмек. Может, из-за него?..» Я уже знал, что Аглая училась ездить верхом, и этот чучмек учил ее танцевать, и однажды, крутанув, так хлопнул об землю, что в глазах потемнело. А потом он запил. И  в безумии запоя бил ее по щекам и по тому самому месту. Ревнивец, зверь!

- Я ревновать не буду, я хороший, - опять сдавило горло.

Она погладила мою ладонь. Тихо, как гладят котенка.

Потом  мы заполняли голубенькие бумажки в прохладном  сумрачном фойе гостиницы «Центральная». Эта гостиница напоминала строения античности. Парфенон, что ли?.. Из серого гранита вышлифованные  ступеньки, старые толстые ковры, ведущие к лифту. Мраморная умывальная комната. Раковины тяжелые, вызывающие мгновенный озноб.

И все же, все же кровати, их было три, мы взяли трехместный номер, оказались  деревянными, потертыми, с облупившимся розовато-коричневым лаком.

Аглая поглядела на меня. И в ее глазах исчезла та самая древняя грусть-тоска, сказавшая мне тогда об исключительности этой ученицы шарлатанов. Тоска исчезла, но  исключительность не пропала. Она тут же послала меня за земляникой: «В счет-расчет за прибор». Так она шутила.

- А я пока посплю. Всю ночь Бальзака читала, «Шагреневую кожу». Ты знаешь, что это за кожа такая?

- Ясно, ослиная.

- Ага, вот и дуй базар. А я храпачка малость придавлю.

Сжав зубы, я побежал по гранитной лестнице вниз. Сжат, сжат, сжат. Как пружина. Быстрая ходьба  всегда приводит мысли в порядок. Шагая к кооперативному рынку, я размышлял. Да, она такая. Без условностей. Другая бы жеманилась, а эта. А эта при мне и разделась, и кинулась ничком в постель. И как ловко ввернула: «Кричали женщины «ура» и в воздух лифчики бросали». И, тем не менее, не пошла́. Не строила из себя Таньку Ларину. «Я посплю, тогда». «Что тогда?» «Ясно что». Вот кто осел,  с которого надо снять шкуру. Осел – я. «Что тогда?»   Все так обычно. Фрикционные движения! Кривошипно-шатунный механизм. Оргия!... Дурное эллинское слово. «Да нет же, нет!» Я закричал в людской толпе. Пискнул. И сонные, находящиеся в анестезии, пешеходы вздрогнули и оглянулись. От  писка. «Она – иная! Она без маски».

Корзинка клубники, коробочка сметаны, пакетик сахара. Это-то глаза мои еще определяли.

Я поднялся на лифте.

И все, все, все с ней было. Так и этак. На всех трех кроватях, поочередно. И даже в умывальной комнате, в этом «паноптикуме печальном». Без озноба. Было, как всегда, как со всеми. И, тем не менее, не как всегда, не как со всеми. Врешь, шельмец! Я  чувствовал ее. И одновременно не различал того, где она, а где я. Наверное, в любой мифологии есть такое существо, состоящее из  четырех  ног и четырех рук, двух языков…   Нет, не гермафродит, нет! Это существо  чисто божественного происхождения. Жаль только, что рядом не было зеркала, чтобы взглянуть на него. Хотя, вру. В умывалке-то было!.. И в зеркале том, в умывальне, виднелись не я и не она. Другие, но с нашими телами и лицами. Прежние остались за амальгамой этого стекла. В той жизни.

Мы опомнились утром. И утром же я узнал о себе многое. И в первую очередь то, что я, пользующийся женщинами с шестнадцати лет, ничего о них не ведал. Ничегошеньки. Их ведь два сорта. Одни из плоти состоят.  Другие сшиты из особой материи. Они откуда-то из космоса,  что ли? Вовсе не из Адамова ребра…

Аглая утром сказала, что скоро вернутся «эти». Да и ей нужно сосредоточиться, чтобы обмозговать событие. «А то я какая-то ветреная».

Я уехал домой.

В этот день я стал естественным  «сапиенсом». И назавтра выпалил своему раздувшемуся, как дирижабль, пунцовому клопу: «Все, Ван Силыч, я ухожу от вас!» Рубанул так, что он почувствовал неладное. И стал меня уговаривать, умолять даже. Он обещал повысить жалованье. Я его успокоил: «Ван Силыч, поберегите себя, соберите в кулак волю». Он застыл и стал раскачиваться на каблуках. Вот-вот плюхнется. Или лопнет. «Ван Силыч, я знаю, что пальцы ваши будут цепляться за скользкий  мраморный бережок, и ногами будете сучить по-собачьи, но все же, захлебнетесь водицей. И потом только второй раз околеете от пули».

Да, он лопнул. Он налился  красным жиром. Он исчез.

И я, убегая по улицам станицы в свою конуру, радовался. Музыка. Милий Балакирев. Радовался, что стал смелым человеком, оракулом, пророком. А все это благодаря розовым от помады зубкам Аглаи, закусившим простыню, и дергавшим край этой простыни магнетическим, обжигающим все нутро движением».

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ,

В которой сочинитель романа Александр  Лукин «Осел или…» устраивает слежку за умной женой.

- Пишешь?

- Пишу!

- Знаешь, меня возбуждает все то, что ты сочинил. Я читала, извини. -

Её щека – к моей щеке. Дальше события должны были бы развиваться в  манере Афанасия Фета: «Шепот. Робкое дыханье. Трели соловья». Но их не последовало. Я ощутил тяжесть, веки мои оказались свинцовыми. А ноги еле подвели к дивану: «Неужели я так объелся собственной писаниной, что докатился до состояния, которое можно обозначить словом «сомнамбула».

Так и есть. Я перешел границу реального мира и нереального. В другом мире я испуганно понял, что  цилиндрики, которые принесла Настюшка – это  ведьмовские мази и притирки. Да еще и за  мои денежки! И что жена сейчас от меня улетит. Натрется ими и, как галка  у Апулея или Маргарита у Булгакова, сиганет в разверстое окно. -«Ночной эфир струит зефир». - Туда, на помеле, далеко. К звездам.

Двоякое мое состояние во сне дало возможность скрестить явь и небыль, мрию, миф. Я тут же поверил, что жена моя – раскрасавица колдунья. И поверил в это легко, радостно. И пусть! Но тут же напугался  сего. Ведь один из евангелистов, учеников Христа был моим тезкой. Лука. И, значит, печать имени должна была сказаться на моем православном естестве. И она, конечно, сказалась. У меня была набожной бабушка Поля, которую я  любил нежно, больше мамы. И я ребенком, просыпаясь, видел  бабушкин коленкоровый профиль. Она крестилась на темную иконку. Внизу, «на угольнике» тихо мерцала лампадка. Мне было хорошо, тепло, сыто. Порой так хочется этого времени.

И вот теперь, во сне, я должен выбрать – в какую сторону мне двигаться. В бабушкину или в Настину. Бабушка уже ушла. Она там. А Настя здесь. И все это, все это колдовство – надуманная чушь, околесица. «Брысь!» - Так я сказал в  полузабытьи.

- Кому это ты говоришь «брысь»?

Прохладная  Настина ладонь на моем лбу:

- Перегрелся у компьютера? Может, тебе немножко подсократить тот пыл? А то – не то.

- Настурция, что ты  баешь!  Я только разъярился. Сама знаешь, аппетит приходит во время еды. Чем это от тебя пахнет. Сеном? Лугом? Душистым сандалом?

- Сандалией. Да это кремами этими.

- Мне приснилось, что ты – ведьма, кремами натерлась и умотала в другую галактику.

- Ну  да, я ведьма. Только я - правильная ведьма. Я успела настругать для тебя окрошки, чтобы ты освежился и не хмурил свой нос. Кстати, звонили мои… Они приобрели Сашку компьютер и три игровых диска.

- Ну вот. Прощай, учеба! Развратники они, твои предки! Небось, какого-нибудь отвратительного монстра в очках а-ля Гарри Поттер?

- Ну-ну, не умничай. Милый мальчик!

- Из твоего ведьмовского отряда!

Настя почему-то обиделась, и уже окрошку мне подавала со  вздрагивающей губой. Она беззвучно плакала. Единство и круговорот эмоций в природе. То грусть, то радость. Всё закольцовано.

Мне тоже сделалось тревожно. И я подумал, не нанять ли Вовку Власова с кинокамерой, пусть  последит денька два за жинкой моей. Денег на это дело не жалко. Куда их? Не вечно же бомжам подавать. Некому их подавать-то, эти денежки. А тут Вовка честно отработает. У него трое детишек. Вполне приличное  вознаграждение. Вот такая благотворительность нравственна. И не стыдна.

И, в конце концов, я сам себя успокою. Разгадаю это кроссворд. Откуда все же сыпется богатство? Кому это надо приносить в клювике золотые монетки?

- Хочешь,  покажу письмо из издательства «Эксно», - ледяным тоном, - от окрошки что ли? - сказал я жене. - Я нашел его!

Настя кивнула. Я наблюдал, как она читает. Я не видел такого изумления, когда я рассказывал Насте о денежном переводе из того же издательства. Изумление рвало на части все милое Настино лицо.

Ну почему в мифические, «навранные» мной деньги она поверила. А  вот листку с  редакционным логотипом и «живой» подписью  А. М. Остроумовой не верит.

- Верю! – Сказала она. – А ты веришь?

Я пожал плечами: «Не- а!»

- Ну, вот видишь! Но все же надо отбить телеграмму, что все исправишь, в том числе и придумаешь новое имя романа. У тебя правда называется «Осел, или грехопадение»?            И кто же в романе «грехопадает»?

- Сам я, гмм… вернее, мой герой. Мой лирический мифический герой!

- А как же с  толерантностью?

Я вдруг подумал, что «толерантность» я внес недавно. Вернее, национализм, а не толерантность. Я внес его, этот треклятый «национализм», уже после письма. Словом «чучмек». Я похолодел. Это было хуже всего. Мной командовали. Рок. Фатум. Кто же? Бог? Но что я для него, мелкая сошка, муравейчик, даже меньше.

- Ты что, замерз?

- Да что-то от форточки потянуло, прикрой малость.

- Какой же ты у меня, оказывается! Талантище! Скоро в Британскую энциклопедию попадешь.

- Не хочу в энциклопедию, хочу опять в люлю.

- Нет уж, сейчас, хоть и вечер, но двигайся-ка, Сашулечка, в сторону местного телеграфа. По дороге обдумаешь текст телеграммы. Да не артачься, сообщи, что со всеми замечаниями согласен. А там, после,  можешь и своего опять добавить. Главное, с ними надо согласиться. Иной раз полезно прикинуться ослом, дурачком этаким, и понаблюдать, что из этого выйдет. К ослу тому ведь нет никакого внимания, а он тем временем анализирует. Да потом как ж-ж-жахнет! Ход конем!

Моя Настасья Филипповна еще и умна.

- Да ведь ты никогда выгоды не искала.

- Я не искала, ты ищи. Это не выгода, а умение настоять на своем. Вот, к примеру, твой роман надо назвать не «Осел, или грехопадение», а проще, по-современному, допустим…. Тэ-эк-тэк…

Допустим, «Бонус». Ясно и мило. Модно. Никто не придерется. А бонус, то есть внезапный подарок, может быть, и в шагреневой коже, в личине осла.

- Ты гениальна!

- Это ты, вместе с Игорем Северянином, гений. Ты не замечал, Санечка, какими  рисуют чертей в сказках и вообще  в популярной церковной литературе?!

- Как-то не приходилось.

- А ты полистай «Балду» Пушкина. Так вот, у черта хвост и уши - как у осла. Просто с осла скопированы. Ты где-нибудь это мое наблюдение в свой роман вставь. Гонорар пополам.

Телеграмму в издательство «Эксно» я дал быстро. По пути зашел к Вовке Власову, объяснил ему суть задания.

Он усиленно тер подбородок и теребил свой нос. «Ничего не пойму, зачем это тебе надо, Санек, айда лучше завтра за жерехом в Пригибский, знаешь, какой жерех? С полено! Пивка хочшь?»

- Тьфу! – Топал ногой я. -  Вот тебе жерех, вот тебе. - И  веером тряс у его покрасневшего носа денежными купюрами.

- Неловко как-то, неудобняк. Я ведь твою Настю знаю. Золотая она. А тут-  снимать на камеру, подозрения какие-то.

- Да, дурень ты этакий, не  она тут виновата. Это у меня  фишка такая завелась и гложет, рвет душу. А вдруг она с кем-то спуталась? С сектой какой. Сейчас этих сект пруд пруди! С  Ау-синь-рекой.

Вовка засопел:

- Да  ты, Сань, сам у нее спроси.

- Счас. Так она тебе и ответит. Они, если притянут в секту, то контракт составляют,  не хуже того, что в военной разведке. В случае разглашения того… Секир башка!

- Да ну!

- Лапти гну. Соглашайся!

Власов осторожно прикоснулся к денежному вееру. Словно деньги эти были накалены. Осторожно выдернул одну тысячу.

- Пивка жахнешь?!

- Бери все. И ведь за чепуху. Три дня, как незаметная тень попорхаешь за ней. И ко мне. С диагнозом. Заодно детство вспомнишь. Игра ведь – не больше. Да если даже Настена тебя засечет, скажешь - игра. Камеру купил, вот, тренируюсь на знакомых, чтоб чужаки в лоб не засветили.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ,

В которой ничего не происходит  по причине расшатавшихся нервов главного героя.

- Алло! Это Джульетта?

Смех.  В трубке!

- Пожалуй, что и Джульетта. А это кто, Ромео звонит?

- Юля, это вы?

- Я, я! Кто же еще, мой зайчик!

«Что это она так запанибрата, вроде  один только раз и виделись».

- Это ООО «Поиск»?

Смех в трубке стал переливчатым:

- Угадал, заяц, мы ищем таланты.

- Зачем вы надо мной смеётесь? Я  ведь должен вам фотографию принести. С уголком.

Там затихли:

- И справку от венеролога. Хи-хис. Вы куда звоните?...

- На Колхозную двести двадцать два, квартира четыре.

- Наверное, вы ошиблись. У нас Лесхозная, двести двадцать два. Приходите, убедитесь!

- Вы меня разыгрываете?!

- Да нет же. У нас заведение для взрослых «Кошкин дом» называется. Приходите, дергаете за веревочку: «Тили-тили-тили-бом, открывайте, кошки, дом». И вас встречают киски, такие  мягонькие, что тебе, заяц, и не снились. « Приходите к нам лечиться, мы вас медом угостим».Так ты, заяц, адрес, значит, знаешь. Лови тогда такси!

Там – смех хором. Какое-то хлюпанье и чмоканье в трубку.

Я явно ошибся номером.

Набираю по новой. Наверное, взял молодой, в лакированных корах. Апполон. Вежливый баритон.

- Вас слуш-шаю…. Здравствуйте!

- Это ООО «Поиск»?

- Ошиблись, уважаемый, это ООО «Кошкин дом»

Тьфу.

Я достал с полки  телефонный справочник. И в самом деле, под этим номером в справочнике значился магазин детской игрушки «Кошкин дом».

Тогда где же улица Колхозная? Проверить можно по тому же справочнику, изданному давно, в то время, когда еще существовали корректоры. Внимательно полистав несколько страниц, я понял, что в нашем городе улицы Колхозной нет совсем. Есть Советская, есть Лесхозная. А Колхозной нет. Но ведь я сам видел голубенькую табличку на углу этого дома, своими глазами. Белая эмаль на голубом «Колхозная».

Я подумал: «Сумасшедшие не знают, что они сумасшедшие, а если я знаю, что я сумасшедший, значит, я не сумасшедший…» Фу, запутался. «Кому же нести фотографии? - Сказал я зеркалу в прихожей... Резко и недовольно.  Двойник посоветовал: «Порви их в мелкие клочья. И спусти  в унитаз!»

Я так и сделал. Вышел. Спросил у  почти честного зерцала: «А с деньгами что делать?»

- Пользуйся, - ответило стекло моим оробевшим голосом.

- Они ведь дармовые?!

- Все  деньги дармовые. А ты что, не знал? Мы нагими пришли в этот мир, нагими и уйдем. Деньги – бумажки!  Это блестяще продемонстрировал  Михаил Афанасьевич в своем бесовском романе. - Но я не Булгаков.

- Преотлично. Тогда – живо к «Новому Завету», читай «Евангелие от Луки». Он, кажется, был доктор, Лука этот,  живо вылечит.

И тут в сознание всплыло совсем бесовское «Лука Мудищев, дворянин-с».

Чтобы окончательно не взбеситься, я шарахнулся вниз по лестнице, на улицу. В толпу, в гущу. Здесь, при ходьбе, как герой «Осла, или грехопадение» (вторая версия -  «Бонус») я приводил в порядок свои спутанные мысли. Боже мой, надо бы вспомнить «Молитву оптинских старцев». Но нет. Она  совершенно вывалилась из головы. «Отче наш, иже еси на небеси…»

На улице пахло абрикосовой косточкой. То ли иприт, то ли люизит так пахнет. Я подумал: «А ну как экспериментаторы  тоже свихнулись. И вместо того, чтобы  поглядеть, как я дергаюсь на их анатомическом столе, они решили плюнуть на все и открыть шлюз с люизитом. Но нет. «Отче наш…Хлеб наш насущный, даждь нам днесь.. И прости долги наши…» Встречные и поперечные прохожие улыбались, курили на ходу, разговаривали по сотовому, вон один даже котика на латунной цепочке ведет: «По улицам  кота водили, как будто на показ, как будто бы  коты диковинка у нас». Вот панацея! Ходьба успокаивает, если к ней еще подмешать стихи. Молитву. Прохожие, если и хотели иприту с  люизитом, то только на соседа своего или на брата. Они нос воротят от всякого Евангелия. И от Петра, и от Луки, и от Иоанна. «Потрясает до дрожи, как Евангелие от Матфея». Так сказал поэт. Потрясешь их, разве только за шкирку. А впрочем, милые, вполне звероподобные люди. Без комплексов. Их не мучают ауром металликом. Их печень и их гениталии не жжет драгоценный металл. Они даже его, глупцы этакие, жаждут. Не дождя, не хлеба, а  злата. Ослы в человечьей шкуре! Милые, родные.

Я зашел в кафе-мороженое. И заказал себе  «большую розочку». Пломбир. Будь что будет. Стихи продолжались. Дальше в  моей забитой книжными текстами голове следовал Франсуа Вийон: «Кого должны повесить, тому не утонуть». Мороженое вкусное. И вон эта брюнеточка ничего себе. Отчего  это вдруг стало ясно, что блондинки глупы, а  брюнетки – сама страсть. Какие пошлости лезут в голову от безделья. Надо скорее к станку и добраться до кульминации своего романа. В ней, в кульминации этой,  вся разгадка. Разгадав, куда идут эти нейроны, эти кровеносные сосуды, к какому сердцу, я разгадаю и теперешние коллизии моего жизненного романа, который  почудеснее, чем тот, в компьютере. Ох, не люблю я этих коктейлей. Я  сыт по горло мороженым «Большая роза». Спасибочки тебе, брюнетка в углу. И тебе, плоскозадая якутка у барной стойки. «Тпррру!» -  Одернул я себя. Якутки - пышнозадые, что ли. В голове моей веяло национализмом, от которого рукой подать до нацизма. Галлюциногенные грибы и нацизм – близнецы братья. Так учат современные СМИ. У меня теперь, кстати, свои СМИ появились, как у арабского шейха. Это Вовка Власов. Боб.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ,

в которой страшный сон сливается с явью, конечным итогом этого является потеря древней золотой монеты.

Они все-таки существовали. Эта шарашкина контора находилась теперь в  андеграунде. В подземелье. На том месте, где раньше было вкопано в асфальт и чернозем здание Единого Расчетного Центра. Я даже вспомнил, как звали главаря ООО «Поиск».  Бонди.

Черный люк распахнулся, и из него торжественным шагом в  шлеме Ахиллеса вышел этот самый Бонди. Без оселедца он выглядел вполне прилично, походил на старинного пожарника. В руках Бонди нес  золотящийся прибор вроде металлических песочных часов. Звучала музыка. Я и  её вспомнил. Это – основная тема «Призрака Оперы» Ричарда Клайдермана. Лирика со зловещими пламенными языками. Я сидел на  скамейке, в  народе называемой банкеткой. Что в ней банкетного?

За Бонди следовал его напарник из «Поиска» и тоже в ахиллесовом шлеме. Это был Аполлон Владимирович. И третьим лицом, как и следовало ожидать, была Джульетта- Юлия. Из-под её каски струились соломенного цвета волосы.

Прошествовав мимо моей банкетки, мои  благодетели развернулись и выравнялись в шеренгу. Я, было, открыл рот с возгласом: «Куда же вы пропали,..» Но меня перебил Бонди:

- Александр Александрович. - Сухость в голосе, как будто подчеркивал мое имя-отчество. Действительно, подчеркнул двумя линиями. - Александр Александрович,  Вам, как подающему надежды писателю, автору издательства «Эксно», конечно же, известно такое  понятие, как катарсис.

Я кивнул, абсолютно ничего не понимая.

- Напомню, катарсис – это очищение через страдание. Своего рода баня для души. Именно сейчас вам, во время  душевной бури, необходим этот самый катарсис…

Он передал свои песочные часы подручному. Тот повертел их. Сбоку часов торчала  палка вроде ручки насоса. Так вот он стал накачивать часы.

- Древние греки – мудрецы. И Софокл, и Еврипид, и  Лукреций, и даже ваш любимый Лукиан из Самосаты прошли через очищение. Но, вот беда, современный человек не знает этого пути. Он смотрит телевизор и регочет, как заведенный. Без катарсиса. С котом лишь.

Человек с копытом достал спички и поднес уже зажженную к верхней части золотящегося прибора. Там вспыхнуло синеватым венчиком.

- А что такое телевизор, - упершись в пол глазами и немного приподняв шлем,  продолжил Бонди, - это трехголовый Тифон, родивший пса Цербера или Кербера, лернеейскую гидру, химеру. Короче говоря, все наши теперешние несчастия. Катарсис – вот избавление от бед. Мы сейчас вас мгновенно избавим. Соломенноволосая Джульетта щелкнула сумочкой, достала оттуда губнушку и подкрасилась. Парень с миниатюрной, портативной паяльной лампой  шагнул ко мне вплотную и велел снять штаны. Это  было так неожиданно, что я  автоматически ослабил ремень и расстегнул ширинку.

- Ниже, ниже. И ложись на банкетку! – приказал Апполон.

Я, как зомби, выполнил команду.

- Куда деньги дел, сука!  - в  мрачном склепе его голос прозвучал словно гром.

- Вы ведь сам… ми. – Мой язык, еще живой, что-то лопотал. - Вы сами мне… аванс…

- Ну, да! Но ты их стал раскидывать на ветер. Милостыни раздавать. Тоже мне мать Мария. И куда расходуешь-то?! За женой следит.

Ревущий, сизый ежик пламени приблизился к моему бедру.

Бонди отошел к окну, чтобы не марать глаза зрелищем. Он пробурчал

 одобрительно: «Человек на протяжении жизни должен вырастить колодец и выкопать дерево…  Так-то, милостивый сударь».

Я похолодел. Нет, они не могут меня так  взять и спалить, как свинью…. Меня, самого любимого, самого умного, создателя «Осла, или грехопаденья».

Паяльная лампа, как и подобает в пыточной камере, приближалась со скоростью виноградной улитки. Ногу уже обжигало. А  палач радовался. Он уже не угрожал, а, вытерев пот со лба ладонью, просто сиял. Его детские глаза находились под куполом цирка. Вроде того, что моя попа – это  маска клоуна.

- В банк положил? В банк? Что ты можешь отдать нам взамен? Вот она, расписочка… - Он потряс у меня перед глазами листком бумаги. Пламя ужалило голень. Я вскрикнул. Почему-то  судорожно крикнул: «Эй!»

- Джульетта, почитай-ка…

Девушка поставила свой   шлем на подоконник, облизала губы, как в порнофильме, и приняла из рук палача листок.

«Обязуюсь при неуплате долга передать из рук в  руки свою жену Лукину Анастасию Филипповну  господину Бонди  Антиоху Кантимировичу…»

Я закричал. Но не от боли, а от чувства несправедливости. Будто тот самый  синий огонь  схватил мою душу и стал ее методично выжигать. Я кричал:

- И-и-и-и-и-и-и-и! О-о-о-о-! И-о-о-о-о!

Свинья недорезанная, осел паршивый! В каком бреду я составил эту расписку, в каком галюциногеннном опьянении…

Так, паяльными лампами, в Аиде, в Аду выжигают душу. И все твое прошлое. Страшным бушующим пламенем. 

- Не хш…хчешь, зараза, говорить  ничего, что ж,  получай! -  Он поднес лампу к моим ступням и стал медленно наезжать по банкетке…

Дитячья ухмылка дебила.

И тут я проснулся. Постель моя была вся смята. Как будто по ней проскакала конница. И будто конница эта меня ископытила.  Сам себя я ощущал едва-едва, только сердце, свое воробьиное колотящееся сердце.

Приходя в себя, я отодвинул письменный стол. Там, у плинтуса, отыскал прошлогодний окурок, подхватил на кухне с газовой плиты спички и выскочил на балкон. Удержаться от курения уже не было сил.

Я чиркнул спичкой. Надо все-таки обмозговать все: и сон, и явь. Вчера я прочитал у того же Апулея интересную вставную новеллку. Венера распекала свою дочь Психею за порочную связь. Психея забеременела. А Венера, красавица хоть куда, никак не хотела становиться бабушкой. Представить не могу. Венера - и пенсионерка, бабуля в платке с клюкой. Так вот. В наказание дочери за скоротечную беременность  Венера  смешала зерна пшеницы, проса, ячменя, овса, все злаки в одну большую кучу. И велела до утра разобрать эту кучу. Овес к овсу, рожь – ко ржи, ячмень - к ячменю. Послушалась бы современная девушка? Ничуть. А Психея, на то она и «душечка», затужила. Тут ей на помощь пришел муравей. Он собрал своих собратьев, и все эти трудяги скорехонько растащили  кучу по разным буртам: овес к овсу и т. д. Где б найти такого муравья, который за одну ночь распутал бы  клубок и превратил его в ариаднину нить. Как проникнуть к золоту лабиринта.

Все же древние греки - мудрый народ. Только древние. Нынешние так дюже пусты, как и все. Девальвированные греки. Ведь как просто. Их тающая  драхма превратилась в мелкую лепту.  Лепта – легенда.  И философ, принявший яд цикуты, легенда, и  Пифагор, начертавший наш мир – мыльный пузырь.  Теперь  на Пелопонессе – другие  особи,  с ослиным оскалом разглядывающие  античные черепки. Бррр!...

Я видел этих нынешних, новых греков. В Афинах орут во всю глотку по-русски: «Распродажа, распродажа!»

- Чегой-то?

-Трусов.

На остаток бабушкиных денег мотнул в эту прелестную Элладу. И долго не мог опомниться от бирюзового, как на эмалевом блюде, неба, мыса Сунион, изящного пупка земли в  Дельфах, очень похож пупок на наковальню, от театра в Эпидавре – никакой звуковой техники, никакого звука долби, а все слышно и на первом, и на последнем ряду. Вот были греки, всем грекам греки!.. А эти, современные-то, нынешние, так они и  мифов своих как следует не знают. Клянусь Геркулесом!

Вот у этих греков и муравьи были  башковитые, как Софоклы. Но и муравьи выродились. Только и знают - греки, а не муравьи - жрать треску да запивать ее вином с ледяной водой. Впрочем, и сам я хорош. Так же, под стать девальвированным грекам, налакался вина. А утром, когда плыли на большой байде к острову Эгина, облевал всю палубу под музыку Микиса Теодоракиса. «Где он, этот чертов ватерклозет?»

Я поймал себя опять же на национализме и прижал хвост. Нет, надо опять на волю. Со словами Велимира Хлебникова: «Сегодня снова я пойду, Туда, на жизнь, на торг, на рынок. И войско песен поведу. С прибоем рынка в поединок», - я ринулся на улицу…

Выйдя из подъезда, я услышал, как из широкой фрамуги евроокна звучал тот же Клайдерман, тот же «Призрак», что и во сне. Неужели там кого-то пытают. Традиционной паяльной лампой. Катарсисом. Жарили, вроде бы, курицу. У жареного куриного мяса аптечный сладковатый привкус.

Муравьишку я все же поймал. Он сидел у меня в одной из извилин мозга. Надо было идти к Волохе Власову. Ведь прошло уже три дня. Тот, хоть и обещал, но не шел с диагнозом. Так вот, если гора не идет к Магомету, то Магомет двигает к Бобу Власову.

У Боба  физиономия оказалась заспанной. Он перекрестил рот, как делала моя покойная бабушка  Поля.

- Знаешь, Санек, ничего особенного. Я даже и денег у тебя возьму половину…Твоя Настюха чиста, как  предметное стеклышко. Нет в ее жизни никаких туфелек-инфузорий.

- Ну-ну, - приговаривал я, - ну-ну, чиста, значит, чиста. Давай диски, а я  буду гнать монету. Чиста, значит, чиста. Воздух чист, как поцелуй ребенка. Кто сказал?

- Не ведаю!

- Чехов. Тот тоже был чист. Чехов чист. И женушка моя, как ангел. Как свадебная фата.

Мне не нравилось  резюме моего фээсбэшника. Глуп. Что-нибудь не увидел, проморгал.

- Ты все снимал?

- Всё, ну, разве что  в интимные места не заходил…  Все, где было нужно…

Я расплатился с Бобом, и ноги тут же подхватили мое бренное тело и незаметно скоро оттранспортировали к  компьютеру. Я вставил диск и увидел свою Настасьюшку, жующую бутерброд с сосиской, сверху приправленной кетчупом и майонезом. Не забыла, знать, своих канадцев-носорогов. Жевала она вполне мирно. У стойки  магазина- кулинарии. Потом она достала платочек и промокнула им  губы, подкрасилась. Что же вполне все обычно, заурядно. Скучно. И приятственно. Полной заурядностью оказалась вся бобовская  съемка. Он даже как–то проник к дочке бизнесмена  Холомьева. И  там Настя с дочкой, у  электронной классной доски разбирали предложение Лермонтова «Со мной был чайник, единственная отрада в моих путешествиях по Кавказу». Где подлежащее, где сказуемое. Во время занятий вошел на кривых ногах  батя и расплатился с Настей. Затем  Холомьев проковылял к секретеру, выдвинул ящик и достал оттуда   коробочку. В ней блеснуло. Кажется, серьги. Но жена моя, вот умница, решительно тряхнула головой.

Дальше видеокамера Боба Власова проследила за тем, как моя жена развлекается. Она развлекалась тем, что глядела, как носятся  мальчишки на этих своих самокатах, скейтах. Или как они там  называются по-современному? Володя снимал это через решетку. Игровая детская площадка была обнесена  сеткой-рабицей.  Настюха вытирала слезы. Видимо, вспомнила о нашем Саньке. Настя-ностальгия. Так, сантимент. А я еще ее подозреваю. Все же препротивная у меня натура. Я мерзок и гадостен. «Впрочем, - успокоил я сам себя, - натура такая препротивная, что я сам за собой следить намерен, чтобы глупостей не напороть».

Конечно, было любопытно  наблюдать за Настиным лицом исподтишка. Порой я даже ощущал холодок в животе. Может, это была ревность? Разговаривала  с мужчиной в  старинном плаще-ремингтоне. Дождь, темно, вечер. Физию я не разглядел. Но разговор был короткий, без эмоций.  Может, мужик спрашивал дорогу, как проехать. Да, скорее всего, что так.

Потом Настя заходила в павильон сотовой связи, клала деньги на телефон. Те деньги, которые ей дал колобок-ухват Холомьев. Моими «гонорарными» деньгами она как-то опасалась пользоваться.  Иногда лишь. 

И вот…Стоп-кадр.  Интересно, интересно… Она спустилась в подвал. Жук Володя Власов     - за ней. Камера задрожала. Интерьер прыгал. Трудно снимать. Голова Насти  в окошечке. Что она там делает? Магазин, вроде бы магазин. Полки уставлены  коробками и баночками. Такие баночки она недавно высыпала передо мной на  тумбочку в прихожей: «Раскошеливайся, Лукин!» Или что-то в этом роде…

Настя вышла из парфюмерного магазина с удрученным лицом. Ничего не купила. Кто поймет женскую психологию! О боже, не Джульетта ли шмыгнула вслед за ней. Остановить кадр. Нет, обознался.  Другая стать, хотя похожа. Мы забываем,  что возле нас живут куча похожих людей. Двойник президента, двойник  юмориста Хазанова, Галкин, Палкин, Малкин, Халкин. Все двойники. Кто из них оригинал? Не прочухаешь.

Любопытно было поглядеть на Настю со стороны. Понимаю, как это, вуайеризм... Подсматривание за чужим сексом… Но…. Но…. Отрицательный результат   -  тоже результат. Бонди – от слова «сбондил». Кто-то сбондил результат.

Я вынул диск, потряс его, будто из него, как из копилки, этот результат высыплется. И включил текст своего романа «Бонус». Пробежал «хвост» глазами. Это писал явно не я. Так свежо всё и талантливо. Так одно событие гонится за другим. «Ай, да Пушкин! Ай, да сукин сын!» Права госпожа Остроумова. Стиль, язык. Как у Лукиана, как у Апулея. Лукиан – прям. Апулей  - с  куделькой, с завитушками. За прямоту Лукиана разодрали собаки на ночной улице. А Апулей охотно процветал в садах своего древнеримского лицея. И умер с детской улыбкой на губах. Кто я? Апулей? Лукиан?..

Или человек, задравший свою носопырку выше крыши.

Как же взять эту первую ноту. Всегда мучаюсь от этого. Первый слог. Первая буква. Откуда они являются? Из какой материи? С неба? С земли? Из какого сора?...

Чувствуете, как гудит земля. Или реактивный самолет небо пашет.

Я начал писать: «Аглая оказалась не очень-то приспособленной к уютной, комфортной жизни. В ее приданом был такой чемоданище. И в этом рундуке с блестящими, никелированными запонками по углам, была втиснута одна странная вещь. Офицерская дубленка. Тулуп. Такую светлокожую шубейку выдавали всем офицерам, служившим на Севере… Молодая моя жена освободив угол (урки «углом» зовут чемодан), раскинула  дубленку мехом вверх – в другой угол:

- Здесь мы  будем спать и наслаждаться друг другом. Это будет «двойной тулуп». Как у фигуристов.

Я попытался, было, запротестовать: «Негигиенично, простынку бы!

Но она тут же сделала сердитое лицо. И шутейно рыкнула: «Мы - дикие люди. Надо всем возвращаться к природе». И, как всегда,  новоиспеченная моя женушка оказалась права. Сколько ночей мы провели, чувствуя свою полную пролетарскую (от слова «летать») солидарность».

«Солидарность». Откуда влетела это потешное слово, мешающее тексту? Солидарность, солидно. Все от слова «солид». Так называли монету древние. Сестерции, солиды, номизы. Золотой солид византийского императора Анастасия. Такой солид! 24 карата. И моя монетка в рубашке.  Тоже - солид… Тут меня осенило. Я кинулся к шкафу. В рубашке, в кармане никакого солида, сестерция  и даже медного номиза не оказалось. Пропал солид. Солидно исчез. В голове опять блеснуло. И я кинулся к  компу. Запустил его, воткнул диск, лихорадочно отыскал проигрыватель. Нашел тот кадр, в котором Холомьев показывает моей жене серьги в коробочке. Не серьги это. Где тут увеличить?..  Ага, масштаб, вот - лупа, предметное стекло. Во! Вот оно! Не серьги. Кружочек. Монета. Мой пропавший солид! Что же это такое спросил я у мерцающего монитора? Рубашка моя прилипла к телу. От холодного пота. Я разгрузил своего «Пентюха», этого осла в жидкокристаллической шкуре.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ,

в которой везенье изменяет Лукину. Хорошо хоть везенье, а не жена.

Не компьютер – осел, а я. Чистопородный. Вот, когда сбывается плоская поговорка: «Когда несешь жене цветы, подумай…»

Я взглянул на фотографию, вставленную за стеклышко книжного шкафа. Мне она всегда нравилась. Мы возвращались с Настей из, если так можно выразиться, свадебного путешествия. Заезжали к моей маме есть смородиновое варенье. Возвращались в свою Византийскую провинцию через Сарисын. Я показывал ей место, где мы  гуляли студентами, кафе «Керамика» на Набережной, в котором всегда подавали душистый кофе в толстобоких коричневого цвета чашах.

На набережной мы с женой сфоткались. Блаженствуем на бетонных плитах. Я - широко расставив ноги, по хозяйски так, и она - в темных очках, как она говорила, «стыренных у кота Базилио». Я положил ей руку на колено. Она прикрыла мою руку своей ладошкой. У меня лицо строгое, глуповатое. У нее - полуулыбка.  Лисья, хитрая. Но припудренная. Улыбка, схваченная на лету матросиком, которого мы попросили щелкнуть нас  старым пленочным «Киевом».

Конечно, я понимаю, что  совершенно напрасно вглядываюсь в эту фотографию. Я ничего по ней не разгадаю. Тем более, что это было время хмельного упоения друг другом. Да, я сделал строгую физию, но внутри меня все: сердце, печенка, пупок, кровь и лимфа,- все клекотало от счастья. Уверен, что и в Насте так же туго и радостно билась кровь. Или нет? Я не прав, не прав, не прав.

Ну вот, нате вам, я все же увидел в ее глазах, под темными очками кота Базилио, в ее лисьем личике коварство. Неужели  и тогда?

Какой же я все-таки мавр! При чем здесь блеснувшая в коробочке Холомьева монетка?! Она ведь от нее отказалась? Монетку ту принесли голуби – в ответ на мое суровое отношение к ним. Взятка. Чтобы шваброй не шугал.

Я выхватил из того же книжного шкафа толстенный  фотоальбом и торопливо стал листать его. Точно. Абсолютно точно, стопроцентно. Коварства здесь 96 процентов, как в спирте-ректификате действующего вещества. Недаром ведь столько сочинено анекдотов про прекрасный пол. Дыма  без огня не бывает.

Византийская  золотая монета не единственная вещь, которая пропала в нашей квартире. Куда-то задевался Апулей. Я хотел проверить, как построен «Золотой осел»: где в нем завязка, где кульминация, где развязка. Я подозревал, что «Осел» Апулея построен в принципах «Золотого сечения». И, следовательно, мой «Бонус» должен быть таким, как Парфенон или Джоконда. По формуле  А : В = В : С. Кто то мне рассказывал, что умные женщины по этой формуле подбирают высоту своего каблука, чтобы уж если приклеилось мужское внимание, так и не отставало. Божественная пропорция для умных и понимающих людей. К ним я себя не очень-то относил, но влезть в эту категорию  старался.

«Сноб ты», - говорила по этому поводу Настя.

Я поправлял: «Именно, соломенный, аржаной».

Она легка на помине. Пришла  сумрачная, чуть не плачет. «Все это игра». - Решил я, вспомнив выражение её лица  на фотоснимках в альбоме.

- Где «Осел»? – Спросил я, невзирая на  ее печаль.

- Пасется! – Скривила она губы.

- Нет, ты все же скажи. Ты брала книжку в туалете?

- Отстань. Нужна она мне больно.

Явно не в духе. Следующим словом будет «Заткнись!»

Но этого неприличия я не дождался. Ведь у  меня все начало рушиться. Сказочный домик, который строился в последнее время, это поле чудес и удач, стало зарастать сорняками. Без нектара. Кругом потери. Пора подводить итоги. Пропала куда-то улица Колхозная.

 Растворилась, «как сон, как утренний туман». Она напрочь вымарана из телефонных книг. Растворился в  туалетном воздухе «Золотой осел». И какие-то ирреальные голуби, влетев в платяной шкаф, выклевали солид, на котором изображена девушка-фортуна с длинным посохом. Голуби вообще  исчезли. Мой балкон облетают стороной, будто тут живут прокаженные.

К Бобу надо идти, взять его за шкирку: «Ах ты, шельма, ты что сговорился с Настей, что снимал только ее постную жизнь. А  все сало оставил за кадром? Ах  ты, шельмец, потому-то ты и не взял  полный гонорар, совесть проснулась. Давай, Боб, давай, друг мой ситный, повторим видеосессию». И к стенке его - башкой!

Володя Власов был темен и тверд, как гранитные аксессуары в гостинице «Центральной». Он взял  на вооружение лучшую из защит – нападение.

- Извини! Чего ты до меня докопался. Я не Видок Фиглярин, не могу я следить за людьми. И тут особые качества нужны. Езжай в Краснодар, говорят, там контора такая есть, так в этой конторе  можно и киллера нанять. - Он взглянул на меня досадливо и зло. 

Я понял, что номер дохлый. Боб на дубль второй не решится. С паршивой овцы хоть шерсти клок.

- Ладно. Ты ведь коренной житель нашего города? Скажи, есть ли у нас улица Колхозная? Скажешь – отпущу, приставать не буду, купайся в своей затхлой проруби. Щи хлебай. Лаптем.

Боб потер нос. Он часто так делал. Всю информацию он держал за пазухами носа:

- Нет, такой улицы нет. Лесхозная, да,  была. Нет, постой-постой. Лесхозная  была, а Колхозная осталась. Справку бы навести. Точно помню, я мотоцикл ходил ремонтировать, к Кольке Синеву. На Колхозную. Как пить дать - на Колхозную. Было это в  тысяча девятьсот восемьдесят девятом году. Год исключительно верно помню. Но вот Колхозная или Лесхозная? Вру. Скорее всего, у Кольки была Комсомольская улица. Пивка не хочешь?

Теперь уже зло бесило меня. И я  зашипел на него как гусь:

- Ш-ш-ш-ш-утки шшшшутишь, ш-ш-ш-тоб тебя!

Он поднес обе руки к груди, как будто в них были скипетр и держава. Я не помню, как  ретировался. И сам уже в беспамятстве, в людской толпе продолжал бормотать Колхозная - Лесхозная, Лесхозная - Колхозная. Бэмц-бэмц. Лукин я, Александр Александрович, бэмц-бэмц, по национальности русский. Или грек? Лукиан. Колхозная - Лесхозная. Романист хренов. Тоже мне выискался. Бу-бу-бу, бу-бу-бу: золотое сечение. Было оно уже, золотое сечение, на той же Колхозной: «Не принести ли нам розог для господина Лукина?» И  вихляющая походка Джульетты из  дома толерантности… Вот оно - сечение. Рассекли мою жизнь на две половинки. А ведь древние гомеопаты говорили, что от золота у мужчины отваливается печень, вянет  член,  и некуда деваться желчи. Прожигает  желчь асфальт на  пять сантиметров. А у женщин происходит эрозия матки и порча характера. Лживыми становятся, коварными и жестокими. Так на это самое, на ложь, коварство и жестокость, надо ответить тем же, только с большим размахом. Идти, как шведы – «свиньей»! Или чем там они ходили. И единственная зацепка в этом деле – жена.

Я выхватил из кобуры сотовый телефон. Хотел сказать, чтобы она не уходила из  дома. Наконец-то  я набрался храбрости, чтобы поставить свою жену хотя бы к виртуальной стенке.

Телефон отказался подавать сигналы. Я проверил счет. Он был нулевым. Это меня опять испугало. Так же, как и череда бывших уже пропаж. Действовала система.

В надежде, что какой-то дух святой (или не святой) пополняет мой ресурс, я звонил постоянно. Не терпел неудобств. Когда кончался мой резерв, человек-невидимка пополнял счет. А теперь – облом. Очередной облом в серии всяческого рода потерь и пропаданий. Я подходил в своей жизни к явлению, которое можно обозвать «пропадание пропадом».

Настя не могла уйти из дома, она ведь только что пришла. Тем не менее я заспешил, очень уж хотелось вывести её на чистую воду.  Поставить точку над «и».

Настя лежала на своем лилипутском  диване- оттоманке и зрила в потолок. Не часто я заставал ее за таким бесцельным занятием. А тут лежит, упершись в потолочные обои, глазами  хлопает:

- Настусь, давай начистоту.

- Что с тобой, ты так побелел.

Ее лицо дрогнуло. И я не смог понять, плачет она или смеется. Вероятно, это было пограничное состояние.

«Нельзя брать так круто, - Сказал я сам себе. Идти «свиньей» нерационально, надо исподволь, хитростью. Лисой. Вот до чего дошел: со своей Настюшкой я включаю хитрость».

- Ты, знаешь, золотая моя, я заболел.

- Да-а-а, - удивилась она, -  по тебе не видно.

- И не увидишь. Это внутренняя болезнь. Не руки, не ноги, не живот. Головная хворь!

- Псих, что ли?! Пей валерьянку.

Я уже понимал всю лживость ее игры. Так неумело работают актеры  телесериалов. Фразы ее были ходульными. И  вроде бы даже не ее. Будто бы она одела какую-то личину и, кроме того, воткнула себе вместо языка розовую электронную розочку. Розочка та и разговаривает со мной.

Но первым не выдержал я. Я рассказал ей всё. От начала до конца. От той самой стодолларовки в «Золотом осле» до последних «пропадений пропадом».

Я рассказывал и поглядывал-таки на ее лицо. Но лицо это оказалось непроницаемым. Такие лица у японцев. Оно было в какой-то узде или маске. Ничего в нем не дрогнуло даже тогда, когда я пустил слезу. А я так невольно и пустил ее. Настя молчала. Правда, одна деталь все же не ушла от моего внимания. Когда я слезомойничал, она тыльной стороной ладошки  промокнула мою щеку. И в это самое время в ее глазах что-то изменилось. Вроде там  мелькнула жалость. Или сожаление. Или в  мутноватости зрения от внезапных слез мне так показалось.

- Я ничего не могу тебе ответить, кроме того, что тебе нет нужды расстраиваться. Ведь ты почти написал свой роман. И издательство «Эксно» тебе прислало вот еще одно письмецо, которое я не вскрыла. Сядь ко мне вот на краешек, читай. Верно, опять  золотые горы обещают. Она протянула мне белый конверт. Я торопливо, неровно разорвал его:

- И реки, полные вина.

«Уважаемый господин Лукин А. А.!

К сожалению, еще раз вынуждены Вас огорчить. Роман  «Осел, или грехопаденье», новый вариант «Бонус», его  концепция, его исправленный текст еще раз был обсужден на заседании экспертного совета в составе семи его членов. Спор оказался  горячим. Так  ведущий редактор отдела вычиток Перепелкин А. С. стал доказывать то, что Вы  ушли  от главной темы, размыли её. На это он получил возражение  эксперта по стилистике Ореховой И. И. Та защищала Вас, но все же сослалась на то, что Ваша ахиллесова пята это все же национальный вопрос. Ведущий специалист издательства по  рекламе и маркетингу Голопузов Н. О. занял третью позицию, сказав, что настоящий писатель не должен менять своих убеждений. Прежний вариант «Осла» был гораздо читабельнее… Все это я Вам  пишу по-дружески. А огорчить Вас есть чем. На экспертном совете голоса распределились так. Три  – за то, чтобы роман немедленно, как только  Вы его пришлете, начали печатать, четыре  - увы, против. Положение никак не изменилось при переголосовке. Так что, товарищ Лукин А. А. , к глубочайшему моему стыду, вынуждена Вам сказать, что «Бонус» нашей редакцией отвергнут.

По-дружески же  дам Вам совет. Только уж Вы меня не выдавайте. Попытайте послать  Ваш замечательный роман (а я в этом совершенно уверена), хотя и голосовала против вас (буду честной), в издательство «Ижица». Там конъюнктура менее сложна. Пошлите его господину Тузу В. В. Он ушел из нашего объединения и ставит нам палки в колеса. Только не выдавайте меня, пожалуйста.

С иск. уважением М. А. Остроумова».

Я читал все письмо на автомате, абсолютно не понимая, зачем я это все делаю. И зачем я вообще клепаю свои строки. Все  издатели правы. Я – бездарь. И зачем я сижу здесь, как пришибленный. Все ведь логично, логично. Раз выдергивается одна карта, должна и другая. Следом – третья. Я был совершенно уверен, что моя сберегательная книжка, на которой лежат деньги, полученные в ООО «Поиск», пропала. Я бежал за ней целую вечность. К тому же шкафу, где парочка, «баран да ярочка», держат друг друга за руки. Черный том  Лукиана был на месте. Но сколько бы ни тряс его над темно зеленым ковровым покрытием, оттуда ничего не падало. А что должно выпасть? Тайная сберкнижка, открытая на имя Лукина А. А.? Я ринулся в гальюн. Золотой осел с полочки ускакал окончательно. Да сколько можно трясти за холку этого Лукиана!.. Все закольцовано, все схвачено.  Сознание прояснялось и диктовало без всякой интонации:  «Вряд ли теперь в банке мне что-нибудь  выдадут, потому что удалили и тот «чип» с памятью на деньги, которые я подарил электронному миру так стремительно  14 мая сего года».

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ,

в которой сообщается о целебном свойстве водки с томатным соком.

Электронную базу своих денег в банке и их дубли на карточках я проверять не стал. Они, конечно же, испарились вслед за тугими копытами «Золотого осла». Да и скучно мне стало, точнее, стало муторно. Я попробовал испытанное русское средство в  баре со странным названием «Заноза». Может быть, русский шнапс прочистит мне мозги. «Кровавая Мери», водка с томатным соком, иногда вершит чудеса. Лысенькая официантка перед тем,  как набульбунить  умодробительную «Мери», с любопытством уставилась на меня. Глядела так, будто  я бандит  или просто от кого-то прячусь. Ну не буду же я платить ей той же монетой и тоже со змеиной  гипнотичностью уператься в ее  яйцеобразную, бритую под нолик, сферу.

- Что это вы на меня уставились?

Она вздрогнула:

- А. Ничего. Так.

Не из-за объема же  заказываемой  горячительной жидкости такое  изумление.

- Ладно, проехали.

Сердце куда-то опускалось и ныло под ложечкой. Эта боль была не физической, а какой-то нравственной  что ли. Хворал нрав. Или «норов», как говаривала моя покойная бабушка Поля. Я выбрал  самый темный угол. За соседним столом курил, постоянно стряхивая пепел,  полузнакомый журналист  нашей городской газеты «Будни», которую злые языки переименовали в «Бредни». Я знал, что он ехиден. И слышал о том, что он пережил страшное горе. Но не стал от этого сладеньким  описателем чудесных нравов нашей экзотической местности. Нравы были еще те. Описанные приснопамятным Николаем  Васильевичем Гоголем. Только  еще концентрированнее.

Репортер кивнул мне, проходящему мимо его столика с длинным красным  стаканом.

Я в ответ тоже кивнул, надеясь на то, что Журавлев, так  звали собкора местного СМИ, не прицепится ко мне. Чесать язык с кем-либо мне  не хотелось. Я жаждал просто нализаться. И так, чтобы забыть о первой череде радостных бонусов, болидами ворвавшихся в мою жизнь. И другой  очереди, понурой,   скоротечных пропаж.

Более всего почему-то волновало не отсутствие денег на счету и потеря сберкнижки, а  ядовитый тон письма  старшего редактора  издательства «Эксно» Островерховой или Остроумовой. Тьфу, уже забыл как и  звать-то её. Если взять и  проанализировать  тон этого  письма, то, как день ясно, что невидимая московская редактриса просто издевалась. Вначале назвала  Лукина А. А.  господином. Для затравки. Мол, до господина дорос. Почти дорос. До автомобиля «Лексус», до отдыха на Апеннинах. А потом рубанула:  «Товарищ Лукин А. А.» Но и  в самом тексте этой  цидули все  скреплено жилками презрения, начиная от этой странной дуэли между двумя метрами: стиль, национализм. Прямо-таки Геббельса увидели в  скромном фиксаторе нравов. Но ведь  не известно, зачем это госпоже Остроумовой-Островерховой. Что за кураж такой!... Милостыня. Ничего нет дешевле, как давать советы: «Отошлите  ваш роман в издательство «Ижица».  Господину Тузу. Оно не так, мол, привередливо…. И заплатят они медный грош на подбойку  Настиных туфель.

Коктейль записных пьяниц оказался  совершенно пустым. В желудке не затеплилось. И не послало тепла по медным трубам организма. Стало только горше. Заплакать здесь было  бы уж чересчур. И так  оказался хлюпиком, пуская слюну на жениной оттоманке.

Что делать? Как отвлечься?

Желания, действия и мысли – эта тройка вороных - не двигаются одной дорогой. Иногда кто-то из этих субчиков выруливает на  встречную полосу.

Я помахал рукой, надеясь привлечь внимание Журавлева. Его звать или Петр Иванович, или Иван Петрович. Я  показал на свои губы двумя пальцами: не найдется, мол, закурить. Газетчик состроил непонятное лицо, потому как весь стол его был в пепле, несмотря на то, что и пепельница  была похожа на угасший Везувий. Он был пьян. И, естественно, пьянее меня.

Второй мой конь  залетел на встречную полосу. Я пригласил Журавлева к себе за столик.

- Между прочим, - с короткими паузами, будто диктовал невидимой секретарше, сказал  он, - между прочим,  наш мир рухнет в  2012 году.  На встречу с Землей движется другая планета, в четыре раза по массе превосходящую нашу Гею.  Нашу  Гею…Землю. Астрономы не могут просматривать все небо.  Самые точные телескопы видят сферу только на пять процентов.

Он щелкал зажигалкой, давая мне прикурить. И соблюдал одинаковые по времени паузы.

Наверное, это профессиональное, говорить грамотно, несмотря на глубокое опьянение. Так  опытные  водители, нализавшись водочки,  выписывают синусоиды, когда двигаются пехом. А сядут за руль –мчатся по линеечке.

- Ну и ладно, - сказал я про себя. - Движется к нам чужая планета и  движется. У нас еще есть время, чтобы хлебнуть, как следует.

- Это да, человек нажраться всегда успеет.

В кошельке у меня еще оставались деньги. По-видимому, дирижеры-режиссеры моей жизни решили меня пожалеть. И эти деньги - как последняя сигарета перед расстрелом. Оставили, не отбирают. Кури, пей! А там зажарим тебя и подадим с петрушкой в зубах. Как румяного порося.

Журавлев курил аппетитно. Я тоже в охотку, жадно затягивался, отрешенно подумав: «Зачем терпел полгода, пилюли глотал, а вот сорвался, сорвался же, гад».

Я принес уже чистой водки. И купил эту водку уже просто. Бритая официантка глядела на меня дружелюбно, как на своего человека, как на завсегдатая.

- Знаешь, где она раньше работала?

- Барменша. Оля Синицина… Она робила  медицинской сестрой в дурдоме. Психа выпустила на волю. Он был здоров, этот псих, что-то там на нем изучали. А так здоров. Ну, вот ее и вытурили. Хорошая дивчина: не пьет, не курит и с посторонними не целуется, вспоминает какого-то своего доктора, которого на место этого выпущенного сунули. Доктор - психиатр, а сам вольтанулся.

Мы выпили, забыв  чокнуться.

- Эх, забыли чокнуться, - вздохнул Журавлев и направился к стойке. Его не шатало.

- Я вас знаю, - вернувшись, сказал журналист, - наши профессии схожи. Я читал несколько ваших рассказцев  в столичном журнале… «Дикое мясо»… Так, кажется….

-  Давно это было, три года назад…

- Давайте теперь за содружество перьев! Ан-цвай, чокнулись. Нам на журфаке говорил один чудак, доцент  Волкодав: «Журналист – это сержант, а писатель – уже офицер».

Собеседник мой делано засмеялся. Схватился за  пачку и стал выковыривать сигареты, себе и мне. Что-то у него плохо получалось. Я помог.

Журавлев жадно затянулся и уставился в одну точку стола.

Бар уже стал наполняться  выпивохами. Вечерело. Потерев то место, куда глядели его  глаза, указательным пальцем, он заявил: «Я, между прочим, тоже пишу…»

«Не дай бог стихи. Не дай  бог», - запротестовал мой третий, еще не сбившийся с пути конь.

- Пиш---шшу!

Он стукнул ребром ладони по столу.

- И знаешь, Сан Саныч, как называется вещь?

- Откуда мне знать?

- «Едоки картофеля» пишшшшу.

На этот раз получилось как «пи-щу»

- Едоки картофеля – это ведь Ван-Гог…

- Вы  угадали, молодой человек… Вы ужасно прозорливы. Вангоговские едоки сходят с полотна и устремляются по-своему переделывать наш ветхозаветный мир. Они пролетарии, едоки. Как там  украинцы шутят: «Голодранцы усих краив, гоп до кучки»…. Пишу – пишу… А вы, верно, так, сейчас на криминальную прозу подсели. Я гляжу прибарахленые, мани-мани в кармане, какую-нить «Смерть под трактором» варганите? А? Признайтесь, молодой человек…

Мне это уже начало надоедать. Тем более что я не пьянел. А рецидивное курение сделало мой мозг  косым-горбатым.

Но тут Журавлев  сменил пластинку. Он достал своей рюмкой мою. И так  выпил, словно проглотил водку вместе со стеклом… Нет, вот она рюмка стоит. Что он трет одно и то же место, будто чего-то хочет вычеркнуть из памяти, из жизни.

Это «оговорки», как учил Фрейд. Трет, значит, хочет что-то спрятать, от себя спрятать.

Журавлев дернул носом, будто был простужен, достал  из кармана скомканный, грязный платок и высморкался. Потом схватился опять за сигарету:

- Писать начал с горя…

Про горе я знал. Смутно. Вроде того, что он как-то громко ушел от жены. Но какое это горе.

- А вот какое! – вдруг вздернул плечи Журавлев. - Лариска у  меня  была особенная. Ненасытная в ласках. Но, честно говоря, мне это нравилось. Но чего-то не хватало…

Он помолчал.

- Я жизнелюб, Саня, можно тебя так называть…

- Можно, можно…

- Детей не хватало. Пустота какая-то вокруг. Зябко. Так это же не проблема. Быстрехонько у нас дочка получилась. Просто игрушка. Глазками своими голубенькими водит по стенам да по потолку, озирается, миром этим любуется. И так у  меня сделалось сладко под ложечкой, будто я все время на сахарном комбинате  работаю. Прихожу в пять – к колыбельке. Сам ее стругал, наждачкой шлифовал. Подхожу, и  малютка наша, Аллочка на меня таращиться. Мы ее Алллой назвали. Нежная уж очень. Но вот какое дело, вот какая заноза…Как, кстати, наша забегаловка называется?

- «Заноза».

- Хммм…

Он хлопнул в ладоши:

- Только Лариса моя с рождением дочки стала другой. Темной какой-то. Я ее взгляд поймал, когда она бутылочку в рот Аллочке совала…. Ненависть там, горела, жгла все вокруг. И душу выжигала. Ее нутро. Что-то в жене перевернулось. Еле уговорил ее к психиатру пойти. Тот заключил одно: «Бывают случаи. Описаны у Блоха».

 Седативные препараты выписал…Галоперидол.

А она в этот же день, тут же, возле клиники призналась: «Ненавижу дочь, придушить ее  хочется». И разрыдалась.

Я, Саня, в  столб превратился. В белый, немой и глухой столб.

Но дома стал замечать и – вот что… Дочку пеленает туго, чуть материя не рвется. Еще немного и задушит. А  потом  так швырнет в коляску, что та чуть не с колес, а у меня внутри – жуть. Но ведь не остановишь, еще крепче яриться. Все вокруг готова разодрать. Откуда злость, что случилось?...

Журавлев отхлебнул от стакана с водкой, не поморщился:

- И пыл ее любовный пропал. Она тоже мучается, это я вижу. Пытается собой владеть. Родственники, отец-мать, дедушка Жора, он в охране Сталина работал, узнали – к лучшим врачам. По блату, по блату. Записали на сеансы… Да, что там сеансы? Не ходила Лариска на них. А я уж и к дочке подходить боюсь, хоть и тянет, потому как зыркает на меня жена-то злее волчицы. Так, когда спит, исподтишка подойду да пальчиком по  лобику поглажу…Аллочка, крошечка.

Мой собеседник окончательно отрезвел. А у меня  тяжелели ноги.

- И вот она, Лариска-та… Я на работе был…. Собрала Аллочку, в коляску ее сунула. У нас пролеты на этажах широкие. Коляска вроде того из рук, из рук ускользнула… и…и – по ступенькам. Чего говорить… А дочка, - у него совсем потемнело в глазах, - а  маленькая наша, ей шесть месяцев было,  височком… Бетон ведь.. Не спасли врачи… Ну, и что ты думаешь… Вот мы и развелись…Тихо разошлись, как в море… А почему?

Я тоже задал вопрос:  «А почему?»

- А потому что это не случайность была, а специально. Убила она дочку. По воле своей.

Журавлев сжал кулаки на столе и уронил на них голову.

С минуту так лежал. Потом распрямился.

Лицо его из румяного превратилось в белое. Глаза сухие, аскетичные. Боярыня Морозова мужеского полу. Без капли слезной жидкости.

Вот как…

Я не знал, что делать… Что говорить…Залпом проглотил свои сто пятьдесят. И, кажется, опьянел. Спьянел как-то по-дурному. Я видел Журавлева, желтый ноготь отщелкивающий пепел, слышал его. Мне было его жаль. Жаль и людей всех, которых в 2012 году скинет с родной земли чужая планета массой в четыре раза больше Земли. Мне было жаль и Олю Синицыну, барменшу, весь мир.  Наверное, насчет Оли, барменши, бредни это. Сам он сочинил….

- Я после того случая чего только в мозгах не мусолил. И вот проснулся раз ночью в четвертом часу и стал писать свою, не знаю как назвать - повесть  что ли? - «Воют волки».

Он то сморкался, то затягивался дымом. На нас уже строго поглядывала барменша. Голова ее потемнела. Пробивались волосы.

Журавлев поглядел в угол и сказал бесстрастным голосом: «Она мне

снится».

- Кто она?

- Дочка… Однажды взрослой привиделась… Лет шестнадцать ей… Узнал – она…Волосы ее, золотистые, глаза…Странно как-то, и с  куклой - медвежонком…

Мы с Журавлевым сейчас были как два сообщающихся сосуда. Он – трезв, я – пьян. И наоборот. В  тяжелом опьянении я все же подумал: «Как неизмеримы мои недавние страдания  и  плач-тоска этого человека - вот опять он трет то место на столе. И рубит его, это место ребром ладони…» Мои потери – пух, перо, сотрясение воздуха, формулы пустоты. А его?!.. Я вот еще допишу своего «Осла», допишу. Назло этим баранам.

-Да, ты, парень, я  гляжу, совсем закосел… И уже домой пора. – Мой собеседник шмыгнул носом и  снова высморкался. Он ухватил меня за локоть. И  довел до дверей моего дома. Тащил через какие-то темные проемы.  Может, эти проемы были провалами моей уставшей за эти  сумасшедшие дни памяти.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ,

в которой Настенька Лукина проявляет свой дар.

Слава Богу  и  корпорации «Microsoft», текст моего, личного «Осла», он же «Бонус», не пропал.

Не пропал-то не пропал. Однако, присмотревшись, я  увидел в конце своего недописанного романа  чужие буквы. И он, видимо, специально был выделен иным  шрифтом, «Centuri  Gothic».

«У него лицо и осанка авгура. Я  приблизительно знаю значение этого слова, потому что  мой дедушка Вася заставлял меня каждый день учить  мифы Древней Греции. За такую услугу – учить  мифы - дедушка расплачивался каким-то необыкновенным мороженым,  походом в театр, с ним, естественно. Или вот вел меня к букинисту, где я смотрела книги с  перепончатыми, как крылья стрекозы, вкладками. Книги обязательно имели цвет сепии, такие светло коричневые листы.

Особенно  почему-то дедушка Вася, в прошлом авиаконструктор,  наседал на подвиги Геракла. Я  подсмеивалась над ним:  «Деда,  ты Икар или Дедал?»

- Дедал, конечно, потому что я давно уже твой дед.

С тех пор и пошло  - Дедал да Дедал вместо деда Васи.

Так вот у него и поступь авгура, молодого вольнонаемного солдата. Но вот лицо? Лицо одухотворенное. Он подарил мне кассету со своими стихами. Пленка, не диск. Вот уж, действительно, наслаждение слушать его стихи. Он читал их так, будто ему было больно. И больно, и сладко одновременно.  Да, и мне, признаться, было…  - досадно? горько? - обидно слушать некоторые его  стихи: «Мы звенящи в момент слияния, а любовь - это аксиома,  словно грешная точка сияния, бесконечна и невесома…» По всей видимости,  у него был роман с учительницей геометрии, иначе, откуда бы такая атрибутика. Я ревновала.  Думаю, что нет таких людей, которые бы не ревновали. Как  это ни прискорбно, все люди, включая самых святых (это из-за себялюбия они так истязают себя, чтобы там, в  ином мире, быть поставленными  на другую полочку, повыше). Мне кажется, что эгоисткой быть гораздо честнее. Но это, конечно, не значит, что надо все время  толкать прохожих  в пропасть или под  электричку, но вот немного поклевать печень Прометея, это можно. Ничего с ним не станется, с этим Прометеем, за каким надо было огонь тащить? Играют люди с этим огнищем. Доиграются! Дали  человеку огонь – дыши на него, радуйся, а он взял и  сотворил из него атомную бомбу. Прометей - не мой бог.

Так вот. Он похож на авгура. Особенно вид сзади. У него такая попа, что просто молодой бог. И еще он смел. И умеет превращаться в  осла. Между прочим, это не все умеют делать. Я тоже умею. Превращение в осла остро необходимо  современному человеку. В любой кампании  прикинься лохом и ты тут же выведаешь всю подноготную сей компашки. А еще и пожалеют тебя. Дурочка, мол, что с нее взять, и намажут  кусок  хлеба не только сливочным маслом, но и сверху  поскребышами икры. Самое последнее отдадут тому лоху. А все из-за того же эгоизма. Мол, вот мы какие, на блаженных не жалеем!

Дуракам на этом свете везет. Но скучно ими быть. На тебя все время манна сыпется. А умные люди несчастные. Говорят, что есть такой писатель - или книга? -  Экклезиаст. Мудрость. И там говорится, что печаль лучше, чем радость. Но это я так. Печалиться вроде бы рано. Он – авгур. А наш Олег Иванович – Хирон, учитель-кентавр. Полулошадь-получеловек. Я немножко влюблена в него. И ему давала повод. Мне почему-то всегда нравились умные мошенники, авантюристы типа Остапа Бендера, за  веселое глумление, что ли, над серыми буднями.  И  Олег Иванович такой. У нас,  было, с ним уже сложилось.  Он мне  стал трудные задания давать. «Продай вот этот пояс для радикулита  вон той молодой девушке. Продашь ли?» - «Зачем ей пояс от радикулита. Нужен он девушке, как собаке пятая нога!» - «А ты продай! Я это сделаю в два счета».

Он такой. Он мастак. В два счета и продаст. Жил бы он в  США, миллионером стал бы!  Олег Иванович подбивал ко мне клинья: разговоры вел длинные, душу приоткрывал, заманивал. Я тоже была согласна. Но был в нем какой-то холодок. Не понимала я нашего наставника, как  человека влюбленного. Маркетинг на него свою лапу наложил, что ли? Мне казалось, что и ко мне Олег Иванович приценивается. И хочет доказать, что в два счета я стану влюбленной в него кошкой. Но тут, к счастью,  ОН подвернулся. И сказал  им все в лицо при всем честном народе. И тут мое сердце подпрыгнула, как в детстве. Вот так вот, как мячик. Со звуком «ОН». И заплясало по полу того спортивного зала, где мы лекции читали для  окончательно ополоумевшего народа. «Он, он, он» - мелко, дробно, сладко ёкало сердце. И  я сразу же решила: вот мой бонус. Вот я-то его и ухвачу!

И вот, пожалуйста, подарил  самое дорогое, что у него есть  - стихи.

И это уже после «Центральной». Я  после того подумала, что он отстанет. С  ужасом подумала. «Покувыркался, мол, с этой ученицей мага на трех кроватях, как в трех водах искупался и будет, пора удочки сматывать». А он  кассету со стихами в сумочку воткнул. Да  губу закусил, -  самое сокровенное  дает, тайник души. И мне, МНЕ!

Я – счастливый человек. В жизни мне всегда везло. Если случалось куда-то в прорубь провалиться, то непременно вытаскивали да при этом еще и дарами осыпали. Поэтому-то я  вот прорубей и не боюсь. «Аглая,  ты в  рубашке родилась». Только и слышу это постоянно. «У тебя такие глаза!» - «Какие «такие»?» - «Большие, глубокие». Да, большие. Да, глубокие. И от этого они кажутся печальными. Красивой быть не запретишь! Хотя красота человеку мешает. Он бы развивался, совершенствовался, а тут красота – своего рода бонус природы, божественная скидка на все товары человеческого потребления, включая любовь.

Только с НИМ я ее и узнала. Увлечения были. Но это какие-то странно-спортивные увлечения, вроде азарта. И  половая жизнь у меня началась сразу после  выпускного, в этот же вечер. Как всегда  - два слагаемых: увлечение и любопытство. Я сама Игорька, моего одноклассника, затянула под липки. И сама, как прожженная девка сказала  ему: «На!» Игорек после этого чуть не разрыдался, все бегал по Шишкину саду в тоске. Потом  я прочитала, что это с мужиками бывает. Они люди более романтические, чем женщины.  А мне  это самое, не то что не понравилось, просто особого удовольствия не доставило. Я ожидала большего, потому как акту этому предают большое значение  везде. В кино, в литературе, в сплетнях девичьих. Я думала, мир перевернется. А  листик той  липки как был, тронутый какой-то тлей, так и остался скрученным. Игорек, как был с ушами-пельмешами, так он таким и остался. Но эта лабораторная связь для него имела громадное значение. Он потом прилип ко мне, как  будто клеем «БФ» намазанный, никак не отдерешь. Такое впечатление, словно я у него какие –то большие деньги заняла и не отдаю. На колени падал, лбом о стенку, дурачок, бился. Грозился: «Застрелю из отцовского ружья» - «Стреляй!» - говорю, а он опять в рыдания. Противно! Еле-еле отлип Игорек Волобуев, потом донжуаном стал. Вот как я его выдрессировала… Но вот  мой любимый не такой. Он  свободен, как ветер в поле. Вот за что я таких мужиков люблю. Они немного небрежны в отношениях, широки. В них нет скуки. «Миром правит скука». Это из его стихов. Но как-то по другому сказано. Его стихи я помню по интонации. Идешь просто по улице, кругом жизнь эта скучная еле-еле ворочается, а в тебе  стихи его пульсируют. Ямб или хорей, не знаю. Скорее всего, эритроциты с лейкоцитами.

Он придумывает разные разности. К примеру, такую, из «времен Очакова и покоренья Крыма». Я с «канадцами» в общаге жила. Мы  снимали там несколько комнат.  Мне уже тогда  Олег Иванович разные намеки делал… Мол, того, оформим отношения. Нужна мне больно эта бумажка о заключении брака…Конечно, Олег Иванович все может. Он, я думаю, настоящий колдун или маг. У него  есть такой докторский  чемоданчик, как у мультяшного доктора Айболита. А в нем  баночки с разными с кремами и притирками, с мазями и гелями. Это, я думала, разные зелья. Он мог какую-нибудь горошину  в мой суп кинуть, и я полностью его. Но Олег Иванович поступил по-другому. Он приказал  новенькой ученице, Виолке, за мной следить и все ему докладывать. Виолка следила. Мы с ней в одной комнате жили. … И вот однажды приехал ОН, мой любимый. Тайно приехал. Почему-то он ничего не  боялся, авгур, а  Олега Ивановича опасался и строго соблюдал инструкцию не являться в  Краснодавр. А тут приехал. И в полночь меня разбудили какие-то треньканья в стекло. Оказалось – мой авгур кидает камешки. А потом он кинул  в открытое  мной окно  веревку. Веревочная лестница, прямо граф Монтекристо! Он вначале залез, шепчет: «Собирай вещички, конь удила грызет». Какой конь, какие удила! Но он так сказал. Я машинально стала собирать свой рюкзак. Виолка проснулась, глазами хлопает, ничего не понимает. Я ей – прямо в  лоб: «Можешь бежать к Олегу Ивановичу, докладывать». Она сидит на узком своем ложе, колени обхватила. Не хочет бежать. «Слушай, - говорит, - Аглая, ты думаешь у меня с ним получится?»  Вот так Виолка! Я пожала плечами.  А из окошка - «Конь удила рвет!»

В самом деле: конь стоял рядом, возле газетного киоска. Вороной, в шашечку. Мы так и покатили в  его обитель. Целовались  на заднем сидении до того, что в голове какая-то пустота  образовалась. Весь воздух из головы мой авгур высосал… Олег Иванович  догонять меня не стал. Он - умный, волхв, понял – бесполезно… Я так думаю, если чему дано свершиться, оно произойдет, а будешь это самое исправлять, так все ломаться начнет. Этой хитрости меня Дедал  научил. Он, Дедал мой, многому еще меня научил: плавать. Я как  рыба плаваю. Кататься на велосипеде. На лыжах. На коньках бегать. Да, было время, и страна была. И  ведь какая замечательная страна была! Деньги не стояли на первом месте. Книжки все читали, Стругацких, Булгакова, кино обсуждали «Три тополя на Плющихе». На Андрея Тарковского  билеты доставали. Чего там смотреть-то, а доставали по блату. Вот была страна: презирали  деньги, деревянные гробы, стенки, ковры афганские, сервизы «Мадонна». Все презирали. Золотое какое-то свечение в людях было, а сейчас сплошное золотое сечение. Золотом весь народ перерезали. Такой дьявольский автоген, такая точнейшая сварка. И слепили из ангелов – монстров. Поглядите-ка повнимательнее на современных людей. У молодых, у парней, у девушек первым делом клыки растут. Не передние зубы, а клыки, чтобы добычу терзать. Лицо без выражения. Маска. Да еще и  приправленная кремами разными. А  средний возраст? В нем все пороки проступают – хрен сотрешь. Похоть. Ухмылочка такая, да  еще и глазки бегают, как шарики по сукну. Обжорство. Тройные подбородки. Идут враскоряку. Геморрой на них напал. Не люди, а  ухваты для постановки чугунков в печку. Льстецы. Тонкие, скользкие глисты. И чернеют от злости. Вот каким нас  автогеном разъяли да сварили потом. Черт, дьявол, агенты влияния. Неизвестно кто…

А я ему  песни пела, все больше бардов. Визбор, Никитины. Высоцкого «Баллада о любви». А еще как –то взяла и прочитала  «Дедушку Мазая»  Николая Алексеевича Некрасова. Наизусть отчеканила. Он вначале рассмеялся: как же, такое  длинное и наизусть, я своих стихов не помню. Рассмеялся, а потом задумчивым стал: «Вот какие стихи надо писать. И учить их надо. Зайцев спасать, невинных зайчишек. Потоп  ведь всемирный идет. А дед Мазай  бескорыстно зайцев спасал. Никакие экологи его не заставляли и зеленые премию не выписывали…»

На этом  чужой Centuri  закончился. И мне только остается догадываться, что сочинил все это не сам компьютер, а моя любимая женушка. Очень просто, она ведь признавалась – почитывает тайком. И решила побаловаться… Надо сказать, что у нее это получилось  великолепно. Еще мсье Бальзак  писал или мсье Флобер: «Все женщины – великолепные писательницы, вы почитайте-ка их письма к любимым, такой  простотой, такой  естественностью дышат. Книги, живые книги!»  Но зачем она это сделала? То и дело задаю один и тот же вопрос. Насте не хватило, правда, чувства меры. Описанный мной герой «Осла» имеет много черт, сходных со мной, и некоторые эпизоды из моей жизни. Но это не я! Это другой человек, несколько на меня похожий.  В ее же тексте… И она. Абсолютно схожие. И Олега Ивановича она описала абсолютно идентичным тому краснодаврскому учителю менеджмента с  его «Семью ступенями к успеху». Волшебник, авантюрист. Разве не так?

Я спросил у Насти, зачем она лазила в мой комп. Она замешкалась. И стала виниться. Да, лазила, да, читала. Но никакого текста она не писала.

Ей я так и не поверил. Она осердилась. И гнев этот, редкий случай, вырвался наружу:

- Ты в последнее время меня в чем-то подозреваешь. Порешь всякую чушь про то, про это, про деньги, про потерянную книжку.  Спроси с себя прежде всего. Куда-нибудь заныкал и все. Сколько раз я твои носки находила в пылесборнике  пылесоса.

- Не могла же такая книжища пролезть в пылесосную трубку?

- Ты меня за дурочку не считай!

Даже у самых изящных, душевно тонких людей бывают такие площадные срывы.

- Дай  мне лучше денег на капусту да морковку, и мясца надо прикупить. А то я не могу обед из топора готовить.

Я полез в свой кошелек и обнаружил в нем одну только бумажку достоинством в 10 рублей. На эти деньги в  краснодаврском туалете даже не пописаешь как следует.

- В банк сходи, задаток-то тот, эксновский тратить можно. У них, видно, правило такое: что с  воза упало, то пропало.

Сбегай, пока, Санечка, в банк, да заодно и на рынок.

Она понимала, что гнев ее меня поранил и теперь  ласковым своим словом зализывала  мои раны.

В банк я не пошел. Какое-то чувство протестовало против этого. Мне казалось: пойди я в банк, и другие несчастья начнут валиться на мою голову. Ведь это цепная реакция. Более того: пойди я в банк, я никаких денег не получу. А вот ответная реакция - к примеру, сгорит винчестер моего компа с  романом, - может быть. Этот «Бонус» - единственное, что осталось в жизни. И Санек, и Настюшка. Конечно. Санек у меня  висел над столом  в форме  обрамленной  фотокарточки. Этому малюточке было всего три месяца. Он весело выглядывал из-под  голубенького с бабочкой одеяла. Маленький Санек представлял максимальную концентрацию моей плоти.  Наверное, поэтому-то я и поместил его перед  глазами. В дальнейшем  моя плоть начала разжижаться  внешней жизнью, социумом. Я думаю, что годам к  13 вся суть дитя преобразовывается полностью. Остается только «mеmori», память.

А этот Санек, на снимке, был мой. И я у него мысленно спросил: «Как поступать?» - «А очень просто, - ответил спеленатый  сынишка, - иди к Бобу Власову, займи на первый случай». Трехмесячный, а какой умный. Потому что моё  чадо! Таких больше нет.

Я понесся к Володе Власову, который тут же с легкостью дал мне денег. Я пытался, было, объяснить, что пробухал средства с  ехидным журналистом Журавлевым, но Боб замахал рукой: «Твои деньги так и лежат, не нравятся они мне. Боюсь их. Как, ты говоришь, бар называется?

- «Заноза».

- Нет такого бара. Я уж в нашем городишке все заведения знаю.

- Нет есть. Официантка там лысенькая.

- Официантка лысенькая, Кот-Баюн,  имеется, а бара нет.

- Есть!

Его не переспоришь.

Я взял у  «оператора» Власова несколько денежных бумажек. «Капусту» для покупки капусты. И заспешил на рынок. Мне начинали нравиться такие примитивные упражнения, как покупка овощей и выбор куска свинины на борщ. Это отвлекало от той пустоты, которая образовалась внутри меня. Словно кто-то надул шарик и  вложил его внутрь. И этот шарик мешает мне жить. Он постоянно ощущаем. И чувство этой  неловкой пустоты проходит только тогда, когда я сажусь за клавиатуру компьютера. Мне осталось до конца романа совсем немного. Тютельку. Я так залез в  него, как в дремучий лес моего детства Отмалы. И не хочу вылазить. Да и выход знаю только такой, вслепую. Куда пальцы поведут, по каким клавишам они будут бегать.

Из своего «Бонуса» я сварил такой компот, что не каждому он по зубам. Гудрон. Однажды Настя  повесила на кусте калины возле нашего дома воздушные шарики. На них написала  фломастерами что-то. Я долго не возвращался домой. Прошел обильный дождь. И вот уже с порога  жена меня спрашивает. Видел ли я на калине мои шарики: красный, желтый, зеленый.

- Видел твой светофор.

- А читал, что там написано?

-Там ничего нет, шарики висят, ветер их колышет.

- Иди, прочитай.

Я в шлепках спустился по лестнице. На шариках ровным счетом ничего. Чистые.

- Дождь все смыл, - заявил я Насте.

- Но ведь  ты можешь догадаться. Если что-то один раз написано пером, то потом не вырубишь топором.

- Мук, давай лучше носами потремся. И я догадаюсь.

Мы потерлись.

- Догадался?

- Не - а…

- По-польски «осел» пишется без точек наверху и произносится с ударением на  первом слоге. Ты такой. Там было написано «Я тебя люблю!» Да ты знал, знал, не хотел только говорить. Признайся, знал?

Я соврал: «Знал». Хотя, ей богу, что-то заклинило. Я не сообразил.

Так вот и в  романе, в моем «Осле» или «Бонусе» каждый будет понимать свое. И эта неоднозначность вполне допустима. У каждого человека в жизни бывают такие или примерно такие приключения, которые я описал. Нужно только немного поднатужиться и вспомнить. Я вот знал одного Санчо Пансо, такого практического человека, который потерял своего Дон-Кихота. Он копил деньги, укреплял свое домашнее хозяйство, но никак не мог уснуть. Все его грызла какая-то неизлечимая тоска. Он страдал по своему  умершему от гангрены Дон Кихоту. Ветряные мельницы в осенний день были особенно сильными и они отбили у Дон Кихота кисть руки. Он не стал стоять в очереди в поликлинику. Не захотел. И случилась гангрена. «Антонов огонь». Умер  фантазер и правдолюбец от  жара, оставил одного Санчо-Пансо. Тот даже обрадовался смерти своего хозяина. Сколько можно позориться и терпеть идиотские выдумки. Он устроился на бензоколонку, потом приватизировал ее. Стал торговать бензином, маслами, даже  барчик заимел там же, под стеклом. Но по ночам Санчо Пансо жгла тоска…

Я вот думаю, что все мы, все – и  эти мордатые, и сухие, как жерди, и желчные когда-то имели эти приключения, были лириками и  романтиками, хотели стать Пеле и Эйсебио, Есениными и Майями Плисецкими, но вот не получилось и сникли. Пожухли. А мой роман, пусть он напоминает про то, что есть на свете  веревочные лестницы для выкрадывания красавиц. Это моя Настасья здорово придумала. Только вот кто, уж я не помню, лазил по этой веревочной лестнице, она или я?

Я хотел бы, чтобы мой будущий роман наделал много шума из ничего, из такового пустяка, как любовь. Разве в органике нет романтики? Разве крошечные  живчики по тем самым трубам не устремляются к своей любимой - яйцеклетке, разве не гибнут они тысячами. И лишь один, один соединяется.

Как-то Настя приказала мне: «Раздевайся!» Я скинул с себя все.

- Теперь ложись на пол, на ковер.

Я послушно лег.

 - Давай приставляй ко мне, вот сюда, свою ступню.

Я приставил.

- Теперь руки. Вот здесь локоть, давай сюда. И пальцы - вот! Живот, грудь – видишь?

Я ничего не понимал.

- А!... Ничего не понимаешь, ничего не смыслишь?.. Я тебе разъясню. Мы  абсолютно две части одного целого. Мы те самые половинки из греческого мифа. По  Платону, рассеянные в мире половинки.   Хочешь, пойдем к криминалисту. Он дактилоскопию сделает. И моя теория  найдет свое документальное  подтверждение.

Я к криминалисту идти не захотел. Согласился с Настей. И понял, что если человек хочет, чтобы любовь была лишь суммой сложения сперматозоида  А  с  яйцеклеткой Б посредством  фрикционных движений и инстинктивных толчков, то так оно и будет. Если же он украсит свою и ее физиологию чем-то таким неописуемым вроде воздушных шариков или веревочной лестницы, то будет, будет ему «Семь шагов» к колоссальному успеху.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ,

в которой концы сходятся с началами, и  история становится логичной: любовь движет  звездами и светилом.

А что, собственно?! Я все сказал. Осталось только вписать то, что я думал по дороге, волоча сумку с капустой, морковкой и петрушкой, в текст своего «Бонуса». И готово. Развязка. Раз-вяз-ка.

Я врал   Насте, что  денег еще на книжке  -  куча целая. Но разве враньё не украшает нашу жизнь?! Человек без вранья все равно, что человек без слез. Оказывается, есть такая болезнь. Слезные мешки пусты. Глаза не орошаются. Пациент не то, что плакать не умеет, вечно ходит с кроличьими глазами. Их дерет какой-то невидимый песок…

А без вранья как прожить? Только лишь  вымысел да  ласковая ложь и украшают нашу жизнь. «Счастлив тот, кто  навеет человечеству сон золотой».

Еще я  солгал Насте, что мне жутко захотелось  к компьютеру. Дописать.  Мне компьютер был противен.

Она пригладила мой чубчик, поправив его чуток вбок. Всегда так делает. Изученный жест. И легонько ткнула  мою голову в сторону другой комнаты, к письменному столу.

Я сел, загрузил компьютер. Тут же открыл свой текст. И с ужасом обнаружил один лишь заголовок: «Осел». Не было даже слова «Грехопаденье». Я суматошно порылся в других папках. Что это выскочило?

«Я, шагающий против течения

И отталкивающий плоты,

Золотое моё сечение,

Это – ты…

Это ты – отголосок счастья,

Вырастающий из немоты,

Чародейка,  валькирия, Настя,

Ты, ты, ты!»

Я ли это писал? Разве что вот одно слово подходит «валькирия». Демон в женских джинсах.

Ни «Осла», ни «Бонуса» в компьютере не было. Я это чувствовал. Сам я – осёл, «вырастающий из немоты».

На пол я не грохнулся, но то был нокаут - окончательный и бесповоротный. Впрочем, я  превратился теперь не в  жвачного животного, а  в жука на асфальте, который барахтается  вверх лапками, слабо шевелит ими. В воздухе нет опоры. И  самого воздуха не хватает. Я был почти мертв. Слабые нити удерживали меня на этом свете. Нити-паутинки. Нет, не жена, нет. Настя была виновницей всего. Валькирия.  Я это ощущал  вторым, инстинктивным разумом. И она была мне противна, как и я сам, как и  такая пошлая, перезрелая жизнь кругом. Если я был похож на майского жука, то жизнь походила на  раздавленную тутовую ягоду. Тут же, на  седом от пыли асфальте. Единственная ниточка – сын, Санек. Как он потешно пел песенку на елке у Красновых: «Лошадка  махаонная торопится бежит…»

Его, смеясь, поправляли:

- Лошадка  малосольная… Лошадка макаронная…

А он тянул своё:

- Лошадка махаонная, а в дровнях мужичок.

Два года назад, долгих два года.

Только дети, маленькие, наивны и естественны, и, значит, живы в этом трескучем от  холостых салютов мире.

Но  Санек мой стал уже большим. Он уже сам стойко держался в этом разжеванном  мире. Еще оставалась слабенькая паутинка: я  вспомню свой роман… Хотя кому он нужен? Кто поймет его тайный смысл? Писали романы и покруче, и поумнее, но  никто не слушал ни Чехова, ни Толстого. И уж, конечно, мало кто клал головы на рельсы, как Анна Каренина или  казнился, как Родион Раскольников. Пустая вещь - литература, забава для графов, у которых полный графин бургундского. С жиру они строку гонят. Надо вырваться из этой тесноты, из Настасьиной лжи… Она есть… есть…  Еще  какая! Это чувствуется даже в ее походке. Походка у нее стала, как у пантеры, коварная, вот- вот исподтишка вцепится в загривок. И, пока не поздно, надо смыться. Исчезнуть из этой жизни. Как это у жуков называется: лапки  или щупальца?..  Одеревеневшим пальцем-копытом я нащупал клавиатуру. Открыл чистый лист. И написал:

«Я не могу больше здесь жить. Душно. Тут все проклято! Бордовые, с ума сводящие шторы. Диван в клеточку, книжный шкаф, пошлая фотка: баран да  ярочка на фоне чужого трехпалубного теплохода и живая движимость – ты, Настя.  Я много раз пытался вызвать тебя на откровенность, но все мои усилия оказались тщетными. Видит бог, я не виноват. Если я не уйду из этой Темной Поляны, из этого мерзкого бунгало, то наложу на себя руки. Я уеду. Достану  из сарая старенький велик и тихонько начну крутить педали, куда глаза глядят. По Руси. Как  М. Горький. Зарасту щетиной и шерстью. Обзаведусь гривой. И  все дальше и дальше от тебя. Постучу  в  любую дверь, дадут и испить, и черствый кусок протянут. А мне много  не надо…Русь еще осталась, Настя!  На севере, в одиноких избах, в баньках по-черному, в рыженьких ометах соломы. Там Русь, не здесь. Здесь пустое место, зыбь…  И густая, как вар, тоска.

Может, и ты меня догонишь…»

Я распечатал это послание. И уткнулся в него глазами. Так безумно смотрят на  вяло текущую воду.

Никуда я не уеду. «С печки на полати». Так приговаривала моя бабушка, мамина мама.

Очнулся, когда Настя потрепала мое плечо. Я понял: прочитала-таки  письмецо, пока я гулял «среди миров в мерцании светил…» Она существовала. Она – не исчезла.  Розовощекая, как Эос, заря. Видимо, вся ее кровь ушла в голову.

- Ттт…текст… и…и…исчез. Смыло… удалился… - пролепетало моё второе я. Или первое.

Краска с ее лица стала постепенно сходить.

Она долго смотрела на меня. Мне всегда казалось, что она чего-то нахваталась от своего мага-волхва. От Олега Ивановича. Она глядела на меня  испытывающе и одновременно успокоительно.

- Прости, милый. Это  я… Я все наделала… - Это она произнесла  шепотом. Потом энергично:

 - Я – дура,  стерва и сволочь. Ударь меня, а?! Я тебя прошу – ударь куда хочешь, по щеке или прям в морду. Врежь, Санёк!.. Но, прежде, я тебя успокою. Постой, не принимай мер. Что ты совсем уж раскис: текст «Осла» на этой вот «флешке».

Она разжала кулак. В кулаке у нее был черный пластмассовый жук на шелковой петельке. Она  ловко вставила «флешку» в гнездо. Погладила «мышь». И во всю свою ширь и красу  на меня взирали шеренги буковок из моего, уже законченного романа. Более того, он был исправлен. Убраны длинноты, чрезмерное  увлечение деталями. Этот текст был отредактированным. И не имел ни одной орфографической и синтаксической ошибки. Все это  тайно от меня сделала моя волшебница Настенька.

- Р-рравняйсь, смир-ррр-рна!

Я сразу ей простил все. Слаб человек.

Но она  не была удовлетворена эффектом. Присела рядом на наш «юношеский» куцый диван и еще раз  вздохнула:

- Это я, я все  понаделала. Я во всем…

- Ты ни в чем не виновата. Вот он  текст-то, гляди, - я успокаивал свою женушку. - Все на месте. Даже лучше стал…

И тогда она открыла мне все, всю подноготную,  начиная со 100 баксов в  темно-зеленом фолианте  Апулея.

- Я заметила, милый, что ты начал перерождаться…  Внешне оставался тем же. Но вот полет фантазии, или, как там…. кураж из тебя выветрился. Но ведь мы на то и половинки, чтобы друг другу помогать. То, что когда-то ты дал мне, вдруг вскипело  со страшной силой. И вышибло пробку в потолок. Мы с тобой две колбочки, две трубки с одним дном. У тебя  исчезла та самая жизнеисцеляющая  фантазия, а у меня она появилась…. Реторта – в реторту. Появилась, повторяю, от того, что тебя стал грызть червь, название  коему  - ОБЫДЕННОСТЬ. Ты ведь сам ее предугадал. В стихах…

Я испугалась, жутко. Ведь я теряла тебя. Теряла свою любовь. Ты прикасался ко мне, но не было уже того звона в крови. Глухо, как в танке. Ни у меня, ни у тебя. Я ведь – камертон. Ты зазвучишь, я откликнусь. Не стало этого. Или реже, реже, еще реже. … Ускользало. И за письменный стол ты стал садиться по принуждению… Просто – раб в кандалах. Я  слышала звон этих оков. Где, где оно, это золотое  свечение? Не было его.  Заворчу -   садишься. И что-то лепишь… Мертвое…Прости… Чепуху писал. Холодные  дохлые фразы.    

«Э, миленький мой, - подумала я, - да эдак вся наша жизнь полетит в тартарары, в Тартр, в царство мертвых». И я придумала всю схему твоего лечения. Рецептуру. Свои капли, свою настойку. Я умная, скажи, умная?

Я что-то промычал.

- Использовала, кстати, твой  метод. Да и приемы Олега Ивановича Усова, помнишь его, прицепила… Вот у меня и вышло. Фокус удался, факир не был пьян.

- Постой, постой. Так это ты стольник в Апулея сунула?

-  Догадливый. А кто же еще? Уж не поверил ли ты в демонов, домовых и барабашек? Конечно, Золотой осел мог бы принести деньги, но для этого его,  во-первых, надо заиметь, в Фергану тащиться, во-вторых, долго дрессировать. Кстати, ты дочитал Апулея, полностью осилил? Ты ведь говорил, что отрывочно читаешь. Почему он опять человеком стал?..

- Кто? Осел? А что он, человеком стал?

- Стал, стал. Не придуривайся. Осел наелся вволю роз с розового куста. Вот и  вернулся вновь в человечье обличие. Таков закон магии. И я тоже стала свои  «розочки» придумывать, чтобы ты из жвачного животного вернулся к человеческому облику.  Я не говорю о телефонных бонусах. Эта вещь простенькая. Пошел в центр сотовой связи, положил денежку на  номер. И радуйся. Ты ведь предполагал, что у меня денег нет. У меня  их не было, но я нашла. У матери, заняла, соврала – на гарнитур, мол… На мебельный…Пыль собирать… Мать не поверила, что я такой  практичной стала, но денег прислала… Это, значит,  сто долларов. И деньги на телефонные бонусы.

- Да, а  сумма прописью. Огромная сумма… ООО «Поиск» и прочая  муть?… 

- Ну, это разговор особый, долгий. Пойдем чайку хлебнем. Я  тогда все-все расскажу с подробностями. В картинках.

Мы переместились на кухню.

Я верил и не верил тому, что  говорила Настя. Слишком уж все гладко у нее получалось. Как в романе. И я, олух царя небесного, ничего не замечал.

- Теперь мы переходим к  основному звену моего полезного розыгрыша, - неуверенно улыбнулась Настя. - Никуда  Олег Иванович Усов из Краснодавра не уезжал. Может, и уезжал ненадолго, но постоянным местом дислокации виртуоза прямых продаж был Краснодавр. Я, ты, наверное, помнишь, ездила туда, якобы на врачебную консультацию. На самом же деле разыскала его, Усова.

Я молчал, не зная как реагировать на это сообщение.

- Разыскала. Он по-прежнему занимается тем же. Но сколотил к тому времени несколько отрядов «носорогов». Каждый отряд занимается кто чем: медицинскими приборами, музыкальными лазерными дисками, fashion и прочими финтифлюшками. При всем том он, я тебе скажу, готовит профессионалов. Занимается, к примеру,  его маркитант фильмами на дивиди, так  он экзамен устраивает. Кто режиссер, какова основная идея. Придирчив до безобразия.

Так вот, мой прежний босс женился на Виолетте, которая, как он поведал впоследствии, стала роскошной дамой, и уже не трудится на побегушках. Spa-салоны  - ее основное место пребывания.

Долго я не решалась позвонить господину Усову. Наконец-то набрала разысканный мной в Краснодавре номер. Он оказался любезен. И пригласил меня «прикодылять» (так и сказал) к «Чайнику». На старое место встреч. Олег Иванович был в потертых джинсах, в ковбойке и с малиновым галстуке на голой шее. Настоящий  пионер из Ф. Купера.

Положив руку мне на ладонь, он меня внимательно выслушал. Мне некуда было деваться, и я выложила ему все. Все свои душевные терзания относительно твоего хронического перерождения. Он долго молчал, потом вынул из карманов джинсов желтый портсигар, скорее всего золотой, и царапнул оттуда черную тонкую сигаретку с золотым же ободком на фильтре. Предложил и  мне закурить. Я сказала, что за  то время, что мы не виделись, я так и не научилась освежать  атмосферу ароматным дымком табака.

Он улыбнулся витиеватости моих речей. Не обижайся, он начал с  тебя.

- Терпеть не могу твоего мужа. У таких шило в заднице. Это шило они называют правдолюбием. Правдой своей мир колют. И  страдают. Мол, вот  следы от гвоздей, вот стигматы.

Он выпустил тонкую струю голубого дыма:

- Скажи, Настя, а если бы сейчас я  устроил Виолетту куда-нибудь подальше, на Лабрадор, обеспечил бы ее цветущее существование, ты согласилась бы быть моей?»

 Я  проглотила твердый комок слюны, и мотнула головой!

- Благодарю за откровенность, но твой отказ не причина  не помогать. Ты ведь знаешь, агенты прямых продаж достойные ….

- Жулики!

Он засмеялся и стал по-своему веселый. Только с бороздой, внезапно  проявившейся  на лбу.

- Я тебе помогу. Наши агенты, сама знаешь, настоящие выдумщики. Любого Щепкина со Станиславским за пояс заткнут.  Актеры, режиссеры, сценаристы, осветители сцены, художники.  Все в одном флаконе. И у них не одна шкура – сто. Помогу я тебе за единственный поцелуй. И ник-каких скидок. Согласна, Настасья Филипповна!

Я опять мотнула головой.

На три дня Усов и  компания  сняли домик в нашем городке. И улицу  Лесхозную перелицевали в Колхозную. Трафаретки ночью поменяли. В нашем городе меняй что хочешь на что хочешь, никто глазом не моргнет. И не заметит…  Хоть напиши  черным по голубому улица имени  Героя Советского  Союза батьки Махно, проглотят и это. А что? В средствах массовой информации все перевернулось. Колчак – герой. Щорс – бандит. Время такое: пароходы плавают вниз мачтой.

Ну вот. Мужика с блестящими ботинками, как у черта  копыта, Олег Иванович взял своего.

Я стал приходить в себя. И оживленно хлопнул себя по коленке:

- Не  Сысойкин ли его фамилия? – Уж что- что,  могу физиономию не запомнить, а фамилия -  это мой конек.

- Сысойкин, Вадик. Девушку, кофе тебя угощала, Джульеттой,  вроде бы, зовут,  наняли. Она из дома… кхм… толерантности. Понимаешь, из какого…

Чего там не понять.

- А сам Олег Иванович, ты его плохо знаешь, он  в  кого хочешь, может преобразиться. Гриму немножко, стрижка под запорожца. Но ведь не это главное. Ты же сам в курсе, как наши актеры преображаются. Но актеры играют, а  тут человек живет  второй жизнью. Он фамилию себе  взял вроде французскую – Бонди…. Такой литературовед еще  есть.

- А не составитель математических таблиц?

- Тот Брадис! Но созвучно.

- А вот прикинь-ка. Шарада получается.  В  Краснодавре Олег Иванович Усов. В нашем  городе  Бонди. Бери первый слог – «Бон». И второй - «ус». Что получается? Бон-ус. «Бонус»

- Занятно. А Милорадово наследство? Это откуда?.. Тоже твой кретин магический  сочинил?

- Тут я  нашему главрежу помогла. Думаешь, ты один кривые  книжки читаешь. Я тоже прочитала «Последняя любовь в  Константинополе» хорватского культового писателя Милорада Павича. Там  какие-то  карты таро действуют. Вообще этот завернутый  Павич играет в литературу. Все у него кроссворды. Шарады. Забавы, одним словом. И вот мы  для великого дела тоже решили сыграть. И ты в наших руках превратился в …

- Карту.

- Угадал. Умница! В козырную карту… В туза. Ты вдруг лихорадочно стал писать. Видимо экстремальное событие повлияло на  твое сознание. Ты  понял, что  мир не так сер. Он сладкозвучен и цветущ. И  ты стал стремительно соревноваться с миром на компьютерном листе. Назло сыплющимся с неба  дармовым деньгам. Стал ведь, признайся, мой любимый. Стал, мой чемпион…Лихорадочно и…да, да. Кровью.

- Стал, – вздохнул я. - Но  письмо из издательства  «Эксно»?.. Это не в одни ворота…

- Так это же проще простого. Кто сейчас на штемпель глядит, тем более в авторском раже: «Напечатают, ура!» Ты и влип в этот раж. А письмо мы с Усовым сочинили и кинули его в почтовый ящик. У нас же в городе…

- Постой, ну, ладно, это все лепится. А монета, золотой византийский солид, на котором изображена Виктория, богиня победы с посохом.

- Хе!.. Тут Настя улыбнулась своей сражающей все на свете редкой улыбкой. За все  время жизни с ней она таких улыбок десять выпустила. Десять всего лишь.

- Золотая монета – опять моя выдумка. Эсклюзив. Я ее на время выклянчила у  моего  хозяина, то бишь у отца ученика, Холомьева В. И. Тот долго щеки надувал. Как морж. Усы расправлял. «Смотри, Настасья Филипповна, это такая редкость. Не  вернешь, натурой платить будешь»…бррр, скотина! Вот почему  монета та у тебя  сразу пропала. Боялась я  за денежку. Ты ведь мне ее показал и в рубашку положил. Не помнишь?

- Не - а! А деньги из банка?

- Ну тут ты сам прокололся… В другой раз…Ты в этой игре и проиграл, и выиграл. Пошел бы к  банкирам, они бы тебе живо восстановили…  Прокололся… Теперь эти деньги надо отдать Олегу Ивановичу. Сберкнижка у меня…

- А «Золотой осел»?

Она поднялась  со стула: «Отодвинься, ящик загораживаешь».

В этом исцарапанном Сашком ящике, набитом кухонным хламом, пустыми банками, механической мясорубкой, теркой для овощей, инструкциями к разного рода кухонным  приборам и приборчикам, под всей этой кучей томился мой «Золотой осел».

Музыка!!! Милий Балакирев совместно с Доменико Чиморозой. Просто опера «Тайный брак».

Настя медленно, как бы дразня, подала мне книгу

- А может, я и вру, - лукаво улыбнулась жена. - Все это я придумала,  твоя любимая женушка. Твоя, твоя!.. Между прочим, я тебя вылечила от дурной болезни. Ты написал чудесный роман. И теперь-то уж ты, действительно, можешь отправить его в «Эксно». Там с руками и ногами оторвут. Ты ведь знаешь мое литературное чутье.

- А поцелуй Олегу Ивановичу? - Выдавил я.

- Ну да, был. Продолжительный, взасос.

Зря я нанимал Боба Власова. Не запечатлел он на  лазерный диск этого одноразового лобзания мошенника и мага.

Ученица мага читала мои мысли:

- Зря ты  Вовку Власова нанимал, если женщина захочет, она кого хочешь, будь здоров, все разведки мира обставит, кого хочешь оставит в дураках… Ты сам мне Эразма Ротердамского зачитывал.

Пришлось поверить моей жене. В том древнегреческом мире ее звали Пенелопой, и она долго ждала своего Одиссея, прежде чем он вернулся  с острова, где сладко лепетали Сирены. Они пели о золотых копях, но Пенелопа знала песенку  получше.

- Один ноль, - сказал я, - это не я, выходит дело, сочинил роман. А ты его построила, используя человеческий материал. По принципу «Золотого сечения». Говорят, Леонардо-да-Винчи был женщиной.

- А его «Сикстинише мадонна» мужчиной, - засмеялась Настя.

- Снег черен.

- А уголь бел.

- Слушай, жена, - молвил я  фальшиво суровым тоном, потому что в груди моей тонко и счастливо звенели колокольчики. - Жена да убоится мужа своего, скажи, Пенелопа, куда делся тот мохнатый тулуп?

Она поняла, о чем речь.

- Двойной?..  Айда! – И поманила меня  в спальню.

Из-под деревянной широкой кровати Настя  проворно выволокла ободранный чемодан светло-коричневого цвета и щелкнула  замками. Как винтовочными затворами. Дуплетом, двумя руками. Отпрыгнула крышка. И  тулуп мехом  кверху, мне показалось, или это в самом деле так было, как на арене цирка. Тулуп сам выпрыгнул на пол и тут же растелился, как надо.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ,

в которой становится ясно, что ничего не ясно.

Вот уж кто у меня золотой, вернее, золотая, так это жена. После всего произошедшего, после объяснений моей драгоценной Насти, я стал спокойно спать. Мне не снились уже поезда, уносящие меня на неведомую станцию, где меня обворовывают до нитки. И где я тычусь, как слепой щенок, в поисках украденной сумки с зубной щеткой и сменой белья.

И теперь вот в душевном равновесии я шатался по своему городку с двумя грошами в кармане. Такой простор, и такая благость на душе! Я  всех люблю. Встречные, буду честен, каждый второй мне улыбаются. Два гульдена. Две драхмы в кошельке.  Дойдет до того, что я подбреду к бомжу возле хлебного и потехи ради стрельну у него червонец. Даст ведь непременно!

- Ага, в морду! – Хохотнуло мое ироничное второе я. - Догонит и еще добавит.

Вот здесь, в «Элеганте», я покупал  духи  «Фиджи» для своей Анастасии. Не так давно, в июне… Не так давно?.. Это было в другой галактике, в другом веке. И, кажется, не со мной. Я все это  охотно прочитал у Апулея, пренебрегши златоустом Цицероном.

Пока я обитал в  садах древнегреческого лицея (или  правильнее «ликея»), возле «Элеганта» вырос дворец с колоннами. С узорным плющом, пущенным по глянцевым стенам. В стеклянном пространстве туалета курилась неоновая надпись «Телаут сизао». Сперва в голове мелькнуло «сизо». «Следственный изолятор»... Потом я, привыкший когда-то читать, как читали старые наборщики, шиворот-навыворот, понял, что это всего навсего «Туалет «Оазис».

В нашем городе, в отличие от всех городов матушки России и бабушки Греции,  комфортные сортиры  растут как грибы после парного дождя.

«Оазис» сиял, и тут…

Тут сработал инстинкт. Мой «мочпуз» (словечко Боба Власова) придавило.

Конечно, оказание интимной услуги опорожнения мочевого пузыря требовало унцию денег. Моих крохотных лепт не хватало. Но я, как прыщавый подросток, поплелся  на  холодный свет в дверях в надежде проскочить мимо окошечка смотрителя и кассира этого заведения.

И, - о радость! - в самом деле проскользнул мимо каких-то таблиц и диаграмм, к писуарам. Мраморная ложбина переливалась, как  коралл, розовым и кремовым цветами. Это было чудо  гламурного искусства. Над раковиной висел плакат. На  плакате было изображено внутреннее строение человека в разрезе. Особо, красным  цветом, был выделен переполненный «мочпуз». Он походил на приплюснутую дыню.

Вдруг дунуло сбоку. Какой-то неживой вьюнок прошелся по  позвоночнику и обратно, рассыпав по спине стаи ледяных мурашек.

Я оглянулся, и в серебряном свете разглядел  два мужских силуэта, уверенно, я бы даже сказал, по-хозяйски, шагавшим к этим модернизированным ночным горшкам. Один муж встал по левую сторону от меня. Скосив глаза, я в каком-то увеличенном и рельефном масштабе схватил глазами граненый, угольно черный башмак.

Туфли явно е г о.

«Кого е г о?» -  скользнула распрямившаяся змея  то ли в моем мозгу, то ли еще где. – «Что это? Кто? Неужели  э т и?»

Она же, гадюка, и ответила, мертвея:

«А – пол-лона Владимировича»

И с ехидным привкусом: «И главарь здесь. В углу».

«Онди, Онди, Усов, У – сов», - совсем уже запредельно  отдавалось в голове.

Хотя?..

Они переговаривались, вроде бы, не замечая никого вокруг.

И тот, в лакированном башмаке, называл другого новым именем.

- Казимир Львович, когда же ероплан?

- В восемь.

Мне бы ширкнуть молнией и уносить ноги. Но любопытство, посеянное еще в библейские  времена, Адамом и Евой, тормозило. Я тяжело прошел к умывальнику. И пустил из крана  струю холодной воды. Над овальным зеркалом висел плакат: «Процентное содержание азота в моче». Горные пики, параболы, линейки, деления.

Я чувствовал, что   о н и   топтались рядом.

Оглянулся.

Грязная улыбка плясала на лице у Бонди.

- Вот как, вот как, -  приговаривал Антиох Иванович.

С силой я повернулся к холодной струе. Вода потемнела, и она мне показалась такой же отвратной, как и улыбка гуру краснодарских торговцев.

Куда же девать себя?..

«Процентное содержа…»

У моложавого Аполлона Владимировича лицо стало толстым и очень красным, как у пьющего гипертоника.  Он суетился: «Ероплан, Казимир Львович, в восемь. Из Шереметьева… Еще успеем в «Занозе» коньячку хлебнуть. Глоточек, Казимир Льво…»

Тот ударил в него темным глазом:

- Не видишь, дуралей, человек в растерянности. Воду льет себе на штаны. Ботфорты обрызгал. Ба, да не кровь ли это?! Или азот?

Я взглянул туда, на брюки: нет, не кровь. И не моча.

Он  говорил это мне, абсолютно не признавая. Улыбка была по-прежнему темной.

- А мы вот в Рим собрались, Чимарозу слушать. «Тайный брак». Он так-зать дирижирует.

Голос домашний, скучный.

- Неужто сам? – подыграл напарник мистера Бонди.

- Собственноручно-с! Не взять ли вот этого м…маладого человека. Он там свой роман будет оглашать «Осел, или грехопадение».

- Н…нне…мммы, - промычал я, стрекая глазами по углам. Хоть бы зашел кто. Но в  «Оазисе» было пусто и гигиенично, как в химической колбе.

- О чем роман-то?

Бонди-Усов зевнул:

- О нас с вами, драгоценный Аполлон Владимирович. Завернул интригу, вроде мы с тобой, скажем так-так… не совсем чистая сила. Вроде бы Михаил Афанасьевич своим пасквилем не закрыл тему…

-Булгаков, чудак.

Кому это он говорит?!

Я для  этих двух магов, факиров, волхвов, агентов прямых продаж или, как их там еще назвать, был прозрачным предметом, жидким стеклом, сквозь которое можно пройти. И они, играя мутными улыбками, улетучились из живописного сортира.

«Что же это такое? Неужели прохиндеи продолжают действовать, и пьеса, сочиненная моей женой, еще не кончена. Где обрывается ложь и где начинается правда? Этот  запутанный клубок не разгадать никогда».

Я кинулся вслед за ними, боясь, что они растают в свежем вечернем воздухе.

Но «бонусы», не оглядываясь, - они, по всей видимости, кожей, затылком чувствовали меня. Я их тоже осязал, чем только неизвестно? Гмм… Испугом своим. Они шествовали вразвалку к вышеозначенной «Занозе», дуть коньяк на посошок.

Выбора у меня не оставалось. Я должен, должен - таки все это засекреченное действие вывести на чистую воду, иначе никогда не сдеру с себя маску осла. Так и останусь парнокопытным, научусь грызть солому и устроюсь на мельницу  крутить жернов.

И Бонди, и Аполлон укоротили шаг. И  вскоре совсем встали возле рекламного щита. Ба! Да это уже «Заноза». Только бы не цокнуть зубами.

Возле дверей бара покачивался в клубах сигаретного дыма пьяный журналюга Журавлев. Он мне подмигнул. И назвал  «бонусов» братцами.

Факиры, увернувшись от него,  шмыгнули в  разверстую дверь.

Тогда Журавлев стал дергать меня за рукава. Потом прижал  грудью к  скользкому стенду. К стеклу.

Наконец я выпутался из его объятий.

И тут в моих глазах мелькнуло… Легко в малиновый проем двери  впорхнула женская фигура, чрезвычайно похожая на летящий стан моей…  Никогда этого не может быть…Никогда… Моей?!.. Нет! Этого не может быть. Что мне, кидаться за ней, настигать? Нет! Не-хо-чу!

Я заскочил в «Занозу».

Там было пусто. Бильярдный стол, подкрашенный бордовым сумрак.  Узенькая дверца за длинной стойкой. Ни души, если не считать барменшу Олю Синицыну.  Я потянул носом. Что я хотел унюхать? Запах Настиных снадобий, кремов и притирок? Быть может. Но ничего похожего. Прыжком я подскочил к стойке бара. И пролепетал: «Здесь была Настя?»

Синицына сощурилась и жалостливо скривила губы. Что она этой гримасой хотела сказать?

- Вы первый посетитель…  У нас заведено…

- И девиц не было?

Оля отрицательно качнула головой и хлопнула о полированную поверхность темный стакан с  шипящей жидкостью. В ней плясали рубиновые искры.

- От заведения.

- Что это, кровь? – промямлил я. И испугался своего бреда.

Оля старалась быть равнодушной, поджала свои вишневые губы. Вполне серьезные, тихие очи. Такие глаза не могут врать:

- Двести пятьдесят колы - это ваш бонус. Выпейте и на вас навалятся деньги…

РУССКАЯ ЖИЗНЬ

WEB-редактор Вячеслав Румянцев