Евгений МАРТЫНОВ
         > НА ГЛАВНУЮ > РУССКОЕ ПОЛЕ > МОЛОКО


МОЛОКО

Евгений МАРТЫНОВ

2010 г.

МОЛОКО



О проекте
Редакция
Авторы
Галерея
Книжн. шкаф
Архив 2001 г.
Архив 2002 г.
Архив 2003 г.
Архив 2004 г.
Архив 2005 г.
Архив 2006 г.
Архив 2007 г.
Архив 2008 г.
Архив 2009 г.
Архив 2010 г.
Архив 2011 г.
Архив 2012 г.
Архив 2013 г.


"МОЛОКО"
"РУССКАЯ ЖИЗНЬ"
СЛАВЯНСТВО
"ПОЛДЕНЬ"
"ПАРУС"
"ПОДЪЕМ"
"БЕЛЬСКИЕ ПРОСТОРЫ"
ЖУРНАЛ "СЛОВО"
"ВЕСТНИК МСПС"
"ПОДВИГ"
"СИБИРСКИЕ ОГНИ"
РОМАН-ГАЗЕТА
ГАЗДАНОВ
ПЛАТОНОВ
ФЛОРЕНСКИЙ
НАУКА

Евгений МАРТЫНОВ

Боголюбовка

ГРУППОВОЙ ПОБЕГ

Степное –
ковыль нагой хлынь
по ветру

 На завтрак – манная каша хлеб с маслом … и по две трети кружки киселя…Масла двадцать пять граммов. Если померить – два сантиметра в кубе, почти вприглядку.

 С этого дня начинались осенние каникулы. А вчера Тамара и Васька Мельманы отпрашивались у Елены Евгеньевны сходить, или, если повезёт, съездить на попутных подводах, в село Степное завершить кое-какие дела по дому, их собственности. Но старшая воспитательница дала добро только Тамаре, а Ваське, припомнив побег, наотрез отказала. Но парнишка не успокоился и решил всё же уйти. Самовольно. Более того, подбил Димку Ветрова и Витьку Нестерова, друга Казанцева. И Женька тоже решил примкнуть к этой компании. Свои пайки хлеба от обеда и ужина они вынесли из столовой и припрятали в карманы пальтишек, для перекуса дорогой.

Путь предстоял не короткий. – По тракту через деревню Усовку и станцию Марьяновку. В общей сложности 24 километра.

 Тогда на Женьку нашло, не иначе, как непростительное блаженство: сам же в начале зимы наставлял своего Володьку на путь истинный за его побег из детдома, а тут – на тебе, погляди на него!..

 Двигала, толкала в спины пацанов, какая-то неизведанная, доселе потаённая, неизбывная сила противодействия запрету. Каждый из четырёх мальчишек был под-стать спесивому чистокровному жеребчику. Из загона племенного совхоза деревни Шарапово в которой, Женька и Вовка Казанцевы жили перед Великой Отечественной войной и в самом её начале с отцом (учителем), перед тем как переехать в Боголюбовку.

Шагает
гурьба счастливых
упрямцев…

 То один то другой из мальчишек, забегая вперёд, развернувшись на 180 градусов, что-то взахлёб, восторженно выкрикивал. Такое, вроде бы важное, что… не поведать это остальным было просто не возможно, невмоготу. Свежий снег, дополнительно нападавший ночью хлопьями, был ослепительно бел, искрился…

 Случилось какое-то групповое затмение, помешательство, которое достигло апогея в Усовке… но до неё ещё надо… киселя похлебать. Шагали профилем, насыпным трактом, иначе – шляхом, не замечая времени…

 Но вот и она, та деревня. Усовка!?.. – дескать, так быстро?!.. – не верят ребятишки, смешно руками машут. Возбуждённые. Без рукавичек. Пальтишки распахнуты. И то, – вольные птицы… все четыре сокола…

Свобода!.. –
Жизнь крылатая
по сути.

 Шагов на пять из шеренги выскочил Васька Мельман, от морозца и быстрой ходьбы – розовощёкий. Пятился и страстно, громко, чтобы все слышали, говорил, обращаясь, однако, к своей старшей сестре:

 – Тамара, ну, скажи, почему так получается, – тебя отпустили уже второй раз домой: тогда, когда мы вон с Димой и Вовкой Казанцевым удрали из детдома, помнишь? И теперь. А мне… – всё, – «Нет», да «Нет»!.. – где справедливость?..

 – А кто тебе тогда разрешил?.. ты бы хоть со мной посоветовался, Вася!..– парировала старшая сестра.

 – Подумаешь, «сбежали», – отвечал он на эту встречную реплику, – мы бы и сами вернулись. Без твоего сопровождения, Тома. Ну, где справедливость?!.. – опять спросил и замолчал.

 Ребята уже знали, земля слухом полнится, что детдом в селе Степное расформировали. – Помещение было маленькое и не соответствовало нормам, без подсобок. Воспитанников распределили по другим детдомам области, в том числе шестерых в Боголюбовский. – Это: Игнат Володин, Федька Иванов и четверо шагающих…

 У Тамары и Васьки, в селе Степное – свой дом. Пятистенок, передан ими на попечение знакомой тёте Вере, соседке…

 А Женьке загорелось побывать в этом селе потому, что он там жил в тридцать седьмом – тридцать девятом годах. Витька же и Димка… шли за компанию. Просто так, безоглядно, от нечего делать. Каникулы.

 …И Димка вырвался вперёд. Повернулся на 180 градусов, (а Вася занял своё место в шеренге). Фальцетом:

 – На фига нам этот «мёртвый час» среди белого-то дня, скажите?.. всё равно же никто из пацанов не спит, разве, что притворяются.!.. – Тамара была с ним не согласна. Витька Нестеров, рыхлый подросток, в знак солидарности с Димкой, ей тогда остро так отвечал, тоже обгоняя строй и поворачивая голову влево:

 – Девчонки, может быть, и дрыхнут!..– Нестеров – конопатый (веснушчатый)… – перво-наперво, – продолжал он, – сразу бы отменил этот «мёртвый час» если бы меня назначили директором детдома!.. – все весело расхохотались.

 – Ну, из тебя и начальник!.. – усомнился Женька.

 Редкие прохожие, в основном бабы, да бабушки, приостанавливались и недоумевали: откуда это такая шайка и куда… следует?.. – У Витьки на голове шапка, чуть было не слетевшая от порыва ветра, приподняла одно ослиное ухо. Солнце заулыбалось…

 И вот деревня Усовка оборвалась. Пошли перелески, да колки. Ребятня подустала.

 Правда и то, что 14 километров пути были уже позади. Подул встречный ветер. Похолодало. До Марьяновки, железнодорожной станции и районного центра, оставалось полторы версты. А там, дальше… ещё километров восемь – до Степного.

 «Ничего себе!.. опять же, киселя хлебать!..» – думалось ребятне. Заначенные в глубоких карманах горбушки, да ломтики хлеба по крохам съедены…

 Но Тамара надеялось встретить опорожнившуюся попутную подводу, обычно возившую сельчан к ветке «ИСИЛЬКУЛЬ — ОМСК».

 Так оно и случилось. Совпало. К неописуемой радости пилигримов.

 Косо с неба летели мелкие колкие снежинки, чиркали по лицам. Девчонка застегнула пальтецо на все пуговички. Её примеру последовали и хлопчики. У Женьки Казанцева сосало под ложечкой…

 – Мальчишки, вы идите к нашему дому, а я ключ возьму, заскочу к тёте Вере, я быстро. – сказала Тамара и повернула железное кольцо щеколды.

 – Добрый день, тётя Вера!.. – поприветствовала, притворив за собой калитку. Вера Ивановна – женщина средних лет и роста, ладно сложенная, в поношенной фуфайке… юбке из синей материи на четверть ниже колен. В полушалке и подшитых валенках. Она «выплёскивала» зерно из ведёрка. Выпущенные из хлева пёстрые курицы, сгрудились, топтались и клохтали, оттесняя «музыковеда» петуха в золотистом наряде. При мясистом, зубчатом, красном гребне.

 – А… приехала!.. – обратила внимания и выпрямилась, хозяйка, – ну, здравствуй, проходи, гостьей будешь. Я сейчас…

 – Нет, Вера Ивановна, спасибо за приглашение, дайте мне ключ, да… мы пойдём в свой дом.

 – Ну, и то верно, соскучились, знать, в казённом-то по своему… – женщина сходила в избу и подала ключ, приблизившейся Тамаре, светловолосой с короткой (в скобку) причёской девчонке лет двенадцати.

 – Василий, слазь-ка в подпол, достань с ведёрко картошки, – скомандовала Тамара, – жрать хочется. Заодно и редьки штуки три, морковки, да свёклы.

 – Пошли, – кивнул тот, в свою очередь, Димке. За железное кольцо отслоил и опрокинул навзничь квадратную крышку подпола, что в торце закутка. Заглянули в яму, встав на острые коленки.

 – Тьма кромешная!.. – отстранился Димка.

 – Вася, тогда зажги фонарь керосиновый, или хотя бы лампу без стекла… – строго сказала сестра.

 Спустились. Достали овощи. Тамара вынула из ниши под печью полуведёрный чугун и сняла тазик с лавки. Начерпала в него воды из кадушки. Принялась мыть овощи. Решила сварить самое простое: картошки в мундирах. Кисти её рук от ледяной воды покраснели.

 – Прохладно, – выдохнул Женька, вместе с паром, – Тамара, тебе подсобить?..

 – Помоги, если не лень. Вася, сходите за дровами в сенник, да растопите печку. Ну, что ты будто не дома!..

 Вскорости дрова в русской печи, посипев, пуская слюнки, разгорелись, заполыхали языкастым пламенем, «приблизительно» задираясь в начало дымохода над загнеткой.

 Когда на поду подкопилось жару, Женька вдвинул чугун с картошкой, чугунок со свёклой и кастрюлю с морковкой-каротелью…

 Вечерело. Пришла тётя Вера, что приглядывала за сиротским домом и по уговору, в холодное время года протапливала печь один раз в сутки.

 – Надолго?.. – спросила, окидывая строгим взглядом ораву.

 – На три дня. – ответила Тамара.

 – А… Чем питаться-то будете, Господи, – прищурилась и сочувственно всплеснула руками, но всё-таки сурово произнесла она.

 В этом году Вера Ивановна уже принимала непрошеных гостей, но тогда было почти лето и их, прибившихся «перелётных», всего – двое, Вася и Дима. Не целоё отделение, как теперь, подрастающих красноармейцев, упрямцев. Их тогда она, солдатка, женщина сердобольная, взяла под свой надзор.

 – Проживем!.. – провозгласил Васька, – картошка была бы, а она есть – и ладно.

 – Мне-то одной разрешили, а эти карапузы, – без спроса, за компанию. –

 – Ну!… тогда понятно. Ешьте садитесь, мешать не стану.

 – Да что ты, тётя Вера, разве вы когда-нибудь были нам в тягость!?

 – Это я так… пойду, всё-таки… по хозяйству. – Не договорив своё отношение к «явлению», Вера Ивановна медленно развернулась и вышла, притворив за собой двери.

 Мальчишки расположились вокруг кухонного стола на лавке, что под окнами. И на приставной скамейке. Тамара – на табуретке. Женька извлёк чугуны ухватом…

 Скрипнула дверь. – Вернулась тётя Вера, стала доставать из корзины половину круглой булки ржаного хлеба, чекушку постного рыжикового масла.

 – На трудодни дали, – сказала. – Аккуратно поставила на стол и крынку простокиши. И ко всему в добавок – по куриному яйцу каждому.

 Налопавшись до отвала, переместились поближе к печке. Смотрели на беспокойное и одновременно умиротворяющее пламя, а затем и на горку раскалённых углей, вспыхивающих алым, синим и оранжевым. Помалкивали.

 – Хорошо!.. – как бы про себя, не вслух, сказал Казанцев, вспоминая деревню Аксёново, тётку Марью, двоюродных братьев и сестёр…

 Поднялся. Отошёл к окну, тёмному, но ласково пламенеющему тоже алым с оранжевым. Упёрся лбом в стекло. Вглядывался. – Согласительно мирно… так, что голова – кругом.

 Народившийся месяц, висел на блестящей звёздочке. Эта вышняя люлька – не на пружине (растяжения), какие тоже в деревнях бывали, а, в общей сложности, – на… стропах. В размахе.

С краешка –
пастух-месяц
небо звёзд.

 – Батюшки!.. – Всполошилась вдруг Тамара, – сегодня же торжественный вечер в школе! В честь Великой Октябрьской Социалистической Революции!.. – на торжественную часть мы опоздали, а праздничный концерт можно бы и посмотреть. Пойдём?… – спросила. Отправились всёй гурьбой …

 Как ни упрашивали, бдительные дежурные с красными повязками на левом рукаве согласились впустить только Тому и Витьку, бывших учащихся этой школы, которых ещё хорошо помнили. Тамара, перемолвившись с братом, передала ему пустотелый ключ от висячего замка и пошла на концерт, а Витька вынужден был остаться с пацанами на улице.

 Все четверо сирот-мальчишек, в течение, может, получаса, охаживали, отаптывали, постоянную, не очень толстую, завалинку. Заглядывали, то в одно, то в другое окно школьного актового зала. Сползали вниз и снова вскарабкивались на эту высокую, набитую опилками, приступку… всматривались, пытаясь встать на цыпочки. В казённых, жёстких, негнущихся серых, как шинель, пимах это было очень неудобно.

 

Казанцев шагал по широкому коридору школы, озираясь. Каникулы, да, но учителя, и это Женька хорошо знал, работали. Никто его не задержал, не то, что вчера вечером.

 – Я бы хотел видеть Галину Константиновну, свою первую учительницу.

 – Да, ну?! А кто ты такой будешь?

 – Я?.. Казанцев Женя, здесь в этой школе начинал учиться, ходил в первый класс целых две четверти.

 – А потом?

 – А потом папку перевели из этой… в другую, в Шараповскую. А я жил у дяди в Омске. Там и закончил первый класс.

 – Так вот, Женечка, я и есть Галина Константиновна. – двенадцатилетний Женька смотрел на неё, всё ещё снизу вверх ( роста был маленького) и не верил своим глазам. Сморщился… не мог сдержать слёз. Они у него на колёсах. Не зря же прозвали в Боголюбовском – «Плакучая река». Учительница прилепила его к своему подолу, прильнувшему к стройным ногам и сама…

 «А теперь где твой папка-то, Андрей Александрович, кажется его зовут?». – «Воюет, на Ленинградском фронте, а мы с Вовкой, братишкой – в детдоме». – «А, ясно. Ну, пошли в класс, Женя»…

Детства дар.
Озарение –
Маята…

 – И скрипнула дверь. «И что это за напасть такая – слёзы? К чему…» – корил себя мальчишка, переступив порожек…

 Женька в этот день был и возле того дома (крестьянская изба, рубленая вобло), где они когда-то жили. Вместе всей сводной семьёй. – Папка, мама (Александра Семёновна), он, Женька, Мишка, неродной брат, родные – Вовка и сестрёнка Зоя, недавно появившаяся на белый свет. Шёл 1939 год… Постоял возле уже покосившихся ворот из досок, некогда плотных, сивых от времени.

Калитка –
щеколдой, было,
звякали…

 Однажды под осень, близко перед тем, как пойти в первый класс, Женька увлёкся, заигрался допоздна на улице…. Вернулся домой когда на небе появились первые звёзды и только что народившийся месяц, сравнение которому трудно подобрать. Торкнулся с порога в двери сеней, а они – заперты!.. изнутри на засов, что ли. – Встал на цыпочки, заглянул в щелку – темень. Постучал, но двери не отворяли. Ещё попробовал кулаками!!.. – безрезультатно. Как ни бился мальчишка, как ни переминался с ноги на ногу – бесполезно. Сел тогда на прохладные доски порога, спустил босые ножонки на вторую ступеньку сверху, сгорбился и, помнит, растерялся даже: «Как это?..» – Пригорюнился. Час, может, страдал, или три, может, зашмыгал носом, смахивая со щёк обиду. «Была бы жива родная мамочка, мамка родная, тогда бы …».

 Только про родную мамку Оню подумал и… двери скрипнули. Женька обернулся.

 – Заходи!.. – процедил отец Андрей Александрович. Марш спать!..

 Нет, всего не перескажешь. А, вот, то, что у них была корова Харита, гладкошёрстая блудница, которая почти ежедневно летом, при возвращении в село, загодя удирала из стада и Женьке подолгу, почти до самой темноты приходилось её разыскивать по окрестности, он запомнил навсегда.

 – Харита, Харита, – кричал-распевал. Колдовал: «Чёрт, чёрт поиграй да, отдай!..» Нередко до горьких слёз умолял, звал, а она, как сквозь землю, было, проваливалась. Кружил окрестностью. И, часто при появлении первой звезды только он обнаруживал свою «богиню красоты» где-нибудь в осоке, или в траве-бужур возле камышей, или в овражках, приводил на налыгаче, если поддавалась, конечно, или, опять же, лозой пригонял домой. И полумрак вот…

Амбар. «Кручина.
Ничего. И то беда,
страдаю, положим…» –
разоткровенничался
присный серп перед косой.

Правда, красивая была зараза-корова, тёмно-красного окраса, статная, умница, глазастая, с длиннющими загнутыми ресницами, остророгая и… со звёздочкой во лбу!.. Молока давала не так уж и много, но зато жирного, вкусного.

 Однажды Вовка чуть было не утонул в силосной яме, полнёхонькой вешней воды возле скотного двора, «фермы». Но об этом случае – позже.

 Потом, когда насупилась осень, Женьке мама (Александра Семёновна) сшила из твёрдой материи кошель-папку с карманами для букв разрезной азбуки.

 …И о чистописании «с нажимом перышком «Пионер» в классе у Галины Константиновны вспомнил Женька, о чернильнице-непроливашке и, досадных кляксах-каракатицах химических чернил.

 И ещё и о коньках-снегурочках, конечно, притянутых закрутками с помощью палочек к пимам! (подарок папки), он на них с мальчишками гонялся за шурагайками в речке Камышловке. Выше. По тонюсенькому, только что образовавшемуся, прозрачному, как стекло льду. Щучек этих мальчишки, и Женька с ними (они на деревянных коньках, а Женька на железных, блестящих!!) глушили клюшами – палкой с набалдашником. А лёд лучисто прогибался, потрескивал!..

 И о блинах вспомнил, и о пельменях. И о маленькой сестричке в люльке, подвешенной к потолку на пружине.– подумал. Этот малюсенький гамак с лялькой Зоей Женька старательно качал, примерно так же, как зыбку с братиком Вовой (6 лет тому назад), – сверху вниз, сверху вниз…. Следил за поведением сводных братьев Мишки и Вовки. Они частенько дрались, как собака с кошкой. Постоянно разнимал. Пса не было, но кошка Мурка-сибирячка жила с ними. Часами просиживала возле отверстия в полу дальнего правого, если смотреть от двери, угла горницы. Папка уходил к своим ученикам в школу, Александра Семёновна, вполне возможно, отлучалась по вызову женщины-роженицы. – Она по образованию фельдшер, принимала роды на дому, была, если попросту сказать, повитухой. Пользовалась в селе Степное непререкаемым авторитетом.

 Отцу не посчастливилось с этой женщиной. Ревность какая-то, что ли. Что-то там между ними произошло, а что именно, Женька толком не знал. Да и к чему ему было знать? Не в первый (и не в последний) раз.

 Оставшиеся два дня, в охотку, нужно – не нужно, ребятишки лазали с печи на полати. У Женки и Васьки это ловко получалось. По одному, конечно. Подтягивались на руках, прилипали животами к брусу, распластывались по-жабьи. Тут же поджимали левую ногу, опора, а затем правую. И… – там!.. а вот к бывшим городским, Витьке с Димке не сразу пришло такое умение.

 Рассказывали друг другу какие-то незначительные истории. Играли в карты. Вечерами – мальчишеская возня под потолком. Но сопение довольно скоро затихало: с постной картошки в мундирах, без хлеба долго-то не побарахтаешься.

 На горячащей тело гладкой печи, подстелив под себя стежёную шубейку из старья, сложившись втрое и укрывшись, суконной шалью, дремала Тамара. Хотя в горнице и была нафуфыренная деревянная удобная кровать отца с матерью. Мама у них с Васькой была русская, чалдонка. А отец, как, наверное, сами догадались – немец, приехавший в Сибирь с Поволжья.

 Что у них за трагедия произошла, Женька не знал – как-то не принято было в Боголюбовском детдоме распространяться о своём, или семейном, личном…

 Накрывалась Тамара широкой суконной шалью с не очень длинными кистями, похожими на дождевых червяков. Вспоминала, наверное, мать, отца и плакала, шмыгала потихоньку. Но Женька всё равно слышал. Мальчишки помалкивали. О чём говорить-то?

 У ткани этой шали, было удивительное свойство: согревать и успокаивать. И Тамара засыпала.

 – Чего не спишь!.. – Витька Нестеров, притуляясь к Димке, ворчал на Казанцева.

 – Завтра ещё раз схожу на речку Камышловку, – сквозь дрёму подумал Женька.

 Опять вечерело. В печи доогорали дрова. Отблески пламени вырывались сквозь щели заслонки, плясали гопак на противоположной стене от пола до потолка. Проходило какое-то время… становилось темно, хоть глаз коли.

 Пацаны похрапывали, а Женьке вспоминалась Боголюбовка… Надя Кузнецова, братишка Вовка… и папка на фронте… «Как-то они там»?.. Родная мамка (Онисьей звали), правда, еле то еле… растаяла. Брехали собаки. Петухи пели… Жизнь продолжалась.

 …По одному пробуждались мальчишки, сбегав по нужде во двор, располагались на полатях и засыпали снова.

 Раннее утро. Но Женька уже проснулся. Слез с полатей. Сходил на улицу. Пощёлкал соском рукомойника, что под полатями на простенке в углу возле порога, умылся. Вытер лицо и руки холщёвым полотенцем. Тамара полезла в подпол и попросила его поднять на верх картошку, репу морковку и свёклу.

 Да это тётя Вера-опекунша сняла урожай с огорода и оставила маленько Мельманам на случай их появления. Но и, тоже может быть, что Тамара отпрашивалась из детдома, чтобы помочь выкопать штыковыми лопатами картошку и подсобрать кое какие остальные овощи…

 Пекли печёнки на поду печи, после того, как прогорели дрова.

 Все эти дни Васька Мельман таскался по своим друзьям, бывшим одноклассникам. Водил за собой и Димку, или Витьку, или того и другого вместе… Женька помогал Тамаре по хозяйству: пилили (с кем-нибудь из пацанов), кололи дрова. Деревянной, а где надо – железной, лопатой прокладывал в снегу дорожки. Например, до уборной, что притулилась к заплоту в три жерди, в конце огорода.

 К своему удовольствию, обнаружив на полочке этажерки книжки, он с упоением вновь и вновь читал стихотворения Пушкина, Лермонтова, Майкова. Декламировал наизусть многие стихи своего любимого поэта Никитина:

Звёзды меркнут и гаснут. В огне облака.
 Белый пар по лугам расстилается.
По зеркальной воде, по кудрям лозняка
От зари алый свет разливается.
Дремлет чуткий камыш. Тишь — безлюдье вокруг.
Чуть приметна тропинка росистая.
Куст заденешь плечом — на лицо тебе вдруг
С листьев брызнет роса серебристая. …

 – До чего же красиво пишет!.. – восторгался.

 Вышел на двор. Тишина. Собаки взлаивают, петухи поют!.. Хотелось есть, но впроголодь жить Женьке было не привыкать. Мычат коровы. Забрехала, по голосу слышно, большая собака.

 – У, волк тебя — выразился словами своего деда Александра Женька, и улыбнулся грустно, вспомнив…–

 Отец, Андрей Александрович Казанцев рассказывал, что деда Александра Моисеевича, в 1930 году лишили избирательных прав. Ни за что, ни про что. Вскорости, по ложному доносу, он был заключён в Омскую тюрьму. По сфабрикованному делу решением суда его приговорили к раскулачиванью и высылке с семьёй на север Сибири. С началом навигации на Иртыше, Оби и Томи его этапировали в село Колпашево нынешней Томской области. Следом в ту же область, но в село Нарым, из деревни Аксёново была выслана бабушка Раиса Ефимовна. Ей было 63 года. Без деда могла жить лишь попрошайничеством. Умерла в начале января тридцать второго.

 Содержание доноса на деда неизвестно. А то, что он был, и был ложным, несомненно…

 Александр Моисеевич, бывший волостной староста (Саргатского района), бежал из ссылки, ходил по деревням Томской, и Омской губерний, просил милостыню. Умер в 65 лет у чужих людей.

 Промысел Божий. Царство небесное им обоим.

 Отец говорил, что с Женькой дед Александр, таки, поводился, успел, вроде бы как в Сиб. Саргатке. Но не долго, потому что скрывался от властей.

 Хорошо-то как!.. – подумал Казанцев, любуясь на зарю. Постоял ещё немножко на крылечке ожившего дома. Руки без рукавичек начали мёрзнуть, закалели. Завыла собака. Возвратился в избу.

 По ходатайству солдатки тёти Веры, а её муж был до ухода на фронт бригадиром полеводов, насупившийся было директор совхоза села Степное «Коммунист», выделил подводу, на пару лошадей и беглецов (если не брать в расчёт девчонку) благополучно доставили в Марьяновку. А потом, уже по просьбе Тамары, знакомый возчик добровольно согласился, из сострадания, добросить до Усовки. От неё-то уж орава сирот… дотопала до Боголюбовки. Все пацаны с повинными головами предстали перед старшей, Еленой Евгеньевной и рядовой воспитательницей Надеждой Васильевной.

 За провинность они все четверо получили по шесть нарядов вне очереди и целую неделю, уже теперь в крепчайшие морозы, после уроков до самого темна пилили и кололи, в основном берёзовые, дрова, про запас, для, всю зиму напролёт голодающих печек-голландок, топки которых выходили в коридор здания детдома.

Пила, да колун –
не до стихосложенья…
поленница дров.

Вот и вся
новелла.

 «Мы на полатях, тут, спать будем, Тамара?..» – спрашивал Женька.

Шмутьё…– Как в тумане помнится всё это. Но если приглядеться – проясняется. То-то и оно.

Вернуться к оглавлению

 

Если хочешь жить долго и оставаться здоровым до глубокой старости, задумайся о еде всерьёз! И если ты привык делать перекус дорогой или перекус на работе, то не удивляйся, если заработаешь себе проблемы. Но можно организовать приличный обед даже тогда, когда ты в дороге или на работе. Просто не поленись уделить внимание перекусу как серьезному делу.

 

 

РУССКИЙ ЛИТЕРАТУРНЫЙ ЖУРНАЛ



МОЛОКО

Гл. редактор журнала "МОЛОКО"

Лидия Сычева

Русское поле

WEB-редактор Вячеслав Румянцев