Евгений МАРТЫНОВ

2010 г.

МОЛОКО

О проекте
Редакция
Авторы
Галерея
Книжн. шкаф
Архив 2001 г.
Архив 2002 г.
Архив 2003 г.
Архив 2004 г.
Архив 2005 г.
Архив 2006 г.
Архив 2007 г.
Архив 2008 г.
Архив 2009 г.
Архив 2010 г.
Архив 2011 г.
Архив 2012 г.

"МОЛОКО"

"РУССКАЯ ЖИЗНЬ"

СЛАВЯНСТВО

"ПОЛДЕНЬ"

"ПАРУС"

"ПОДЪЕМ"

"БЕЛЬСКИЕ ПРОСТОРЫ"

ЖУРНАЛ "СЛОВО"

"ВЕСТНИК МСПС"

"ПОДВИГ"

"СИБИРСКИЕ ОГНИ"

РОМАН-ГАЗЕТА

ГАЗДАНОВ

ПЛАТОНОВ

ФЛОРЕНСКИЙ

НАУКА

Евгений МАРТЫНОВ

Боголюбовка

Повесть

Мать умерла. Отец ушёл на фронт.
Соседка злая не даёт проходу.
Я смутно помню утро похорон
И за окошком скудную погоду.

Николай Рубцов

Содержание

Озокерит………………………………….

Часы на цепочке………………………….

Жидкое мыло…………………………….

Колечко……………………………………

Открытие…………………………………..

Падение атамана…………………………..

Баня…………………………………………

Групповой побег……………………………

В ночь под Старый Новый год…………….

Колодец…………………………………

Дзыз………………………………………..

Проводы……………………………………

ОЗОКЕРИТ

Хорошо до слёз! Истома.
Заурчало в самоваре.
Я отпущен из детдома
На день в гости к тётке Марье.
За столом на табуретке
Восседаю (фактик мелкий):
Соль, да тонкий пластик редьки
На фарфоровой тарелке.
 
Евгений Казанцев

 Месяц тому назад, проработав двенадцать лет после шестидесяти, подал заявление на увольнение «по собственному желанию в связи с уходом на пенсию» директору межшкольного учебно-производственного комбината, УПК. Переволновался при сдаче дел и лихорадочного обдумывания нового ритма жизни, по-видимому, потерял бдительность в этот переходный период от осени к зиме и жёстко простыл. Температура поползла вверх, стал душить кашель, пропал голос.

 Слава Богу, … пошло на поправку.

 Водогрязелечебница «Красноярочка», трёхэтажное здание из стандартного кирпича, облицованное метлахской плиткой белёсого цвета, принимает своих посетителей. В основном это старики да старушки, да, реже, малые дети с мамами или папами: время такое – после десяти утра.

 Я сдаю верхнюю одежду гардеробщице, девушке в белом халате. Подхожу к регистратуре. Выдёргиваю выпяленный из щели окошка сопроводительный листок серой бумаги и, минуя пальмы да цветочные клумбочки, по широкой лестнице поднимаюсь на второй этаж. На ходу рассматриваю сопроводительный документ, – Карта больного.…. В правом нижнем углу – графическая штамповка человечка, – вид сзади и вид спереди с галочкой на грудной клетке! Поворот, под прямым углом направо. Впереди меня, посреди широкого коридора, шагают мама с ребёнком. Я не обгоняю их, а медлю шаг. Они сворачивают налево, в ординаторскую. В самом торце коридора, у окна, упирает в потолок, и так уже изогнутые коромыслом тёмно-зелёные жёсткие перистые листья заморская пальма.

Захожу в ординаторскую. Кто-то из больных за перегородкой хрипло кашляет, покашливает и мальчишка, что с мамой, стоящий рядом со мной справа. «Не дразнись!» – Говорю я ему.

Он помалкивает, только понимающе улыбается и поглядывает на меня снизу вверх умными, синими-синими, как васильки, глазами, презирая своё недомогание.

Молодец! Светлые волосы мальчика не прилегают к его высокому лобику, а как бы нависают над ним жестковатым, но податливым козырьком, что привносит твёрдо- определённое своеобразие. Эти любопытствующие глаза василькового цвета оценивают ситуацию. Владелец козырька одет в курточку спортивного фасона. Вертикально расположенный ярлычок на загривке подчёркивает мужественную прямоту спины. Ему – года четыре, может, чуть больше. Низкий, в резинку, воротничок охватывает не высокую, но крепенькую шею. Держится пацан независимо и даже величественно. Засунув руки в карманы штанин, заправленных в низкие голенища сапожек на толстых рифлёных подошвах, он всё поглядывает по сторонам, да пошмыгивает носиком. Мама, молодая, строгая, по-видимому, добрая женщина с хорошей фигурой и приятным лицом, подаёт ему платочек. Сын подтирает мокроту и возвращает руку в карман. Ишь, какой независимый!… Молчат очень естественно. Возможно, они и перебросились двумя-тремя словами, но стояли-то справа и мне не дано было их слышать: туговат… на это ухо особенно. Поведение и мамы, и сына, говорит об их взаимном доверии, согласии, мажоре.

 Получив назначение, ребёнок с мамой огибают меня и исчезают в коридоре с высокими потолками.

 Я вручаю свою карту симпатичной, домашнего типа пожилой женщине с седыми прядями в черных волнистых волосах до плеч, в фирменном костюме из лёгкой, плотной ткани салатного цвета. – Шаровары – с широкими штанинами, кофта – распашонка с двухвостым хлястиком. Он завязан сзади на бант под талию. Переспрашиваю, – «В 225-ю?», и продолжаю, – давно-де, не был в ваших южных краях. Подзабыл, что же мне надлежит делать? Она объясняет: «Раздевайся до пояса – наверное, мой измотанный кашлями вид позволяет ей общаться на – «ты», – мелькнуло в голове. Не обижаюсь, не встаю в позу, – расстилай одеяло поперёк кушетки и жди меня». Молодая брюнетка, сидящая за столом, улыбается. Почувствовав на себе мой взгляд, поджимает губки, и…перетасовывает карты.

 В прихожей кабины перешагиваю через лоток, уводящий технологические стоки в ливневую канализацию, которые, далее, закручиваясь, устремляются в реку.

 Мы, мамаша с Васильком и я, оказались соседями: кушетки стоят рядом.

Заботливая сестра-хозяйка вносит толстые марлевые пласты, пропитанные расплавленным озокеритом, как будто только что испечённые, духмяные большие тульские пряники на полотенце. Мама мальчика накрывает подушку. Ближе к изголовью укладывается первый пласт…. Мальчик прогибается, но помалкивает. Пеленают. Василёк глядит на маму. Она ободряюще кивает. Улыбаются. Малыш смотрит в потолок. О чём-то грезит.

 Широкие подоконники. Облицованные кафельной плиткой толстенные стены. Такие – мороз не прошибёт. Пятна разного колера, в розницу и блоками, убеждают, что жизнь течет, и, чему пришёл черёд шелушиться, – лупится – успевай ремонтируй.

 Меня тоже упаковывают, незлобно выговаривая, за то, что не принёс полотенце и не снял обувь. Не сержусь, покашливаю, виновато улыбаюсь и обещаю исправиться, – какие наши годы.

– Отдыхайте, выздоравливайте. Сорок пять минут, – говорит хозяйка и исчезает из поля зрения. Вот это перемена! – Полный академический час.

 Хорошо знакомый запах свежего дёгтя! Расслабился. Моя грудная клетка с хрипотцой расширяется и сжимается. Никаких тебе забот. Я же теперь чистый пенсионер… Приятно жжёт спину, оживляющая теплота налегает. Сами собой закрываются глаза. Погружаюсь. В детство …теплынь …мягкая горячая придорожная пыль.

 Жили мы тогда в селе Горьковское, Омской области. Мама – в положении, а я всё ещё сосу грудь. Чтобы отвадить, папа с дяденькой везут меня на полевой стан. И уже там спрашивают, какая моя рука будет правая, а какая – левая. А я всё путаю и путаю, а они весело смеются, смущают меня. Я обижаюсь. Так обижаюсь, что, вот, заворачивается и трясётся моя нижняя губа. Потом, такой большой, чернявый и умный, как цыган, папка объясняет: «Это же просто, Женька, – вот ты сидишь на топчане, и та твоя ручка, которая к ближней стене – правая, а другая твоя ручка – левая! Я смеюсь. Опробовали. Испытание выдержал! Папка тоже смеётся. И дяденька хохочет. Он – рыжий-рыжий, как подсолнух, правда, повыше, но тоже молчаливый. Я что-то говорю, говорю и, зато, уже хорошо проговариваю букву «эр». И ещё тогда слышу, понял, будто я – смышлёный болтунишка. Когда мы вернулись домой, мама, по секрету от всех, разрешает мне послушать братика. Он там – пинается!… И я спрашиваю: «А тебе не больно?».

 В огороде цветёт картошка. Там есть её братик паслен с чёрными сочными ягодками. Они очень вкусные. Однажды папа привёз мне из города ружьё! Настоящее, только маленькое. Я потом и сам научился его заряжать. (Ставил между правой и левой ножками, удерживая ступнями приклад, а ствол коленками, и, приседая, осаживал- взводил «цилиндрическую пружину сжатия», находящуюся в стволе.). И я стреляю и стреляю…. Мама опять бежит, разыскивает стрелу и, счастливая, возвращает мне. Я опять стреляю, и она снова бежит, такая красивая и родная, по живым цветам. Стрела летит, мама смеётся, а я, тоже счастливый, смеюсь до самых… горьких слёз.

 Вскоре мама тяжело захворала. Очень сильно. Брюшным тифом. Бредит, мечется и всё огурцов солёных просит.

 И вот, сегодня она успокоилась, перестала стонать и крепко, крепко уснула!… Я радуюсь настоящим, живым, и бумажным цветам, и тому, что маму уложили, сначала мне показалось, в большую люльку.… – Мамке дом сделали, мамке дом сделали!… – Напеваю, хожу вокруг и любуюсь – какая же она у меня красивая и добрая! И вдруг её стали накрывать деревянной крышкой!… Я топаю ногами, реву, отпихиваю дяденек и тётенек… и, говорят, укусил няньку за палец до крови.

 На улице, под ярким весенним солнцем (а, может, это была осень), сидя под окном на завалинке, внятно проговариваю: «А мамка-то моя умерла».

 Потом… ещё, в памяти теперешней, … стала «плясать» вприсядку тогда люлька! Она подвешена к потолку на витой «цилиндрической пружине растяжения». Выяснилось то, что я очень люблю эту забаву – зыбку качать, в такт приседая и наблюдать, когда люлька в нижнем положении, за братишкой. Какой он всё-таки смешной и, вот такой, маленький.

 Всё пинается и… с кем-то дерётся. Иногда, правда, плачет. И тогда ему подсовывают рожок, отпиленный от коровы, в нём – молоко! На кончик рога-то с дырочкой надета соска! Братик причмокивает пухленькими, как ягода малина, губками.

 Помню ещё, – хата. Мороз за окнами. Печь-голландка, как толстенная бочка. Ростом почти до потолка. Горячая-прегорячая! Ползающий уже Вовка, привязан папой, как собачонка, к ножке топчана, опояской: теперь не дотянется до дверцы печки, не обожжётся!

 Мы – одни. За окном метель. Я же – большой!… – Мне строго-настрого наказано, – не отвязывать! Следить, чтобы Вова не запутался. Если что – обиходить. Вот – дровишки, вот – еда. Вот горшок. Пить захотите – вот ковшик, вот – кадка. Вот – ушат для помоев, а в каком углу игрушки – ты знаешь. Тётенька придёт – откроешь дверь…. Она немножко с нами побудет. Снизу дверей – порожек из снега. А можно его попробовать?… –

 После окончания ШКМ в райцентре и курсов при ветеринарном институте в Омске, отец работал зоотехником совхоза. Пропадал на фермах, Таскали в ЧК, – с его согласия, или даже указания, было прирезано стадо коров: по области то там то тут появлялись языки-очаги, – расползался ящур. Тогда – обошлось: признали не виновным. Потом отец стал учителем, и мы кочевали, – жили то в одном, то в другом селе.

 Приятно жжёт грудь и спину, всё же хорошая штука – этот озокерит! Ощущение теплоты и уюта. Как мало надо-то человеку для счастья.

 Открываю глаза. Кошу взгляд на соседей. У них совсем уж всё в порядке. Мальчик покашливает. Мать вытирает сынишке носик платочком. Трогает его лоб, поправляет одеяла. Благодать…. Надо мной плафон. Свет выключен. И я отключаюсь от здешнего, теперешнего, обдумываю прожитое.

 Всем своим божеством, сущностью всей внушить своему чаду, втолковать, убедить его, что оно – это чудо, это совершенство, ненаглядное. Оно и красивей-то всех, и лучше, и всё-то может, и всем-то взяло…на всю дальнейшую жизнь. – Вот – ключ материнства, думаю, – вот чем она, родная, отличается от мачех-то. У нас с братом их было… пять, и

всех, каждую в своё время, мы зовём мамой. Так приказывается. Конечно, они разные…

 Я уживался, с этими женщинами, ладил даже, – мне-то нашей родной мамой отдано было сполна: кормила, милая, меня грудным молочком до трёх лет. Почти до конца своей жизни. Володьке бывало и тошно. Братишке стукнуло три месяца, когда мы осиротели.

 … С первой из них, Натальей, отец порвал отношения, когда однажды вдруг обнаружил в рожке с соской маленьких беленьких червячков…

 Озокерит… приятная процедура. Снится, опять же, деревня, двоюродные братья и сёстры. Тётка Марья – мать-героиня. Возня на полатях под самым потолком. Озеро, утки. Слышится грустный крик чибиса, шумят камыши…. Мерещится полевой стан и гусеничный трактор.

 И ещё целый фрагмент. – Мой двоюродный брат на меже, неподалёку от вагончика трактористов, лакомится и одновременно собирает букетик крупной спелой клубники. «Кому это ты, Кузьма?» «Это я для любимой своей мамочки Марии Ивановны!». Он наладился вечером наведаться в деревню.

 А у меня… не хватило бы такта и неприкосновенного запаса любви, так откровенно, по-детски наивно и непринуждённо ласково…нет, не хватило бы у меня духу. Не хватало субъекта такой любви. Мать… затерялась где-то в моей памяти.

 Наши родные дяди и тёти, у которых частенько и подолгу нам приходилось жить, нас не обижали. Это же скажу и о воспитателях тех двух детдомов военных лет. Папка был тогда на фронте.… Эх, Вовка, мой Вовка. Большеглазый, справедливый, обидчивый упрямец.

 … Креплюсь, – стесняюсь кашлять. Опять же стесняюсь, испытываю неудобства, видите ли, вроде как провинился, что ли. И всю-то жизнь мы вот такие, кому-то будто что-то обязаны, и вечные …пасынки…

 … Вставки плиток, разных оттенков, в розницу и блоками, облицовка стен подтверждают, что жизнь течёт.

 Вот так горная река, преодолевая преграды, меняя характер, то словно стоит, а то стремит винтообразно, чтобы слиться, в конце концов, с океаном. Испариться… и – снова…

 Плафон дымчатого стекла, что перед глазами, – как мыльный пузырь. Блики и тени. – Отражение окон по периметру окружности, большенькие и крохотные светлые пятна.

 Женщина с густыми седыми волосами трогает меня.… Сажусь на кушетку, подтягивая ноги к груди. По правую руку – стена, вернее, – штора из плотного белого материала. Оказывается, за ней тоже стоит кушетка, и кто-то… шевелится.

 Мальчишки и его заботливой мамки – и след простыл. Всего им хорошего.

 Моя квартира на первом этаже. Раздеваюсь. Наливаю в пиалу очень крепкого чая из термоса, ставлю на столик, что возле тахты-лежанки. Снимаю с полки в «тёщиной коморке» пухлый, тронутый временем, доставшийся по наследству альбом. Раскрываю, включаю бра, достаю лупу и вот, отхлёбывая чай из пиалы, рассматриваю ту единственную фотографию.

 Худенькая, двадцатилетняя, светленькая – это моя мама. Она небольшого роста. Сидит на венском стуле! Коротенькая прическа «в скобку», по тогдашней моде. Волосы – золотистые, это я помню. Длинное, до пят, ситцевое в горошек платье. Я у неё на коленях. В распашонке. Глазею, иначе не скажешь, раскрыв ротик, и зачем-то тереблю мочку своего правого ушка. Папка, в пиджачке, в хромовых сапогах с голенищами в гармошку, стоит рядом слева. Густые чёрные, как смоль, волнистые волосы зачёсаны назад. Руки – в карманах хлопчатобумажных брюк. Держится независимо…

 Отца, «народного учителя», давно нет в живых. Володя тоже умер от рака лёгких.

 В отдельных местах глянец на фотографии стал шелушиться. Надо бы заказать портреты. Лучше поздно, чем никогда.

 – Привет, – передо мной – дорогой гость, мой высокий бородатый сын.

– Здравствуй!

 И потекла жизнь за пределами рассказа в современности… по невидимой спирали.

Смотрю немножко свысока:

– Но-но!.. – боюсь я гусака.

Позвать бы мамочку свою,

Но… нет!.. как вкопанный стою.

Легко понять меня беднягу:

Не утки, может, дать, взять, тягу?.. –

Так я побаиваюсь,– Эй!..

Не смей кусать меня!!.. – гусей.

ЧАСЫ НА ЦЕПОЧКЕ

…По берегам луг зальётся зелёным!

Е. Казанцев

1

 Женька пришёл из школы раньше обычного времени: Ольга Михайловна заболела! – Ребятня радовалась. От школы до учительского дома, в котором они, – папка, Андрей Александрович, и братишка Вовка, недавно и поселились, в одной из комнат – рукой подать, метров сто пятьдесят, не больше. Дом – одноэтажный, рублен в полдерева. Под железной, зелёного цвета, крышей. Приехали они, в Боголюбовку, из деревни Шараповка, что километров за пятнадцать отсюда, месяца два тому назад. Прежняя-то деревенька – там, прижимается почти вплотную к Транссибирской магистрали, а от Боголюбовки до железной дороги здесь, теперь – киселя хлебать, если вдруг надо! Там-то отец был учителем, и, стало быть, классным руководителем выпускного четвёртого, а тут он – преподаватель математики и физики! в пятых – шестых классах.

 Вот уже и три месяца как скрежещет война. Фашисты нас теснят, гады. Два раза в военкомат, что на станции Марьяновка, уже отца вызывали, но «по семейным обстоятельствам» отпускали домой, давали отсрочку: двое мальчуганов на руках, полусирот, как это было принято говорить в те далёкие, суровые времена.

 Женька пришёл из школы и бросил свой клеёнчатый зелёный портфель на кровать. Все три кровати заправлены по-солдатски, с подхватом и напуском по фронту. Суконные одеяла – цвета хаки. С плавными разводами, напоминающими линии женского тела.

 Присел. Покачался на подпружиненной сетке и, и вдруг увидел – на тумбочке, что возле окна, отцовские посеребрённые карманные часики, размерами как раз в ладошку, если без пальцев, конечно. Несколько уплощенная цепочка, поблескивала и змеилась, завораживала, гипнотизировала.

 Это было удивительно, – даже очень, так как отец никогда не расставался с любимцами, был к ним, казалось, более внимателен, чем к своим тётенькам-жёнам, которых к тому времени, у него насчитывалось четыре и которых, поочерёдно, естественно, Женьке и Вовке приходилось звать мамами, потому что родная то мамка у них давным-давно умерла. Но, пока-то, они жили одни, и это круто радовало: три мужика в одной комнате. Сурово, но здорово. Вот.

 А Вовка ещё в школе, его ещё целых, – тут Женька взглянул на часы в простенькие, шустренькие ходики, – целых два урока не будет. Отец тоже на занятиях, но в здании, что немножко подальше чем «корпус начальных классов» – рубленый добротно, более аккуратно – «в угол», но домишко тоже – одноэтажный на две большие, светлые комнаты-класса. У него, у отца, то есть, сегодня, судя по расписанию, прижатому (кнопками) к стене за столом сбоку, аж… пять уроков!

 – Так что… ты, Женька, можешь быть спокойным, свободным и счастливым. – Забот – никаких, делай что хочешь!.. Ура. – Мелькнуло в голове.

 А на письменном столе, как уже было сказано, серебрились… часики! Женька не редко, когда отец вытягивал их из кармашка, поглядывал с гордостью за отца, но, в то же время с личной немножко завистью, правда, с чистой, как ему тогда казалось, завистью-де, вот бы мне такие!.. Но трогать их, увы, строжайше не разрешалось, такое было недопустимо. Увы. Даже если и демонстрировал отец, как они действуют, тикают, то есть и двигают стрелки, то уж только из собственных его, отцовских рук! Редкие исключения, правда, были, но и тогда держал он их, как пойманную синичку, эту-то – Женьке удавалось, он везучий, поднесёшь такую,

не сжимая кулака, к своему чуткому уху, а сердечко её – «Тик-тик-тик, тук-тук-тук…», здорово!..

 Сегодняшний рабочий день для Андрея Александровича с самого утра был взвинчен. – Урок не выстраивался. Куда ни сунься – затычка, – тряпка пылит, – не намочена, стало быть, кто бы позаботился. Мелу на месте в желобке не оказалось. Не было его и ни на полу около, и ни на подоконнике, пришлось посылать мальчишку в учительскую и, стало быть, – педагог сумел показать свою неорганизованность. Это новенький-то! Задняя парта вставала на дыбы, почти в буквальном смысле. Пацаны тискали друг друга…. Девчонки первого ряда ехидничали, потешались над неуклюжим, стеснительным отроком, что на параллельном ряду справа возле окон, и тайком налево и направо рассылали записочки….

 – Петров!.. – Окликнул, пригрозил. Забыл, как его звать. Андрей Александрович пока что не всех знал по имени, хотя фамилии почти каждого освоил. А тут ещё, как назло, и часы забыл дома.

 В начале каждого урока он, как правило, укладывал свои карманные за громоздкий, из зелёного в крапинку недополированного малахита, сорта «ширпотреб», чернильным прибором. Таким образом укладывал, что ученики не могли их видеть. Секундная стрелка тут была почти ни к чему, а вот минутная… стоила денег!.. По ней-то, в основном, и ориентировался, проводил в жизнь тактические ходы преподаватель…. Строил, ваял, даже можно сказать, урок, как основную категорию учебного процесса.

 Залился хохотом латунный колокольчик, подавая пример, позвал на первую переменку.

 В класс зашла директриса. Проворчала:

 – Почему не проветривается помещение…. – И, как бы, между прочим, сообщила:

 – Да, Андрей Александрович, хорошо, что вспомнила, – вчера вечером звонили из районо. К нам в школу вот-вот должна подъехать методист. – Помедлила, – придёт к вам на пятый урок по математике, в шестом классе, имейте ввиду. О, да вы не волнуйтесь, Андрей Александрович, – знания элементов высшей математики от вас не потребуют, а вот то, что положено по программе, уж тут извольте изложить, постарайтесь в полном объёме и доходчиво, пожалуйста.

 – Спасибо, что заранее предупредили, Вера Георгиевна, буду готовиться. – Неестественно улыбнулся учитель, услужливо открывая дверь и, таким образом, вполне естественно кланяясь. Было понятно, что нового преподавателя решили проверить на соответствие занимаемой должности.

 Теперь звонкий латунный колокольчик, на своём болтливом язычке «накоротке», оповестил о начале уже большой перемены, – как быстро летит время!.. Андрей Александрович заторопился домой за оставленными часами, – без них учителю, как без рук гончару, что на краю деревни в своей мастерской горшки точит…, образно говоря. Благо то, что учительский дом, где он, холостяк, теперь проживал со своими двумя сынишками, был неподалёку, – наискосок через дорогу.

 – Странно, странно, сказал отец, – ты уже дома?! – Старший сын Женька был почему-то не в школе!

 – Ты уже дома? – строго переспросил.

 – Учительница заболела. – Объявил Женька подозрительно виноватым голоском.

 – Да?… Но отцу, жаль, некогда было разбираться в причинно-следственных тонкостях. Он целеустремлённо шагнул к письменному столу. Поднял за цепочку часы, опустил их на ладонь левой руки, нажал «привычным движением» кнопку, чтобы взглянуть на стрелки, крышка то послушно откинулась… и обмер! – Минутная была изуродована.

 – Твоя работа?! – Лицо отца рассвирепело. Грубо сориентировал сынишку к себе мордашкой, но тот виновато отвернулся. Отец же, не проронив больше ни слова, уже не контролируя свои действия, крепко прищемил верхушки его, сына, обеих ушей пальцами своих сильных волосатых рук, рывком поднял мальчишку, так, что он стукнулся о потолок затылком, как подранок-журавлёнок недоразвитые крылья, развёл ручонки и… осел возле его ног. Отец отпятился, резко развернулся и, оставив дверь неприкрытой, выскочил на улицу. Пошагал… давать уроки.

 Женька прикрыл уши ладошками, сделав их гнёздышками. Поднялся, сел на кровать. Обвёл комнату широко раскрытыми, остекленевшими от испуга заплаканными глазами. Слёзы лились рекой. Все вещи, и даже злосчастные карманные часы, спокойно, как ни в чём, ни бывало, располагались по своим местам. Немо маячили ходики, почему-то не тикая, но так же, как и до этого… озадаченно отмахивали, отсчитывали прожитое. В ушах звенело.

 – Вот тебе и журавль в небе!.. – Отца не было….

 А Женька ещё не раз слышал от других взрослых, что отец его любит больше чем Володьку…. Просто они очень редко и помалу жили вместе, вот и весь туман, ясное небо.

 Гнев у Андрея Александровича прошёл моментально. Голова «работала» чётко, прозорливо. Навалилось раскаяние. Страшно хотелось вернуть вспять события. Что-то предпринять, смягчить. Исправить. Но, увы, – выбор был сделан и даже как вроде и не им…. Ничего не изменишь, не вернёшь.

 Перемена ещё… была в развёрнутом состоянии. В коридоре его встретила учительница с красной накрахмаленной, отглаженной повязкой на голой руке.

 – Андрей Александрович, а я вас разыскиваю. Директор вызывает. Срочно к себе в кабинет. – Сказала ответственная.

 – Ну, вот, начинается. – Решил учитель математики и физики.

 Директриса, строгая, русоволосая с гладкой причёской, с узенькими бледными, но вовсе не крашеными губами, под остреньким, чуть загнутым вниз носиком, женщина средних лет, сидела за своим продолговатым столом, – верхняя площадка заглавной буквы «Т». Справа от неё, в углу между остальными, накрытыми зелёным сукном, и её «застеклённым» директорским, расположилась сама официальность, видимо, обещанный методист. Эта женщина пышная, прикрашенная косметикой, но в меру. Она держала обеими руками перед собой на столе толстую папку-ДЕЛО.

 – Садитесь, предложила директриса, указывая на место за столом напротив гостьи, и мельком на неё глянув. Методист «возбудила» ДЕЛО, – достала необходимый документ…

 – Андрей Александрович, я привезла вам…, – мадам помедлила, – повестку. Была направлена в Шараповскую школу, видимо, военкомат почему-то не поставили в известность наши кадровики. – Поднялась и через стол протянула бумажку размером в четверть тетрадного листка цвета шинели. Учитель протянул руку. Взял. Ёкнуло сердце и стало биться определённо в режиме военного времени. Мелькнула мысль:

 – Всё к одному. – Поднялся, выпрямился до лёгкого хруста в позвоночнике, одёрнул и оправил гимнастёрку, вставив по большому пальцу рук между ремнём и тканью, слева и справа и протянув их, пальцы, убирая, таким образом, морщины-складки спереди над грудью, от живота до спины. – Ну, вот! – вырвалось. – Он оставался единственным мужчиной в школе, если не считать сторожа дядю Петю, глубоко-глуховатого старика. –

 Ну, что ж, всё понятно. – А понятно ему стало вдруг то, что на этот раз его Казанцева Андрея Александровича, 1908 года рождения… обязательно призовут, – причины, выставляемые им, окажутся неубедительными и разумнее будет ему, пожалуй, сделать опережающий выпад, яснее – объявить себя добровольцем. Ведь это была третья повестка за три месяца войны. Надо принимать во внимание и лицевую, и оборотную сторону медали, он – согласен. – Дела на фронтах были плохи. И сколько можно дёргаться… с одной стороны, а с другой – сколько можно допускать поблажки?..

 – Вы не беспокойтесь, Андрей Александрович, взволновалась директриса, – войдя в положение, – о ребятишках ваших мы побеспокоимся, – колхоз, наверное, кому-то их подселит. А там, поговаривают, – она поправила свою речь, взглянув на представительницу районо, – слово поговаривают, заменила на …, – решается вопрос, меня уже вынуждают отдать два помещения, вопрос об открытии в нашем селе детдома.

 – Да, оставленных детей по району становится всё больше. – Констатировала методист. И обе понимающе, как по команде, вздохнули.

 – Вот именно, – «подселят» – усмехнулся учитель, зациклившись на этом слове – «подселят», живо представляя картинку предстоящего мероприятия. И тут весь многогранник обстоятельств изволил трудно, неравномерно, рывками и в разных направлениях, прокручиваться, обращая возбуждённое внимание отца семейства то на одну, то на другую тупиковую проблему. Спросил:

 – Вы когда возвращаетесь, завтра? – Посмотрев на приезжую, – извините, не знаю, как вас звать.

 – Ничего страшного, нет, сегодня же и уезжаю, дорогой Андрей Александрович. Велели – сегодня. Рада бы, но….

 – На «нет» – суда нет. В таком случае, разрешите идти? – спросил. Женщины смущённо улыбнулись. Обмякли, как-то. Вдруг стали понежнее. Вот. И не такие уж они казённые. Учительствовавший персонаж вышел из кабинета…

 Дела-заботы его завертели. – Надо было успеть, самому поговорить с председателем колхоза, с учительницами сыновей, с соседями по дому.… А завтра рано-рано утром он должен отшагать, если не случится оказия, конечно, двенадцать километров до районного центра, благо погода установилась, – бабье же лето!.. Чувства, чувства….

 А уши горели.

 – …Ты меня слышишь, Женя? – Не слышит. Почему-то не слышит. – Сказал сам себе Вовка, вернувшись из школы. – Ты что не слышишь?.. Повторил вопрос громче. Поесть нечего, что ли?..

 Боль за ушами не переставала.

 – Смотри-ка, кровь у тебя ползёт по шее! – Посочувствовал пострадавшему.

 – Я и сам, Вовочка знаю!

 – Жень, может вазелином смазать?

 – Думаешь, не так больно будет?..

 – А ты что, носом в чернильницу лазил, а? В зеркало взгляни. Оба захохотали. Женька сквозь непрошеные слёзы. Детство есть детство. Старший распахнул самодельный деревянный некрашеный шкафчик для посуды, – что-нибудь собрать поесть. Отца всё-то не было.

 Женька проснулся от прикосновения к своему плечу под одеялом, пальцев отца.

Он стоял возле кровати и был уже собран в дорогу.

– Сынок, я пошагал, а вы спите, себе, – провожай, ни провожай, а расставаться придётся. Женька всё вспомнил. Резко сел на кровати, сдвинул одеяло к ногам и твёрдо сказал:

 – Подожди, папка я – сейчас, я пойду!.. И стал натягивать брючишки, поглядывая на отца. – Не уйдёт ли…. Он не хотел верить, что тот оставит их надолго, ему хотелось, чтобы он вернулся, как и до этого, и всё тут. Но сердце не обманешь, он понимал, он начинал понимать…

 Вчера вечером отец пришёл поздно. Стало темнеть и хозяйки, молодые учительницы, уже разнесли по своим комнатам, сваренные, сжаренные на общей плите на три вьюшки, сложенной для летнего пользования в ограде под открытым небом, незамысловатые деревенские кушанья. Сыновья встретили отца на улице и поочерёдно, в шеренгу по одному зашли в комнату. Светёлка на одно широкое окно, до которого от двери метров шесть, пожалуй, будет. Ходики-часы – на пол-одиннадцатого показывали…. А между стен справа и лева – четыре метра. Справа от двери – по-летнему холодная печь-плита, – заставленная, однако, закопчёнными, кастрюлями и чугунком, а так же эмалированными тарелками. Оцинкованные ёмкости: бачок под питьевую воду, ванна и умывальник… – всем своё место. К стенам прижимаются предметы мебели: «железные» односпальные кровати, скрипучие, с провисшими, как животы у свиноматок перед опоросом, сетками. Справа – одна подростковая кровать, это – Вовкина, слева – две взрослых. Возле каждой – по тумбочки. Письменный стол для мальчишек, покрыт бледно-зелёной, заляпанной синими чернилами, клеёнкой. Кляксы бледные, правда, – притёрты золой. Он же, стол мальчишек и общий кухонный, – тоже справа у стены за Вовкиной тумбочкой, что – в изголовье его кровати…. Мебель и утварь – казённые, школьные, взятые на прокат у завхоза. Вот сундук, что – в красном углу комнаты, объёмистый, окованный, с внутренним замком, большой фасонный ключ от которого хранился под тем же сундуком

«с добром» – их, собственность. Их семейная гордость.

 – Вы хоть поужинали? – Поинтересовался отец.

 – Картошки в мундирах сварили. Поели с постным солёным маслом и ржаным хлебом, чаю с сахаром попили… – Доложил Женька.

 – Ну, молодцы, ладно. Привыкайте к самостоятельности, теперь уже основательно привыкайте, таинственно произнёс отец. Он прошёл к столу и, не оборачиваясь, досказал, – а у меня новость, ребятишки: в военкомат вызывают, вот – повестка, неестественно бодрым голосом сказал. Мальчишки подошли к столу, один – справа, другой – слева…. Володьку это сообщение не тронуло, потому что такое уже было, его не обманешь, а Женька забеспокоился….

 Среди ночи, когда Женьку уже одолевала дремота, а первоклассник уже похрапывал и, казалось, спал, отец позвал… к себе под одеяло. Это было впервые. Сынишка прижался к отцу и сдвинул своё тело так, что ступни ног оказались на одном уровне, но… это его не устроило, тогда он передвинул себя, ногами, локтями и лопатками. Лица их теперь оказались на одной подушке. Стало слышно дыхание друг друга…. Потревожив свои распухшие уши, нечаянно ойкнул. Отец прижал сына к себе… Женька чуть было ни заплакал, но сдержался….

 – Я же, папка тогда хотел только подвести твои часики, потому что они отставали от ходиков на пять минут! Я повертел в руках твои часы, думал кнопочка какая есть чтобы передвинуть-то стрелку, а не нашёл. Тогда я и подумал, что, значит, наверное, как настенные можно подвести, – за большую стрелку, то есть, пап…. я же не знал…

 – Разве же я тебе ни показывал? Да и уследить бы уже мог сам. Что у тебя до сих пор умишко-то такой плоский?.. Вот, смотри…– Сказал он шёпотом погромче….

 Тут отец отвернул одеяло к стене и сбросил босые ноги с кровати. В белоснежных ситцевых кальсонах и рубахе навыпуск, от каждой ноги снизу у щиколоток, волочились беленькие подвязки, как будто «усы», когда бредёшь по мелководью. Подошёл к столу, дотянулся до своих часов и стянул их с тумбочки за цепочку. Длинноногий, как журавлёнок, загорелый до тёмно-шоколадного цвета Женька в тёмно-синих трусиках, подбежал на цыпочках мелкими шажками и стал рядом, Оба черноволосые. Отец кудрявый, Женька стрижен под машинку, но коротенькая прямая челка оставлена!.. Полнолунье. Голубой таинственный свет проникает сквозь широкое окно.

 – Вот, смотри, – с присвистом шепчет отец, боясь разбудить Володьку. – Часы лежат на левой его ладони. – Как заводить, надеюсь, ты знаешь. Женька кивает головой. А чтобы переместить стрелки нужно вот так оттянуть на себя это колёсико в рубчиках и тогда поворачивать его, смещая подушечки большого и указательного пальцев. Видишь, понял? Всё очень просто…

 Они присели на табуретки возле стола и ещё долго тогда говорили. Отец наказывал….

 – Ладно, ложимся спать, а то Вову разбудим. Утро вечера мудреней.

 Разошлись по своим кроватям.

 И снится Евгению, как будто….

 – Что это ты так нарядился, папа, как на картошку будто – вдруг засмеялся, взглянув на отца.

 – Так правильней, – нас обмундируют, а гражданская одежда останется в пункте сбора, вам её всё равно не вернут, да и государству она ни к чему, – одна морока.

 Тут заявил о себе и Вовка, он, хитрец, и не спал уже давно:

 – Я тоже пойду провожать! – пробурчал упрямец и стал суетиться, поглядывая на старших: как бы не отказали.

 – Ну, давай, – согласился отец и присел на свою, заправленную строго по казённому, с «подтыком», кровать, поджидая, пока сыновья соберутся. Встал, было, но снова опустился, сказав, – теперь садитесь, ребята, посидим перед дорогой, она видимо, будет долгой и трудной и для вас и для меня тоже. Пояснил, – так положено. Такая традиция, – посидеть помолчать перед дорогой, поразмыслить, может, что забыли взять, может, что лишнего прихватили. Да, вот, кстати…. Вот видите, было, и забыл. – Женя, часы свои карманные оставляю. Слышишь, если не вернусь, они – твои, Женька.– Отец взглянул на сына, они на этажерке, на верхней полочке, кивнул…. Вовка засопел, – ему тоже хотелось такие часики пусть хоть и без обеих стрелок…

 Вышли в неогороженный двор учительского дома. Жильцы, молодые преподаватели, ещё спали, но деревня – давно бодрствовала. – Вот, засидевшаяся, было хозяйка, поторапливает хворостинкой свою косолапую коровёнку с пустым выменем. Пастух отпустил стадо и готов принять Пеструху в объятья толстого верёвочного кнута, что свешивается с плеча. Мужик-пастух – средних лет. Похрамывает. Длинный ремённый хлыстик волочился по пыльной дороге, и ждёт команды…. Приближались к общественному действующему колодцу. Женщина с полными вёдрами воды на коромысле всё вдруг поняла, замедлила шаги, остановилась.

 – Проходите, проходите, мои хорошие. Дай вам Бог, солдатик, вернуться живыми, здоровыми. Дай-то Бог, не буду переходить вам дорожку, проходите…. Деревня Боголюбовка – украинская. Здесь обращаются друг к другу вежливо, – только «на вы». Так здесь принято.

 Дошли до околицы и вклинились в берёзовый колок. Солнышко приподнималось, как бы загибаясь на ясное, по-разному голубое небо. Щебетали птицы. Молча, но целенаправленно, как мина, пролетела над ними, но в обратную сторону, в деревню, сорока. Семья шла во всю ширину дороги, взявшись за руки, и тоже молчала, покачивая в такт ходьбы цепочкой рук. – Отец посредине, Женька – слева по ходу, Володька – справа. Отец поглядывал на сыновей, то влево, то вправо, сынишки бросали взгляд вверх на отца. У отца за плечами послушник-вещмешок….

 Вот и шоссе, «профиль», как тут его называют, до самой Марьяновки.

– Ну, довольно, Вова, Женя. Пора торопиться, а то, глядишь, и не успею к сроку. – Отец остановился, сыновья обогнули его, как бы преграждая путь. Стали друг перед другом. Дорога была пуста.

 – Ну, что вы?… – Русоволосый Вовка тер казанками пухлых кулачков свои огромные глаза. Смуглый, черноголовый, «в отца», Женька, его любимец, со срастающимися (как он ни старался выщипывать волосики на вечно припухшей переносице) длинными и широкими черными бровями, откровенно плакал. Слёзы продвигались, с задержками, вниз по его, и так-то смуглым, да ещё и загорелым щекам.

 – Тоже мне, мужички мои, – снисходительно и сочувственно подтрунивал отец и присел возле Вовки. Приподнял его за локти, коротко поцеловал и поставил на ноги. – Слушайся Женю, Вова. А ты, сын мой старший, береги брата. – Несколько высокопарно (отпечаток профессии), сказал отец.

 – Может, вернёшься, папа, может, отпустят?

 – Может, но – нет, теперь – навряд ли. – Два раза давали отсрочку, теперь, чувствую, возьмут. Так что, – как я тебе и говорил, ты остаёшься здесь за старшего, Женя…, – отец помедлил и спросил: понял? – Женька кивнул. – Вова и ты понял всё? Тот опустил голову и засопел. – Ну, вот и довольно, отец отстранил сыновей. Выпрямился, пошевелил, плечами, устанавливая, таким образом, вещмешок поудобней в трошни, в желобке на спине, то есть. Ещё раз посмотрел на сыновей. Опустил, как-то напряжённо сдвинул тяжёлые брови, стиснул зубы, сморщился и, резко отвернувшись, пошагал по накатанному профилю, не оборачиваясь. Так и не обернулся. Ни разу. Ребятишки стояли и смотрели вслед, махали руками.

 – Пойдём Вова, сказал Женька, когда отец исчез за поворотом.… А за часы ты на папку не обижайся, – он положил ладонь на плечо братишки, – пусть часики будут нашими, общими. Ладно?.. Вовка взглянул на «старшего», заулыбался и взял его за руку…. Так они и вошли в деревню… бабьим летом.

 Сегодня вечером, после уроков, Женька три раз, как паучок вкарабкался, громыхая кровельной жестью – гром при ясном небе! на крышу по углу дома и по долгу смотрел вдаль на дорогу. Глядел и при оседающем солнце, как пограничник из-под ладони. Всё ждал, не вернётся ли папка. Лазил и на следующий день. И ещё через день ждал… – пока, наконец, до него не дошло, что отца забрали…. Да и прибавившиеся заботы, свалившаяся ответственность….– Собирать брата в школу, самому… учить уроки, готовить еду, – понемногу отвлекли, оттеснили…. Продукты еще не вышли…. Прибирать в комнате и Вовку заставлять тоже, да мало ли что ещё.

2

 – Пронеслись, как свистухи утки над озером в деревне, три года учёбы в аэроклубе…, как один месяц-планер. – Налетал все положенные по программе часы, исполнил предписанные прыжки из неба на грешную землю. Вот, вот уже и всем бывшим, теперь уже бывшим! курсантам присвоено звание младшего лейтенанта, а пяти, в их числе и Артёму, летай выше, полного лейтенанта! Предстоит недельный отпуск, получение техники и, как говорят, «своим ходом», – на фронт. А уж – когда, это – военная тайна. Старший брат Леонид был уже на фронте. Он – капитан медицинской службы. Госпиталь его – где-то под Москвой. Настроение Артёма было приподнятое, как и надлежит…. Замирало сердце, как при исполнении «мёртвой петли»….

 На попутной служебной, грузовой, оборудованной, для перевозки «личного состава», машине, в кузове перемахнул по понтонному, качающемуся, ты как будто – в Хабаровском затоне на плавбазе во время шторма – мосту. – Переехал с левого берега Иртыша, где располагались аэродром и клуб – училище, ещё не полное, но уже и не клуб. Пересел на трамвай и покатил по чугунным рельсам на улицу Орджоникидзе, домой, к отцу и матери, к сёстрам. Дремать не приходилось, – надо было козырять. Последние дни учёбы, и день теперешний, конечно, воспринимались особенно остро, щепетильно как-то, впечатляюще даже.

 И вот Артём, в форме лётчика Красной Армии, вошёл, скажем так, в самостоятельную ограду большого рубленого, как бы из воронёных, покрывшихся от времени патиной, ровных, одинакового диаметра брёвен старинного дома (какого-то, видимо, мещанина в прошлом, – умели же строить!). Южную половину этого дома-пятистенка занимала его семья. Первым встретил Артёма и громко поздравил дружеским лаем друг детства, – старый привязчивый цепной пёс Рекс. Вежливо, улыбчиво, отмахнувшись от его объятий, лейтенант зашёл за сенник…. Приблизился к умывальнику. Сполоснул руки. Достал из кармана брюк, аккуратно сложенный, отглаженный платочек, и, попутно, расчёску. Осушив руки и, очутившись перед дверьми в небольшие сени, как перед трюмо причесал чёлку и оправил гимнастёрку. Ощупал свежий, белоснежный подворотничок и застегнул гимнастёрку на все медные надраенные выпуклые пуговки со звёздочками. Сапоги блестели на загляденье. И вот он уже раскрывает последнюю основательную, стежёную под сорокоградусные морозы, с выпуклыми ромбами, облицованными клеенкой, дверь, ведущую в комнату-кухню.

 – Здравствуйте! – Сказал Артём. Не громко….

Отец – лет сорока пяти, среднего роста, но богатырского сложения, сидит за столом и читает письмецо. Семья, видимо, только что отобедала. Но ни матери, ни сестёр уже нет дома.

 Отец, Борис Андреевич, медленно поднял голову. Только что прочитанное письмо от младшего брата Андрея, написанного убористым почерком химическим карандашом, коробится, тщетно пытается самостоятельно свернуться-сгруппироваться в назначенный автором треугольник.

 Отец глядит на сына. Внимательно, пристально, продолжительно. – Таким, в командирской форме он его видел впервые.

 – Как быстро летит время! – подумал. Как бывший старшина первой статьи, моряк, Амурской флотилии он знает толк армейской выправки, понимает тонкости службы. Сопоставляя обе среды, обе стихии, – небо и «кривое море», разом помолодел на четверть века, но всё же медленно вылез из-за стола, степенно выпятил грудь богатырскую и, подавая сыну руку, молвил:

 – Ну-ка, ну-ка повернись…. Ну, хорош. Ладный, – сказал. Было, обрадовался, да, вдруг, как-то сразу погрустнел, опустил плечи. Продолжил, – по старым временам, стало быть, – офицер. В нашем военно-морском флоте кортик положен был, а тут… не вижу…. Задумался.

 Борис Александрович – человек степенный. Говорит, медленно, обстоятельно. Если ест, скажем, хлеб крутой, насущный, то жуёт долго, пока пятьдесят циклов не сделает, не проглотит. – Мудрость буддийскую на вооружение взял: информация через пограничный Амур-батюшку тогда просачивалась.

 – От кого это, тятя? – Спросил Артём, дотягиваясь до письма и догадываясь: почерк уж больно знакомый.

 – От Андрея, брата, дяди твоего, видишь. Его призвали, пишет, – на днях на фронт, тоже, как и Леонида отправят. Уже в вагоне, поди, трясётся. Борис Андреевич сдвинул письмо на край стола и, ущемив его толстенными, сильными пальцами (его кулак смотрелся – как два среднего деревенского мужика) протянул сыну:

 – Да, что пересказывать – на, прочитай, всё и поймёшь. Артём повесил форменную фуражку на свободный крючок у двери и углубился, двигаясь боком вдоль лавки, за обеденный стол на своё законное место в углу над божницей.

 – Есть будешь? – Спросил отец и направился, было в куть, в уголок такой, там всякая посуда, залавок, где пекут бабы, там стряпают…

 – Угу, – Буркнул Сын-лётчик. – Да я сам, тятя, ты не тревожься, найду что….

 Не спеша, дочитал. Поставил локоть правой руки на столешницу, уложил голову в лоно, тоже широкой крестьянской ладони, так, что переносица легла в поворот у запястья…. Минуту побыл вот в такой задумчивой позе. Поднял голову и, как бы очнувшись, сказал, недоговаривая предложения:

 – Я, пожалуй, к ребятне, тятя. Завтра. А сегодня, – он встал и прошёл в горницу взглянуть на часы, – прямо сейчас, пожалуй, и пойду, вот только перекушу, разве что. Уеду в свой клуб, (назвал учебное заведение ещё по-старому, по привычке, хотя гражданский клуб уже успели переквалифицировать в военное училище) там переночую. Тятя, ты слышишь?.. Кажется, как раз завтра и, кстати, почему и тороплюсь-то, в те края, куда-то в сторону фронта, по шоссе вдоль Транссиба за запчастями, рано утром идёт наша машина. Вернусь на следующий день. На ветке. Женьке-то всего – десять, тятя!.. Хоть он и смышлёный мальчишка, да, ведь всего-то…. А Вовке – семь, наверное, будет. В четырёх стенах, на новом-то месте, представляешь? А на дворе, вот-вот и – белые мухи. – Артём посмотрел в окно. Светило солнце. Отец молчал, сопел и… вслух стал думать:

 – Оно, конечно, хоть и жалко, – опять помедлил, – отпускать тебя сегодня прямо, да, там ведь тоже свои, родня близкая. Ты, Артём прав, выходит. А отпускать сегодня всё равно жалко. Что ты тут со мной поделаешь, – жалко и всё. Состоялась долгая пауза. – Ладно, поезжай, навести. Ох, уж обрадуются братья. Они тебя любят, Артём. – Гордость за сына, ни гордость, даже, но что-то… тронула отца, деревенской и флотской закалки: служили-то раньше подолгу, а деревня то их Аксёново ещё при Екатерине второй основалось, а Казанцевы там – старожилы… – И заволновались мысли в этом направлении, ровно гонимые от этого берега утренним бризом.

 – Сын, снова пригибая голову, с короткой русоволосой чёлочкой, перешагнул порожек над косяком двери в горницу. А в этой светёлке всё было, как в той, деревенской, в их собственном доме. В доме, где Артём вырос, с которым связано столько интересного всякого, что и – ни в сказке сказать, ни пером описать. Горница – с «пагодами» подушек в белоснежных наволочках. Взбодренные подушки, возвышаясь, уменьшаются в размерах. Они накрыты кружевными фатами, пуховые – на широкой деревянной кровати, под пышной пуховой тоже периной, застеленной ватным одеялом в пододеяльнике с фасонным вырезом в виде сердечка, атласно-красного окаймлённого белыми кружевами тонкой ручной работы. На стене, напротив двери вознесены под самый потолок большие старинные часы, квадратные по фронту, родовые, наследственные. Старинные часы – с двойным, разных мелодий боем, уведомляющим, что прошло полчаса. А теперь, чу! отошёл час. Они движимы увесистыми гирями, формы стилизованных еловых шишек на цепочке отполированной нескончаемым временем совместной работы, их и шестерёнок, да храповиков. Артём подошёл к часам, поднял голову, посмотрел, подумал, может, вспоминая и приобщая свою судьбу к их настенной судьбине. Может, вдруг задумался над судьбой раскулаченного, деда, покойничка, и умершей там, за Васюганскими болотами, своей бабушки. Очнулся и… подтянул под самый квадратный «подбородок» часов обе гири. Время было… – «пора уходить». Действовать.

 – Тятя, а где мама-то?

 – На базар уехала, творог, да сметаны немножко продать решила, – денёг выручить. – Они держали корову. – А Таня должна вот-вот подойти, а Валентина в отъезде, ты знаешь.

 – Тогда давай с тобой сами, тятя, соберём что-нибудь на гостинцы ребятишкам.

Пошарили по закуткам, «поскребли»…. Артём слазил в погреб. Глядишь, вот и собрали командира в гости. – По банке огурцов, да груздей, в деревне набранных, ватрушек, маслица сливочного фунта два. Сала свиного.

 – Ну и ладно, тятя. Да я ещё свой сухой паёк получу-отвезу. На том и остановились. Артём загрузил свой вещмешок…. Хоть и не совсем прилично свежеиспечённому, «блестящему» лейтенанту с вещмешком-то на спине – по городу, да ведь война – не парад.

 Внутри ограды еле отлепил от себя преданного, в благодарность за внимание и заботу, пожалуй, сидящего на подвижной «прикольцованной» цепи, Рекса.

 Снаружи возле калитки, что врезана в одну из двух створок широких, плотно пригнанных друг к дружке тёмно-сизых досок, ворот, тут, на узком деревянном тротуаре вдруг встретились с сестрёнкой Таней, ученицей четвёртого класса. Обнялись: давненько не виделись.

 – Ты пришёл, или уходишь, Артём? – Спросила сестрёнка, тоненьким голоском, глядя на него, большими карими глазами. Выслушав басовитое объяснение, опустила руки. – Расстроилась, но… что-то такое, осознав, успокоилась. – Передай привет им от меня и Жене, и Вовке. – Артём обещал. – Я бы Жене куклу тряпичную, его любимую подарила, да он обидится. На том и расстались.

 Звон!.. – Колокольчик бронзой оловянистой заливается. (Если почистить, она – с розоватым оттенком). Хохочут любопытные мальчишки. Округа школы упустила учеников. Опустел и широкий коридор, разделяющий здание на два класса. В торце, на три шага от окна, водружены две разные половинки толстенных «домен» – двух печей голландок, обогревающих зимой оба начальных класса. Дверцы топок, что напротив друг друга, намертво задраены, как кингстоны у корабля.

 Начался второй урок, помнится, по истории. Вошла учительница. Все встали.

 – Успокоились, – тихо сказала Ольга Михайловна, молоденькая, красавица, строгая…, – с густыми русыми волосами, закрученными сзади, на затылке в большой тугой узел, – молвила врастяжку приятным тихим, но властным голосом…. – Тишина. Все встали. –

В классе бесстыже нарушала тишину муха. Смешила. – Теперь подойдём к карте и обсудим фронтовые новости.– Вздохнула, так как порадовать любимую ребятню, ни будущих солдат, ни будущих солдаток, было нечем. – Кто у нас сегодня докладчик?..

 В дверь постучали. Мальчишки и девчонки повернули головы. Учительница приоткрыла высокую створку, выкрашенную в цвет «слоновой кости» и в узкую щёлку ускользнула боком в коридор, поворачиваясь…. Вернулась в класс и сообщила:

 – Женя Казанцев, собирай свои книжки-тетрадки, иди домой. Тихо, тихо, ребята! Тихо, кому сказала!.. – Повысила голос и покраснела.

 – Тебе повезло! – Позавидовал Петька, сосед по парте.

 Обняв Артёма, Женька, вдруг… заплакал. Плакать… – это была его слабость.

 Пошли выручать младшего.

 И Вовка тоже не поверил своим глазищам. Но они, глаза его тёмно-бирюзовые, сверкали радостным испугом. Не плакали.

 – Артём! Пришёл?! – Прошептал, как-то свистяще. Вроде, как, даже, правда, испугавшись такому своему празднику, повис на шее своего любимца. – Я так и знал, я так тебя ждал, Артёмка, – прижимался он своей горячей розовой щекой к его щеке, уже чуть-чуть колючей. – Я так тебя ждал, Артём и сегодня даже во сне тебя видел, правда-правда видел тебя сегодня во сне… и ты пришёл!..

 – Ну, показывайте где живёте?

Пошагали счастливчики и Артём посредине. Артём – в форме лётчика Красной армии! Младшим братьям и Женьке, и Вовке, даже не верилось. Посудите сами, – на голове Артёма высокая фуражка с небольшим, чуть побольше чем у «нахимовки», лакированным блестящим чёрным козырьком под тоже блестящим узеньким ремешком, посредине которого, по центру на широком околыше, ободке, плотно облегающем голову, витая кокарда! Кокарда – с Вовкину ладошку будет. Она из золотистого цвета мишуры. А еще выше, под широким полем фуражки – гордость воздушного флота – знаменитые «крылышки!» в распахнутом виде! На широком отложном воротнике диагоналевой гимнастёрки защитного цвета – суконный, голубой, как небо, лацкан. Он окаймлён белой тесёмкой. На каждом лацкане – по красному эмалированному блестящему кубику! Они, эти самые кубики, сообщают, что звание у владельца – лейтенант!.. Ещё на каждом лацкане – по «крылышку» тоже. – Всё это, вместе взятое, представляете, превозносило, радовало братишек. Они поглядывали снизу вверх на командира, их двоюродного брата и улыбались до самых ушей. И Вовка, и Женька.

 Так что сегодняшний день был для них настоящим праздником.

 Артём выгрузил из своего вещмешка в шкаф и тумбочку весь свой, наверное, недельный! сухой паёк летчика и домашние гостинцы тоже. Там были и краковская колбаса, и шпроты, и другие консервы всякие, и сайки, и масло и сахар, и пряники!..

 – Ну, живём! – подумал Женька, а Вовка протянул руку за печеньем, не удержался. – Продукты-то у братиков-кроликов были на исходе.

 И время полетело…. Решили не суетиться возле общей плиты в ограде, а, по военному быстро собраться, и… углубиться в лесок, благо он был неподалёку, развести костерок. Сварить чай, испечь картошки, пожарить шашлыков… – не жизнь, а сказка!.. Сказано – сделано.

 – Летим!.. – Сказал Артём. Есть у вас излюбленное местечко, наверное, поблизости? –

Женька и Вовка переглянулись…. Решили идти к старому заброшенному колодцу, в берёзовом леске за Вовкиным классом. Бидончик воды на чай прихватили, ну и всё остальное необходимое, конечно, само собой и гостинцы тоже. Выборочно, не всё сразу. В колодце вода не питьевая, жёсткая, солоноватая. Да и он – «позабыт, позаброшен», как в песне поётся, сирота, в общем.

 По пути Артём заходил в классы, на большой перемене. Разговаривал с учительницами. Идти к председателю колхоза они ему рассоветовали. Сказали, что совсем скоро братишек определят к «старику со старушкой». Временно определят, на три месяца, пока. А потом – в другую семью, и так далее. Так обещают, по крайней мере…. Не жизнь, а малина к предстоящему чаю вдобавок к ароматному клубничному варенью. А вот, к весне, вроде как даже детдом, здесь, в Боголюбовке, откроют!.. Перспектива.

 Погода стояла сухая. Хворост валялся под ногами. Быстро организовали высокий, лёгенький костерок. Вскоре замелькало его бледненькое при солнечном свете, но очень жгучее и весёлое пламя! Зашипели головёшки: всплеснулась, закипев, вода для чая.

 Заварили. Когда углей стало достаточно много, – загрузили картошечку. Окучили. Сплотили, было, раздёрганные головёшки и костерок продолжил свою немую радостную болтовню. Судьба благоволила. Языки прищёлкивали. «Охотники» расположились, расстелив «скатерть самобранку». Возлежали. Уминали пищу, поглядывая друг на друга и на окружающую благодать. Картошку печёную выкатывали и ели, обжигаясь, катая в ладошках и дуя на неё: остужали, – не терпелось. Заострёнными палочками доставали груздочки, похрустывали. Загораживались ладошками от костра. Щурились от надоедливого дымка. Комаров не было – отошли, уснули на зиму. Попили чаю с домашним клубничным вареньем.

 – А помнишь, Артём ты меня учил в деревне свистки делать? – Спросил Женька, пригибая ветку талового куста, нависавшего над ним. – Я с тех пор их умею и сам, не веришь?

 – За чем – стало…, – улыбнулся Артём и подал Женьке свой козырный складень со столовым набором первой необходимости. – Вот – нож, сгибай подходящую таловую ветку. Теперь как раз время второго осеннего сокодвижения, кора сойдёт легко, так что берись и… на старт!.. Заодно, смотришь, и Володя научится, – кивнул, – свистки ладить. Женьку заело. А лётчик Артём лежал и почёсывал затылок. Форменная фуражка висела на пенёчке под берёзой.

 – И сделаю! – Сказал, Женька, отстраняя ножик Артёма. Вытянул за верёвочку из кармана свой ножичек, смастерённый из резца сенокосилки, самодельный, то есть. Он, хоть и неказистый на вид, но зато острый и в ножнах!

 Взглянув на Артёма, Женька вдруг тоже расплылся в улыбке: вспомнил, что во время первого-то сокодвижения, с марта и до самого лета, и так-то добродушное лицо форменного лейтенанта, покрывается рассеянными весёлыми веснушками!.. Жалко, что теперь осень, а то бы посмотрели сами. Да, нет, нет теперь Артём уже не тот давнишний мальчишка-подросток, конечно, который был разве что чуть-чуть постарше теперешнего его, Женьки. Артём-лейтенант – выше среднего роста, крепко сложенный и… и, всё же, как и прежде свой. Добродушный, родной отзывчивый.

 – Ну, так, начали…. – Встав поудобней, Женька уверенно срезал подходящий таловый прут, махом состругнул сучочки и продолговатые уже пожелтевшие листики. Отчленил лишний хлыст и отдал его Вовке, который изучал складной ножик Артёма. Толстенький кончик оставленного коротыша, длиной со съёмное стекло семилинейной лампы, срезал наискосок. Отступив на ширину своей ладони, немножко даже побольше, прорезал кору вкруговую, прокатав прутик на пеньке, что был неподалёку…. Володька – в Артёмовой фуражке, она ему, как ни странно, почти – в самый раз. А на Женькиной голове свободно вращалась: примерял. Тут Вовка стал внимательнее следить за действиями брата и при этом вольно остругивал прутик. Командир тоже мельком посматривал, что там делает Женька, и жарил шашлычки из колбаски, запах сбивал прикладника с толку, но тот упорствовал.

 – Ну, давай, давай, Женя, – поторапливал Володя.

 Когда свисток был готов, мастеровой, настолько был уверен в себе, не попробовав сам, отдал поделку лётчику.

 – Ну, возьми, Артём!.. Раздался оглушительный свист. Счастливый Женька заткнул поджившие уши пальцами и раскатисто засмеялся, выказывая ослепительно белые, ровные, но, увы, редкие зубы. И вовсе не правда, что он был врунишка!

 – Дай, дай – я!.. – Дёргал Артёма за руку Вова.

 – Допустим, что экзамен выдержал, похвалил Артём, уступая свисток младшему.

 – «Напробовались», насытились, напились чаю…

 – А ты давно был в Аксеново? – Спросил вдруг Женька.

 – Прошлым летом?

 – А дом ваш ещё живой, стоит? – Невольно задел, знать, за больное место, потому что Артём нахмурился вдруг, – похоже, до сих пор не мог смириться с тем, что они тогда, уже давно, продали дом в деревне и переехали жить в Омск. Как ему тогда не хотелось уезжать! Кто ба знал. До сих пор озеро, роща, поля, заливные луга… – перед его глазами.

 – Почернел, покосился немного, но стоит, – наконец, заговорил Артём. Посмотрел на него родимого со стороны, но в ограду не заходил. Я у нашей тётки Дарьи остановился тогда…. И нашего деда дом крестовый тоже стоит себе. Там теперь колхозная контора. По утрам стягиваются подводы, – конные и бычьи упряжки, – для получения разнарядок работы на день. И… они стали вспоминать дальше, глубже.

 – А ещё, знаешь, Артём я помню колодец в вашей ограде, а над ним журавль не взаправдашний, конечно, деревянный, склонился. Высоченный такой, сутулый. А на шесте его ещё пустое ведро прицеплено тугой защёлкой, - не расщепишь. Болтается ведро, – зависло. А на шее этой птицы-великана, ты наверно не знаешь, дупло, а в том дупле воробей и воробьиха птенцов выпарили, а потом часто к нему подлетали, с дождевыми червяками в клюве, как лапша на ложке! птенцов своих кормили, а мы с Танюшкой ещё бегали смотреть на этих смешных, суетливых воробьёв! И всё ждали – когда же воробьята подрастут и вылетят! А один полуголый птенец потом, всё-таки, выпал… и чуть не разбился. А воробьи плакали, помощи просили, а журавль спокойно наблюдал. А ты, Артем…, а ты, помнишь, Артём? А, вспомнил, вспомнил: ты, значит, знаешь! Ты, Артём пришёл и подобрал воробьёнка! И не дал ещё нам подержать желторотого в руках, а запихал глупого снова в дупло, и тогда взрослые воробьи успокоились…

А в глубине крапивных зарослей синички-гаечки гнёздышко свили, помню.

 – Это-то ты помнишь, – смеётся Артём, а не помнишь ли ты Женя, как с Таней в куклы играл? Кстати, совсем было, забыл, она вам обеим, привет передавала. Слышишь, Вова? – Вовка мастерил свисток, высунув язык. Это была тоже его привычка.

 – Понятно, что помню тоже. – Ответил Женька. У нас с Таней их в углу целая коммуна была…. Я даже помню как она однажды ночью с полатей, тоже, как с неба свалилась, шлёпнулась. – Продолжал Женька. Привязалось к нему это словечко – «тоже» сегодня. – Артём заулыбался:

 – Её тогда спасло то, что она: была сонная, расслабленная, стало быть, а во

вторых, – что она упала вместе с большой пуховой подушкой, а так бы….

 Ещё Женька любил тогда в деревне ночью перед сном выйти на крыльцо и долго-долго смотреть на звёзды, на полную луну, или на месяц старый, а то и только что народившийся. Собаки залают и снова тишина глубокая-глубокая….

 – Женя, ты, где там пропадаешь? – Скажет, бывало, тётя Тая, Танюшкина мама, – пора спать. А уходить не хочется. На улице ещё душновато, а с озера тянет прохладой. На лавочке за оградой, за высоким плотным забором наверняка, Женька это точно знает, – влюблённая парочка. Целуются, наверное…. И вдруг заиграет гармошка!.. девки песню запоют… такая благодать….

 – Артём, а Бог есть?

 – Не встречал. А что?

 – Как это, что? – удивился Женька, – всё так загадочно…. Здесь озера нет, если не посчитать за озеро огромную лужу километра за два от Боголюбовки. В нём, чтобы по горло в воду углубиться нужно с полкилометра идти-хлюпать… – Женька вздохнул, сокрушаясь.

 – Правда-правда! – подтвердил и Володя, прислушиваясь к разговору.

 – И здесь почему-то по ночам ни гармонь не играет, ни девчата не поют. – Продолжал Женька.

 – Теперь и в нашей деревне, в Аксёново , поди, не поют. Разве что бабы голосят.

 – Это уж точно. Здесь – они тоже голосят. – Согласился Женька. – Ты, значит, скоро на фронт?

 – Да, Женя, да Вова, наверное. А когда – это военная тайна. Стихи-то сочиняешь, а, Жень?

 – Бывает. Но только я их не записываю, Артёмка, и не запоминаю. Это так, баловство. Они – будто с неба сваливаются, сами как-то….

 – Ну и правильно. Всему своё время. А сейчас прямо – сможешь?

 – Может и смогу. – Женька посмотрел вверх, помолчал и выдал:

 – Тогда слушайте, вот, представьте себе, что вы…

На озере

Притаись

И не дыши!.. –

Длинным

Строем

В камыши

Шли

Держали

Промежутки

Неустойчивые

Утки!

Проскандировал.

 – Ну, что ж, – похоже. Не плохо. – Отозвался Артём.

Ветерок.

Пьян заливной луг.

Сенокос….

 – А ещё, Артём, ты меня брал, правильно, на покос, помнишь. Солнце светило ярко-ярко, гудели и больно кусались оводы, лошадь как заводная махала своим хвостом, отроду нестриженым. Чуть ли ни до лица моего касалась. Махая им вкруговую, она доставала и до самых её собственных ушей даже, и шагала. Шагала, а ты мне тогда разрешил сесть на железное, гладкое, горячее-прегорячее сиденье конных граблей. Солнце было в зените. А у меня ещё тогда ноги не доставали до педали, помнишь?.. Вот, и чтобы нажать на педаль эту, мне нужно было съезжать, скользить по наклонной железяеке-то, горячей-прегорячей тоже. Из-за того-то тогда ещё, понимаешь, грабли у меня срабатывали, сбрасывали, то есть, свежее душистое сено позже, чем надо было бы, Артём! Я тогда ещё был с моего Вовку, теперешнего, однако, а может и помладше даже. – Женька перевёл дыхание. А ещё…. Но тут уж Вовка его перебил:

 – Ха-ха-ха, Женечка, теперь – я. – Артём, Артем, заглядывая в его светло-зелёные глаза, настаивал Вовка. Ты меня, долго-долго нёс по лесу однажды. На своей вот этой горбушке. Тогда я пристал сильно, тогда мы, много нас, по ягоды ходили, помнишь? Три ведра клубники тогда насобирали в роще! А в ней, в роще-то, берёзы – высоченные, не то, что вот эти…. – Вовка махнул рукой. А птички щебечут, поют!…

 – Ну, ладно, а это – помнишь?… – Спросил Артём, улыбаясь, взяв братишку за плечи.

 – А было-то вот что. – Тогда Вовка, как на ослике верхом, решил прокатиться на деревянном неустойчивом точиле. Оно большое о четырёх берёзовых ножках…с тяжёлым, вращающимся от руки вечно мокрым мелкозернистым камнем. И вот, как только маленький Вовка, оседлав точило, стал его, будто ослика, понукать, оно неожиданно для всадника завалилось тогда и придавило малыша, а камень – прямо на средний палец правой ручонки… и переломил его!.. Вот что ведь было. Вовку тогда, мокрого и зарёванного вытащили, бедняжку, подбежавшие ребятишки-братки, что постарше его, а может и Артём…. А взрослых почему-то по близости не оказалось, наверное, где-то на работе были. Сросся палец неважнецки.

 – Ну-ка покажи свою правую руку? – поинтересовался Артём. Вовка нехотя протянул. – Сожми кулак. Средний палец сгибался меньше чем остальные и был толще.

 – Ну и что? Зато драться хорошо можно. – Пробурчал Володька.

 – А ты дерёшься, что ли?

 – Конечно, если налетают, кому на сдачу только. – Вовкино сообщение – картинка.

 – А ещё, Артём, Артём, ты живого журавлёнка притащил под мышкой однажды, с озера, подранка, а он злился, вырывался и больно щипался, синяки ставил! Тонкими своими ногами двигал, как на велосипеде будто ехал! – Теперь вспоминал снова Женька. – Этот журавлёнок долго-долго жил, по ограде и по огороду до колодца прохаживался, как будто граф какой. Расставит, бывало, свои длинные ноги, окостыжится и заглядывает в колодец, а я за плетнём лежу себе, наблюдаю в щёлку. Однажды я хотел его погладить, а он – как цапнет-цапнет!..

 Мне тогда пришлось от вас уезжать, жалко. Я ещё помню, что ты гагару ловил… и помнишь, да помнишь, конечно, даже рака приносил, нам показать.

 Рак, клешни – во! Мы его тогда положили на песок животом, и он спятил в воду, оставляя широкий след, как бы на память о себе. Мы его потом снова в озеро отпустили. И гагару тоже, – когда она подлечилась немного. На озере-то – тебе в лицо, на, на голимая волна и снова, снова!..

 А ещё сети на бату вертлявом с тобой ставили! Я чуть было в воду не свалился, а уже была, кажется, осень, вот как теперь, но только похолодней, пожалуй. Тогда солнце огромное далеко на горизонте стояло, и… стало медленно-медленно подниматься тогда над камышами сначала, потом – под тёмные тучи…. Над махалками тоже, теми, шоколадного цвета с кукурузный початок!.. – Это – рогоза.

 – Во, Женя тебе сюжеты для новелл! – Взглянув на брата, Артем добавил, – копёнка сухого сена с мышами. Гляди-ка, – грибы полезли!… Поджарим!… – Сказал

и задумался о жизни, о смерти. Они всегда рядом, особенно в небе.

 –Ты же ведь уже совершеннолетний и аттестат зрелости получил?

 – Да. – Подтвердил Артём.

 Вот, здорово! Когда же это мы-то кончим учиться? – Сокрушается Женька заодно и за Вовку. Правда, после того как отец тем утром ушёл на фронт он итак повзрослел сразу…, но не совсем. Да нет, это сегодня Женька расслабился, но сегодня же у них праздник!

 – Куда торопиться, Женя, успеешь успеется. И посерьёзнев, Артём добавил, а на войне – как на войне, знаешь. Так что вот.

 – А, правда, Артём, что дедушку и бабушку сослали за Васюганские болота? – Негромко спросил Женька.

 – Сущая, правда, Женя. Но эта тема, – на роман тянет. Вырастешь, рискнёшь… и не посидишь – не напишешь. – Загадочно, как-то проговорил Артём… слова на ветер.

 Из пустоты неожиданно возникший вихрь подхватил опавшие листья берёз и осин. Крутанул их вокруг сруба колодца и угас в кронах молодого березняка. – А, что, – продолжил Артём, – вдруг, да, правда, напишешь. Если, конечно, интерес сохранится. Да талант проявятся, окрепнет…, и если не слишком поздно хватишься, конечно, само собой.

 На ветку осины, уселась ворона, чёрно-белая. Каркнула. Красные круглые листья задрожали ещё сильней и некоторые из них стали оседать… отвесно вглубь колодца. Осень.

 – Какой же он глубокий! Голова кружится. И бесхозный, ведь! Хоть бы крышку гнилую заменили да заколотили….

 – Это у тебя-то, Артём, кружится?! – Не поверил Вова.

 – Ох-ох, ребятушки, солнышко-то где, надо уже подумывать и об отбытии. А я ещё хотел, всё-таки, насчёт вас, устройства вашего, что-то оно мне не очень нравится, с директором школы, да с председателем колхоза поговорить. – Засобирался Артём.

 Всего не перевспоминаешь. Детство это больше чем половина жизни….

Затоптали костёр. Залили оставшейся водой.

И вот они уже в их комнате.

 … – А что стрелка? – Так, это ж – пустячок.

 – Как это – пустячок? – Удивился Женька, невольно беря в щепотки мочки… своих ушей.

 – Да, вот так, братики мои, молоток в этом доме найдётся? – Вовка полез под стол, – он его вчера туда засунул, мастерил что-то…. – И вилка, надеюсь, найдётся. Нашлась и вилка…. – Артём осторожненько развернул, поданную Женей бумажку, четвертинку чистого листа, выдернутого из тетради «в косую линейку». В ней была завёрнута и хранилась до случая минутная стрелочка. И вот случай этот чудесный, похоже, настал.

 – Увеличительное стекло бы. – Вслух подумал. Отыскали и лупу.

Всё у вас есть, только порядок надо бы навести и поддерживать, ребятня, – на правах командира, заметил Артём. Рихтовал, выпрямлял, то есть…. Цепочка тенью дёргалась за часами….

 – Ишь, не подчиняется, упрямится стрелочка.

 – Как ты, Вова. – Не удержался Женька. Брат не обиделся.

 – Упругая!.. – Продолжал Артём. Но мы её всё равно перехитрим. Если не найдётся свечи, сгодится лучина. – Рассуждал, – понимаете, отжиг надо провести, нормализацию. Тогда сталь, как бы обмякнет и станет более податливой, что ли. Конечно, упругость тоже нужна, но тут уж приходится выбирать. – Специалист! Не зря же столько лет ходил в аэроклуб. У Артёма на шее пот выступил. Гнутая стрелочка малька поменьше и то, и дело, хоп, и ускользает!..

 Зажгли свечку. Артём щипчиками для колки комкового сахара прикусил стрелку и поместил её над пламенем. Подержал. Она докрасна раскалилась, а он всё ещё держит. Отстранил. А когда стрелка остыла, продолжил рихтовку, нанося резкие удары, ребром ручки вилки, поворачивая стрелку, то так, то этак. И вскоре дело было сделано! Стрелка восстановлена на место, как тут и была. И ничего будто и не происходило.

 Только-то и всего. И никакой паники. Наконец-то вздохнул с облегчением Артём. –

 – Как это, – «И никакой паники»? – Обескуражено спросил Женька, внимательно наблюдавший, как и Вовка тоже, затаив дыхание даже, за действиями мастера.

 – Да, это, Женя, у нашего ротного такая поговорка. – Поднял голову Артём, радуясь, потирая руки, довольный, что справился, что отремонтировал и стал выставлять текущее время по ходикам часам.

 – Хочешь, Артём мы тебе их подарим!.. – Озарение тут вдруг нашло на Женьку.

 … – Время у лётчика в небе расписано по минуткам, как у преподавателя, даже ещё построже, будет, уклончиво сказал, смущаясь и радуясь, пожалуй, неожиданному повороту событий.

 Тут и Вовка хотел, было что-то вставить, сказать, что-то, но Женька упредил его побуждения, приставив указательный палец к своим губам. Артём продолжил:

 – Ладно, подарок принимаю. Да это будет ещё и память о вас ребятишки. А Женька представил, как в небе достаёт эти часы и прикидывает, сколько минут осталось до возвращения на базу с боевого задания, лейтенант Артём Борисович Казанцев!..

 – Они тебе помогут фашистов уничтожать! – Воскликнул, вдруг Вовка.

 – Давай не будем так, Вовочка, – война дело серьёзное…. А что лак на стрелке потрескался, а кое-где даже облупился, так это – ничего, в Омске я её, стрелочку, заменю на новую, пожалуй. В часовой мастерской.

 Да, такие часы были необходимы ему, лётчику, как воздух необходимы. Потому и согласился принять подарок Артём.

 – Вам не жалко?.. – Он поднял исправные часы за цепочку, невольно, по мальчишески откровенно любуясь и радуясь приобретению, легонько тюкнул «кулон» указательным пальцем…. Закрутились, медленно приподнимаясь, и вдруг быстро-быстро завертелись в обратную сторону, снижаясь, радуя всю троицу, часики.

 – Не-а, даже ни вот нисколько не жалко, ни, ни вот настолечко, – Женька прижал нижнюю половинку ноготка мизинца правой руки ногтем большого пальца левой. Правда-правда! Мы даже рады, правда, же, Вова? Тот – частыми и мелкими кивками своей большой русоволосой головы и хлопаньем шикарных ресниц, подтвердил своё полнейшее согласие, раскрыл рот по привычке, да ещё и, похоже, сказал дело:

 – Конечно, Артём, они же тебе нужнее. Ты же на фронт своим ходом скоро улетишь! Артём. Но тут опять Вовка! Хотел, что-то (известно что!) сообщить. Не терпится! Но и на этот раз Женя мимикой и мысленно остановил братца….

 – Спасибо, ребятишки. До конца своих дней буду помнить ваш, дорогие мои братики, подарок! – Он вдел было….

 – Ух, ты, проканителились мы! Всё, всё…. Ну, вот, теперь уж точно пора и собираться в дорогу. Как бы на ветку не опоздать, правда. Надо появиться в части во время… невольно, не поленился-вытянул часики, туго было уже утопленные, из, кармашка диагоналевых брюк-галифе и взглянул на расположение стрелок – часовой и восстановленной (злосчастной) минутной!… – Время военное, за самоволку наказывают строго. Будущие солдаты налету улавливали армейские термины, – чем чёрт ни шутит, когда Бог спит. Рано утром от вашей Марьяновки – ветка «Исилькуль – Омск», – прикинул. Часам к двенадцати завтра буду дома. Взглянул на ходики, как ни в чём, ни бывало тикающие себе, видно чтобы не обидеть трудяг, подошёл и подтянул гири повыше, под самый их кадык. Часы… с простой, упругой жести, лицевой частью, расписанной под лубок в ходовые цвета с применением красного и коричневого, на равных… на фоне зелёного и голубого….

 А сами сборы были не долги…. Пустой вещмешок Артём легонько закинул на правое плечо, совместив лямки. Пошли провожать.

Володька посвистывает. Шагают «в колонну по три». День на исходе. Идут деревней.

Мальчишки, обгоняют. Оглядываются. Завидуют! Ещё бы. Берутся за козырьки своих кепок, трогают кончики воротников. Сегодня-то Вовка и Женька – на высоте, на седьмом небе, можно сказать. Они сегодня не те, которых повадились называть обидным словечком «сироты».

 – С Артёмом-то, какой я тебе сирота, какие мы вам, скажите, сироты?! – Думает Женька. Редко попадаются встречные взрослые. Военных нет вовсе, козырять не приходится. К Вовкиному огорчению. Он очень хотел бы посмотреть, как ловко это Артём делает…. – Отключились, намертво забыли, что идут… провожать. Вот, ведь….

 Место встречи обычной, пыльной просёлочной дороги с более, или менее, цивилизованным шоссе, так называемым «профилем». Простая просёлочная дорога вскарабкивается на него и… готовится исчезнуть и отселе дальше, больше… не существовать в качестве самостоятельной единицы….

 Остановились. Растерянно, как-то попрощались «за руку» по-мужски….

Ноги Вовкины подкосились, сами…. Солнце присаживалось тоже.

 – Артёмка, Передай Рексу от меня большой привет. – Сказал Вовка упавшим голосом, когда уже совсем понял, что пришло время расставаться, что праздник подошёл к концу.

 – Ну, что ж, я ему от тебя лично его передам, Вова! Персональный. И помедлил, засомневался, добавил, – ты понимаешь, что значит – персональный-то?.. – Хоть как-то развеять, словно в пропасти, это сгустившееся, трудно определяемое….

 – Конечно, знаю, – вот и передавай. – Заявил Вовка и вдруг … кинулся к Артёму!..

 Этот строптивый мальчишка и папку-то родного, Женька не видел, чтобы целовал, а тут!.. Но Артём – заслужил. – Когда они, случалось, вместе жили у дяди Бори с тётей Таей, то он, Артём, который теперь – лейтенант, был самым внимательным к ним из всех…. Так-то.

 – Подожди, – Сказал Вовка, еще на руках у Артёма, – фуражку тебе поправлю….

И покорно соскользнул на землю.

 Вот и Артём пошагал на фронт своим ходом. Вовка машет, «До свидания, Артём-ка!..» И шибко – Женька. Махали…. Артём несколько раз оборачивался, как бы стараясь запечатлеть и всё запомнить. Он, так же, как и в их комнате, но только значительно выше, над головой поднял часы на цепочке. И, как тогда озорно щёлкнул их пальцами левой руки. Часы, естественно, опять, как тогда, завращались. То слева направо «по винтовой», замедляясь, то справа налево, оседая и ускоряясь…. При этом все стрелки, включая и секундную, совсем уж крохотную стрелочку, и все шестерёнки, вращались вокруг своих осей!…

 Мол, такая, вот, – действующая модель ВСЕЛЕННОЙ, глядите.

Миг, минута, час…, а ВЕЧНОСТЬ – вне времени.

 Пролетела пара сизарей, строго придерживаясь друг друга. И тоже, махая…. Вдруг сумбурные мысли переплавились в чистые чувства, а чувства – ближе к Божественному…. Тело человека, ясно…, что древней, мудрей его мышления. Так….

 Поведением завладели чувства… Рукой…. Махали… пока дорогой гость не скрылся за лесом, стояли и махали… братья… не сговариваясь со всех ног, кинулись, было за ним, чтобы ещё немножко хоть видеть Артёма, но… поворот был крутой, как… «мёртвая петля».

 Больше… они Артёма не видели.

 В небесах – гроза грызунов и мелкой птицы, копчик, «отмахиваясь» от привязчивой настырной сороки, исполняет каскад элементов высшего пилотажа…. Воздушный бой!… Парит, расправив победоносные крылья. На обочине просёлочной дороги остолбенел пятнистый суетливый суслик и, свистнув, провалился в нору вниз головой. Замычала, побывавшая в самоволке, непутёвая коровёнка-шкода, вдруг всем полным ведёрным выменем почувствовав, что пора срочно возвращаться домой. Залаяли собаки. Молча пролетела ворона. Светило стало погружаться за «линию схода». Вот и кончился праздник.

 Расставаться было жалко, да что поделаешь. День подошёл к концу. Штопором оседал жаворонок на ночлег.… Телеграфные столбы… провода… шифровки… Заря. Боголюбовка. Округа осенена…

 За солнцем… прошли самолёты…. А ниже, на юг – журавли.

 Этой ночью выпал снег. Да так и не растаял.

________________

… Дома в зарослях крапивы

Шампиньоны прут!.. Однако ж – харч.

Дразнящих мясом к пиву-

браге, карася б. И… рака.

С ночи снами утомлённый,

Поэтический мой дар дном,

Мною не определённым,

Вверх стал… шарит! в нестандартном… –

В промежутке на просторе

Вопли чибиса-пилота:

– Озеро тебе не море,

почитай, почти болото!..

Ил под тиной, неба купол

В плотных тучах, там и сям – мир…

От сетей отходит туба-

бат гружёный карасями.

Мышь: «Тужит

Свои тисы (клюв)

Эти СЫЧ!..»

ЖИДКОЕ МЫЛО

 Я вложил в конверт мой ответ дочери, но не стал зализывать кромки, запечатывать, а… набрал номер телефона сына.

 – …Пиши сестре, – говорю, – и приноси, – отправлю со своим вместе, а то, ведь, не соберёшься. Жду до завтра. – С полминуты поговорили, и я опустил трубку.

 Ближе к обеду следующего дня, он предстал передо мной, «как лес перед травой», – открыв дверь своим ключом. Разделся.… Я сидел за компьютером, – печатал, дополнял файл «Шатёр из лоскутов» своими же виршами.

 – Живётся легко, – иронизирует сын, тронув меня за плечо и опуская мне на колени листок, исписанный расшатанным почерком.

 – Хочешь – прочитай.

 Мне было интересно. Я освободил место у экрана и удалился в спальню.

 Письмо – доброжелательное… о философии жизни, в духе даосизма и… даже – практические советы. Это уже было что-то.

 – Пользуетесь ли вы, – спрашивает «даос», – жидким мылом? Если нет, то много теряете. Мы, так, ему ненарадуемся. Представляешь, – стоит возле смесителя с вентилями горячей и холодной воды на полочке раковины-мойки этакое нелепенькое существо, пингвинёнок! Возьми его в правую руку, нажми большим пальцем на затылочек, – слюнка – не слюнка, – чистейший коллоид, жидкое мыло… и надо-то всего ничего. И удобно, и экономично. Ни в какое сравнение – с, как его, твёрдогрудым мылом!….

 Я вернулся в большую комнату. Прочитал, говорю, хорошее письмецо. Сын мотнул головой:

 – Не сомневался.

Увы, уже поблёскивали сединой его стриженые под машинку жёсткие чёрные волосы.

 Возвращаюсь. Ложусь на тахту, подсовываю под затылок кисти рук ладонями вверх, и задумываюсь.

 – Слышь, пап, выключить, или оставить? Я ухожу.

 – Оставь, поработаю ещё…. Сажусь. «Вхожу» в «Мои документы», организую новый файл и на его белоснежном поле, заголовком № 1. шрифт 14, печатаю:

 ЖИДКОЕ МЫЛО

 Уже больше года кровавила война. Люди страшились похоронок. Ждали от почтальона лёгоньких треугольников, отгравированных химическим карандашом.

 От отца с фронта писем давно не было….

 – Садись, Раиса Петровна,– сказал коренастый председатель простуженным голосом. Поставил костыль в угол за спинкой стула. Неловко повернулся к столу, накрытому зелёным сукном. Опустился.

 Дородная, крепкая пожилая женщина с густыми седыми бровями, и уплощенным носом тоже присела на краешек гнутого «венского», в полуоборот к председателю.

 – Ты у нас, Петровна, заслуженная мать колхозная, – начал, – сироту-девчушку на ноги поставила, – красавицу вырастила.

– Мамой зовёт!

Председатель прокашлялся: где она теперь?

– Настя-то? В Омске, на фершала учится. Не пишет чтой-то, может на фронте уж…

 – Тут, понимаешь,– понизив голос, перешёл к делу председатель, – два сына учителя сиротами остались, слышала, небось.

– Слыхала. – Подтвердила Раиса Петровна, усаживаясь поглубже.

 – Значит, суть уловила. Пришёл твой черёд, Петровна. Ребятишки воспитанные, говорят.

Женщина выпрямила спину, посерьёзнела. Помолчали.

– Выручай. Будем начислять по два трудодня в день.

– За кажного хлопца по трудодню, стало быть.

 – Глядишь, и приживутся. Станем выписывать муки из расчёта – в день по триста грамм на брата. Молочка по пол-литра. – Цедил председатель.– Сколько-то картошки подбросим, овощей каких сколько. Постного масла понемножку. Да и у тебя, Петровна, что-то там, в огороде выросло, поди. Дровишек подбросим. – Он побаивался, что откажется Щука Раиса Петровна, а тогда – Кому? –

– Сама понимаешь, много не можем. Эх, война ты война….

… – Я согласилась. – Вздохнула баба Рая и стала собирать со стола посуду для мытья.

 И вот мы, я и Вовка мой братишка, теперь живём здесь. Баба Рая – она хозяйка дома. Тётя Таня, её дочь – мать Ваньки Доронина. Мы его по школе знаём.

 Мне – одиннадцать. Помогаем по хозяйству. Выкопали картошку, вот. Возим хворост из леса на косолапой, скрипучей тележке….

 – Посмотри на Женю, – учит внука на моём примере хозяйка, – ишь, как ловко рубит! Не прямо поперёк ствола, а наискосок надо. И дрова колет хорошо. Настоящий мужик растёт. А ты?

Доронин дуется, отбрасывает топор.

 – Женя, Женя! Заладила!…

 – Ревнует, – вздыхает баба Рая. Идёт за внуком. Успокаивает. Уговаривает. Гладит его, белобрысого. Ласкает, ну, прямо….

 Ходим за молоком на базу. Баба Рая почему-то нас вдвоём с Вовкой, посылает и всегда вручает большой бидон. Тётеньки-доярки добрые, – молочка мы приносим побольше, чем по «пол-литра на брата». Завтра на склад за продуктами поедем!

 Агрегат вибрирует. Сотрясается. Выбрасывает. Пылище. Ванька Доронин догонял комбайн. Уверенно поднялся по узенькой крутой железной лестнице с рифлёными ступеньками и периллами на «капитанский мостик» к матери и стал за штурвал… на седьмом небе. Ясно, ни одного облачка. Начало осени. Наверно, это и есть Бабье Лето. Ванька – на год младше меня, но я ему – по плечо…. Ничего, вырасту ещё. Я тоже хочу постоять за штурвалом, но не решаюсь попроситься. Да, мы с Вовкой и без того рады. Случаю. Иван спускается на землю.

 Тётя Таня трактористка и даже комбайнёр! Жнут подсолнухи. Тяжёлая культура для этой техники. Комбайн бедняга сотрясается, но терпит: война, всем достаётся. Из загнутой толстенной трубы в бункер, не переставая, валятся отвеянные семечки. А из одной щелки… вверху за большой шестерёнкой, так, – тоненькая струйка, надо же, чистых зёрнышек! Возможно, какая неполадка, а мы радуемся. Втроём бежим чуть сзади комбайна и по очереди, по одному, приближаемся и улавливаем головным убором эту жилу. Пылище. Первый – Доронин. Потом я растопыриваю свою испанку. Жду, пока сколько то наполнится, задирая голову. Отбегаю…. Потом опять – для братишки, ему в испанку. Вот – засыпаю щепотками в свой широко раскрытый рот зёрнышки и с наслаждением жую! Снова – долговязый.

 Ну, хватит, хватит, – кричит ему мать, – бегите домой, а то увидят, ругаться будут! Мы с братом останавливаемся, и перегружаем зёрнышки в глубокие, по тогдашней моде карманы.

Иван ещё опять подставляет свой картуз под струйку. Мать грозит ему кулаком….

 С восхищением гляжу на тётю Таню Доронину: она – строгая, добрая, статная и работящая. Уходит – когда мы ещё в постели, приходит – мы уже ложимся спать.

 Поле подсолнухов выкосили за двое суток. На один день у нас ещё был, в растяжку, запас лакомства. У Доронина зёрнышки виднелись и позже, но мы не просили.

 Это было знакомство.

 В темноте, при свете семилинейной керосиновой лампы, с ужатым пламенем под ретушированным стеклом, убирая после ужина посуду, тётя Таня говорит своей матери, на языке неповторимом,– что-то среднее между украинским и русским-де,

напасть, какая-то на колхоз. Вчера корова околела, сегодня лошадь…. В воскресенье стирку затею. Если на работу не сорвут.

 – А чем стирать-то будешь? – Слышится голос бабы Раи.

 – Что, уже кончилось?… Хорошо бы смотаться, и случай подходящий. Я прислушиваюсь, лёжа на полатях. – А, как назло, – продолжает тётя Таня, завтра, позарез, некогда. Шейки коленчатого вала наварили-навалили, доводить надо, эксцентриситет…. Бригадир бесится…. Техника к посевной… Запчастей нет…, – улавливаю-перевожу обрывки фраз. К чему клонится разговор – давно понял и лежу, смекаю-мотаю….

 Ванечка ещё не вернулся из школы…, а договаривались, что сбежим с последнего урока. Дальше ждать – куда, – день короткий!

 Хоть ещё и надеюсь, что Доронин вот-вот заявится, всё-таки мобилизую братишку. А надо бы его дома оставить: мал ещё.

 Вовка обрадовался и стал быстро собираться. Я оделся по-деревенски, по-зимнему и вышел в сени, плотно прикрыв дверь за собой, взял в охапку санки и вытащил их во двор.… Утопил, отточенный с вечера, личным напильником, большой топор в огромный крапивный мешок, завернув ещё и в другой. Поместил на санки. Увязал. Подёргал за верёвку. Зашёл в дом за указаниями, с тайной надеждой…

 Гляжу в её карие глаза под коромыслами седых бровей. Баба Рая всплескивает натруженными руками, ворчит заочно на непутёвого внука, и говорит сокрушённым голосом:

 – Надо же вас обстирывать, Женя!… Вы только побыстрей, пожалуйста, – темнеет-то быстро. Дорогу знаешь.

Я и впрямь знаю: добывали с тётей Таней….

 – Тут, не так уж и далеко, – продолжает хозяйка. Топор-то поточил?… Ты же у нас мужик, Женя. Соглашаюсь.

 Оглядываюсь. Ещё надеюсь, что Иван догонит.

Мой первоклассник Володька запрягся в санки. Поскакал, было, но скоро уморился, выкрутился из-под верёвки… и пошагал, сначала рядом, а потом и следом гуськом.

 Вот и те вывернутые корни павшей от бурелома берёзы. Примета. Свернули влево. Осталось – целиной, неглубоким снегом с полкилометра. Полозья санок широкие – ничего страшного.

 Скотомогильник – в неглубокой ложбине.

От окоченевшей лошади, с вывернутыми ногами, шарахнулось чёрно-белая собака.

 – Это не волк», – сказал Вовка.

 – Какой тебе ещё волк, не каркай, – огрызаюсь….

Поглядывая на нас, отпрыгивают бочком-бочком, возмущённые, нахальные вороны и сороки тоже. Отлетели и уселись на ребристую корову, что неподалёку.… Я наступил на полоз санок, освободил мешки от верёвок, вытряхнул…. Тяжело вздохнул.

 Клонилось к горизонту холодное солнце. Надо поторапливаться.

 Размахиваюсь. Топор звенит, как сейчас слышу…. Рублю сначала мёрзлую мякоть. Неуверенно, боязливо тюкаю, но потом, передохнув, рублю, рублю порой, даже остервенело со слезами на глазах, отключившись от всего другого.…. Одно дело быть помощником, и другое – самому. Мерин костлявый. Бедняга.

 Когда мы привязали мешки с кусками конины к санкам, стало смеркаться.

 – Поехали. Ты будешь у меня пристяжным, ладно?! – Подбадриваю сгорбившегося от холода, перепуганного большеглазого Володьку, на правах старшего.

 –Фу!…

 Огляделся. Птицы стали возвращаться ….

 – Что ты? – Обнял я братишку….

 – Давай сбежим отсюда!», –…

 – Посмотри, вон звёздочка на небе!….

 По спине поползли мурашки. Жутковато и жалко мерина, себя и Вовку….

 Братишка ужал большую голову, в потёртой шапке-ушанке, в дрожащие плечи и, отстранив от себя прямые руки, всё равно прошептал не своим голосом, со слезами в огромных испуганных глазах:

 – Ну, Женя, давай сбежим!

 – Что ты, Вова?… Куда?…

 Впряглись. Натянулись постромки ….

 С каждым шагом становилось ещё темней.

Братишка вдруг прижался ко мне и прошептал, показывая, – «Гляди, гляди, Женя!». Опешили. Собака, волки, – пойми тут впотьмах. Почудилось, что воют!…

 – Да, это же корни той берёзы! – Протянул я.

Но, и впрямь, размазанное пятно-то, сливаясь с сумерками, отделилось от коряг! Огибая нас, умчалось в сторону….

 – Тоже мне волк – хвост калачом!…. Винтовку бы теперь!…

Ветер подул, упругий, под острым углом к дороге. Распахивает нам шапки, пощипывает щёки. Морозец, крепчая, покалывает мочки ушей. А вот и буран! Только его не хватало.

 – Дай, подвяжу шапку. Ой, да – щека подморожена!… Это потому, что ты плачешь…. Ну, погоди же, воротник-то подниму…. Теперь – поехали.

Видимость нулевая но – уже близко.

 Сквозь мишуру, наконец-то, замаячили огни деревни Боголюбовка!

 Скоро околица. А вот и Доронин, здроровеньки булы!… И баба Рая. Встретились!…

 Ванечка подвязался с другой стороны, но потом вытеснил меня из постромок.

 – «Тройка борзая бежит!….– Декламирует, – однозвучный колокольчик…

 – Балует, видите ли.

 У меня сосёт под ложечкой. Хочется и отогреться. Баба Рая едва успевает.

 – Открывайте ворота! – Гордо ржёт Доронин.… И ворота распахиваются, как по щучьему веленью!

 – Ну, вот вы и дома…

 Уже в глубоких сумерках, затащили мешки в холодный предбанник. Бабушка закрыла дверь на замок, чтобы собаки не стащили.

 Буран прекратился. На небе засияла узенькая краюшка месяца Из ковша Большой Медведицы расплескались звёзды. Где-то в глубине ночи залаяла собака. Благодать. Баба Рая ласково сказала:

 – Пойдёмте, ребятки, отогреетесь, да ужинать будем! Голодные же.

Заблестели глаза у братишки, как у котёнка.

 И хорошо, что щи – постные…. На второе толчёная картошка. И… по толстой пресной лепёшечке с отрубями, из не очень тонкого помола, пшеничной муки, словом, праздник! Завтра лапши сварю. – Обещает хозяйка…. О, да ещё каждому почти по полному стакану молока!

 – Женьке так, – больше, ворчит Доронин.

 – На, тебе, на, дохлятина бессовестная! – Бабушка понарошку. И плеснула ему из крынки в стакан добавку.

На третье – сладкое, – по горбушке пареной свёклы…. Измазались все. У рукомойника очередь.

 Утро. В школу не идти, – воскресенье. Но я поднялся рано. А тётя Таня уже ушла в свои мастерские. И мне тоже нравится техника. Ребятишки спят. Колю дрова. Рублю мясо на куски. Баба Рая топит баню. Натаскали воды в кадки. Хозяйка загрузила два больших котла, вделанных в плиту, кусками привезённой вчера конины и залила, заранее приготовленным щёлоком, из большого ушата. В печке весело паясничают, мечутся огоньки. Занялись, запылали дровишки.

 – Теперь не мешайся, иди у хату. – Она же, баба Рая, – хохлушка. Я сама управлюсь и скоро приду, да завтракать будем.

 Ближе к вечеру всовываюсь в баню, как топор в чурку, помогать хозяйке. Ребятишки испарились. Тётя Таня ещё там, в мастерской, шоркает, личным напильником, шейки коленчатого вала: «устраняет эксцентричность».

 Баба Рая – в кофте синего цвета и в тёмно-синей юбке из тяжёлой материи, затянутой сверху на шнурке, в сапогах и… при фартуке. Копошится возле печи с открытой дверцей, – так видней. Дрова почти прогорели. Из раскрытых котлов – клубы пара перегретого… и страшно воняет.

 – Интересуешься, любопытный? Загляни.

 – Бурлит… какая то кеся-меся.

 Омыление заканчивается. Железным ковшиком я тоже разливаю этот горячий кисель, в три железных листа, что на деревянном скоблёном полке.

Листы – с высокими отбортованными краями.

 – Смотри, не обожгись, Женя!…

 Утро. Прокрадываюсь между кучами белья посреди хаты.

 – Ну, вот, – поднимает голову баба Рая. Подливает, студня вчерашнего варева в корыто. Ну, вот, помощник… Конечно, это тебе не твёрдое ядровое, но уж лучше чем, когда – никакого-то.

 … Покачиваясь, жмёт и жмёт основаниями ладошек на мокрое бельишко, что на стиральной доске.

Прохожу в свой угол выполнять домашнее задание. А время бежит.

 …Дровишки теперь есть, – из колхоза подвезли полные розвальни-сани позавчера. Пилим и колем.

 Уже ночь. Мы – за столом, – широким, длинным, семейным. На лавках и скамейке. Стол накрыт праздничной скатертью. Баба Рая оделась в нарядное. Читает вслух письмецо от Насти:

– Здравствуй дорогая мамочка!… Сидим в окопах. Служу на Втором Украинском Фронте. Медсестрой.…

Баба Рая хлюпает утиным носом…. Складывает листок в означенный треугольник и помещает его на божницу под икону. Зажигает тоненькую восковую свечу. Крестится.

 Иван поднимает фитиль десятилинейной лампы, вращая колёсико на длинной оси. Пламя подскакивает и успокаивается. Становится светло – почти как днём.

От нашего папки письма пока нет. Нет вестей и от Ванькиного отца.

 Тётя Таня, в белой льняной кофточке навыпуск под резинку, с вышивкой на низеньком воротничке, в обхват высокой белой шеи, выносит на прямых ладонях, как младенца, толстенную книгу «КОБЗАРЬ» Тараса Шевченко, в хорошем переплёте. Распахивает. Отстраняет закладку и торжественным голосом выразительно читает на украинском:

 «Тэпэрь Эный забрауся в пэкло,

 Нема ны мисяца, ны звизд…»

 – Господи, страсть то какая. Когда ж эта клятая, окаянная война-то кончится! Вытирает кончиком цветастого полушалка навернувшиеся слёзы Щука.

 – Фрицев добьём, вот тогда и кончим! Так теперь и в школе говорят, дураку понятно.

 – Иваан!… – Обрывает его мать. Стратег нашёлся.

Мама Тети Тани через стол протягивает натруженную руку. Намеревается погладить голову Вовки. Он горбит спину, отстраняется.

 Чтение продолжается. Прислушиваюсь к мелодии стиха….

 – Сказывают, откроют детдом этим летом. Переглядываемся. Невольно улыбаемся. Для нас с Вовкой это – не новость, а свершающийся факт. Радуемся предстоящей перемене…. Баба Рая сдвигает свои густые, седые брови-коромысла. Обижается, похоже.

 Много нас, таких, как мы с Вовкой, окрест набирается: война.

 – Женя, поточил бы ты топор, сынок, – Тётя Таня,– две коровы издохли в колхозе.

 – Мама у меня завтра игра!… – Догадливый Иван. – Мать будто не слышит.

 – Может, завтра смотаем за говядиной. А, как смотришь? Мыла в бидоне – на донышке осталось.… Не разрешают, но, поди, судить не будут. Стирки – пропасть.

 Мне хорошо с тётей Таней. С ней мне не страшно. Я бы с ней и в разведку пошёл. Скоро вербы распустятся.… Она стойко несёт свою долю-вахту, как за штурвалом комбайна.…

 В сенцах хлопнула дверь. Прислушались.

 – Шумит, бушует непогодушка. Пойду, посмотрю, закрыты ли ворота. – Беспокоится баба Рая.

– На фронте-то бедные….

– Достукается Гитлер.

 Укладываемся спать…. То день, то ночь. И это пройдёт…

 Стало припекать Солнце. Заметались, от осколков зеркал, зайчики-души. Снег остекленел. Оживают студёные ручьи. … Они, то останавливаются, то вдруг опять устремляются, так, что – не догнать кораблики из тетрадных листков, исписанных порыжевшим свёкольным соком.

 Жизнь похожа на горную реку.

 С помощью толстого донышка от разбитой бутылки можно прикурить, или на какой-нибудь деревяшке, выжечь: «Гитлеру капу!».

 Сидим на завалинке. Читаю брату письмо от отца. Воюет. Сбежать бы на фронт!…

 Была зима, а вот, гляди, уж и зелень из земли к солнышку тянется на проталинах.

 … А третьего мая мы уже учимся. На последнем уроке повалил снег, а ждали… дождя из ведра, да как густо повалил-то, хлопьями, хлопьями! Мы вскочили с парт. И учительница подбежала к окну. Забеспокоилась:

 – Как же вы – домой-то, милые?!…– Многие из нас пришли в школу босиком.

 Вечером натопили баню…

 Я всё ещё за компьютером. Широкая полоса текста, конопатого петита, то медленно ползёт, то дёргается, дёргается… вверх по белоснежному полю.

 – Увлёкся? – Спрашивает сын, положив кисти рук на мои плечи.

 – Хочешь – прочитай, – отвечаю, не оборачиваясь.

_____________

Постное детство.

«Пестую» в ступе старой

Просо для каши.

КОЛЕЧКО

Легонько

так ударяю

маятник,

гирьку подтянув. –

Ходики-часы.

Евгений Казанцев

 Женька был невольным свидетелем того, как его одноклассник («4-Б») Петька Ворожба дарил Насте Верба, с которой он сидел за одной партой, серебряное колечко.…

 – Сам делал? – спросил Женька.

 – Сам!.. – ответил Петро.

 – Тогда покажи как…

 – Прыходь к нам у хату, побачь, подывысь, хиба ж мени жалко….

 И Женька как-то после уроков пришёл… и высмотрел всю технологию. Руки чесались попробовать.

 В те годы с весны всё лето мальчишки играли в чику, и почти у каждого из них «мелочи», этого добра, хватало. Даже и царские монеты, дореволюционные с двуглавым орлом, попадались. – Но и советские деньги обесценились, и даже на полтинник в сельпо нельзя было купить… да там и покупать-то было нечего.

 Братики Казанцевы жили тогда ещё у бабы Раи, по фамилии Щука, колхоз снабжал сирот продуктами и топливом на зиму. Баба Рая – мать тёти Тани, а тётя Таня – мама Ваньки Доронина, отец которого был на фронте и… вроде как «пропал без вести». Тетя Таня, его жена, работала трактористом и комбайнёром в колхозе деревни Боголюбовка, где жили в основном выходцы из Украины – заменила, ещё тогда, в сорок первом, ушедшего на фронт мужа.

 Дело было в субботу. Во второй половине дня после школы.

 Женька уже второй раз получил от тёти Тани разрешение воспользоваться слесарным инструментом.

 Да инструмента-то надо всего: тисы, бородок, два личных (один круглого, другой треугольного сечений) напильника. Мелкозернистый брусочек «Лодочка» для точки кос и ручник. Прилежание к слесарному делу у Женьки было. Определённо.

 И вот, улучив момент, все, кроме Вовки, разошлись кто куда по своим делам. Баба Рая – в гости к соседке, Тётя Таня – на работу в колхозные мастерские: ремонтирует, готовит к весенней страде, свой трактор. Ванька Доронин – к дружку-однокласснику, и можно стало стучать не стесняясь, без оглядки. Женька прикрутил на манер мясорубки к кухонному обеденному столу переносные, но довольно большие, тиски с наковаленкой (редкость по тем временам), и стал настырно постукивать в такт, как бы кланялся. Это – второе кольцо. Первое – пришлось уступить Ваньке, любимому внуку бабы Раи, хотя и свой Вовка хотел бы иметь… такое серебряное.

 Лупастая, красивая, сибирской породы мохнатая рыжая кошка, усевшись на чайный столик, с водружённым на него самоваром, заинтригованно, как завороженная, не мигая, не меняя позы, следила за каждым Женькиным движением.

 – Итак, если сначала, то… – Женька прокручивал в уме каждый шаг: укладываем монету поверх приоткрытых губок тисов, находим центр (точка пересечения диаметров). Наставляем бородок на перекрестие и — пробиваем насквозь. Переворачиваем денежку с дыркой. Выравниваем, расширяем отверстие, углубляя бородок. Повторяем операции, всё раздавая и раздавая отверстие. Зажимаем в тисках, едва-едва не в обрез дырки, «покалеченную» монету и начинаем осаживать, серебро (хотя и не чистое, но всё же…)… Теперь… снова осаживаем, – «промысливает» Женька, – металл, постукивая ручником сверху, тук-тук!.. ну и так далее по кругу. – Понятно, Вова?.. – спрашивает. – И братишка кивает в ответ, дескать, понятно, Женя. Выстукивание продолжается.

 Когда колечко в основном было оформлено, и оставалась только доводка, пришла баба Рая.

 – Ну, шо твое количко? – поинтересовалась. – О, смотри-ко ты!.. – Взяла. Покрутила в своих корявых пальцах. Одобрила, похвалила, – гарно, молодчина!.. согнала кошку со столика и занялась своими делами в закутке.

 После того как все инструменты были задействованы, своё отработали, после снятия заусенцев, опиловки, зачистки, шлифования и даже полировки (суконным хлястиком от старой шинели), колечко в Женькиных пальцах заблистало!.. (Доля серебра в монетах того времени наверняка была около 70%).

 – Дай померяю!.. – нетерпеливо произносил Вовка, прыгая, как жеребёнок радостно, ну дай, Женечка!.. – теребил и дёргал старшего братишку за рукав. Женька нехотя уступил:

 – Ну, на, уж, ладно. Пусть будет это колечко твоим. Если подойдёт. А я себе ещё сделаю.

 – Подойдёт, – Вовка стал примерять кольцо. – На все пальцы левой и правой руки, кроме, разве что больших….

И даже на свой покалеченный напялил … колечко! (Средний палец правой руки, сверху нижней фаланги был сломан, давно ещё, в раннем детстве. Везёт Вовке на такие случаи. Но это уже история другая.)

 – Ну, Вовка, а как снимать будешь?.. – Женька как в воду смотрел….

 – Сниму!.. – заверил братишка.

 Радио похрипело и заговорило…. После сообщения ТАСС, которое доказало наше превосходство, докладывая состояние дел на фронте, запела Русланова…

 – Хорошо пое!.. темпераментно воскликнула-отметила на украинский лад баба Рая и подкрутила барашек, увеличивая громкость.

 Ближе к вечеру следующего дня всем стало понятно, что с Вовкиным пальцем… что-то надо делать, предпринимать экстренные меры – он посинел до черноты и распух донельзя. Колечко заплыло.

 – Вот, что, хлопчики, – сказала тётя Таня, – Женя, пока не поздно, собирайтесь-ка с Володей и шагайте на край деревни к Остапенко Егору Степановичу, слесарю. У него есть всякий подходящий инструмент, пилочки по металлу разные, с мелкими зубчиками. Да и руки у него золотые. Умные, добрые… такой чоловик бескорыстный. Где бы он ни робыл, шо бы ни делал – всё у него толково, гарно получается. — Так вперемежку русским и украинским, Ванькина мама высоко оценила, охарактеризовала кадрового работника механических мастерских Боголюбовского колхоза, своего сослуживца. – Попросите его, он вам не откажет, – распилит колечко. Другого выхода я не вижу. Давайте-ка быстренько, братики. – Снарядила Вовку, помогла ему одеться и выставила за двери, приговаривая:

 – Ничего, ничего Володя. Потерпишь, всё будет хорошо, и до свадьбы заживёт….

 Женька уже ждал его на пороге.

 – …Да, угораздило тебя, сынок!.. – ворчал Егор Степанович, рассматривая Володькин сизо-бурый палец, приноравливаясь, как лучше приступить к распиловке – может быть, наискось под острым углом?…

 …Вовка широко раскрыл свои очи (с мохнатым обрамлением), с любопытством наблюдал, дрожал всем телом. Женька стоял рядом. Придерживал братишку за локти, подбадривал…. Брызнула кровь!.. Вовка зажмурился. Стиснул зубы (правда, передние у первоклассника отсутствовали). Сморщился. Завыл…

 – Ну, потерпи, Вова!.. ты же мужик, ты же будущий солдат,… – уговаривал Женька.

 – Терпи, казак, атаманом будешь!.. – сочувственно пробубнил на хохлацкий манер в свислые, прокуренные усы Егор Остапенко, продолжая оказывать помощь попавшему в беду пацану.

 … И колечко, в конце концов, раздвинулось, уступило, раскрылось!.. Вовка нетерпеливо вытянул и без этих надпилов свой кривой, покалеченный, посиневший окровавленный палец….

 Вот такая короткая жизнь была у этой поделки….

 Женька поблагодарил Егора Степановича за оказанную помощь…

 В хате семьи Остапенко нашёлся и бинт. Девушка с толстой русой косой до пояса, дочь Егора Степановича, сделала перевязку.

 Из Вовкиных больших серых глаз с длинными ресницами сыпались слёзы…

 – Следующее… уж я себе сделаю, – размышлял Женька. – Может, в классе девочке, какой… или не буду….

 – Жить-жить!.. – снег скрипит. Млечный Путь. Полнолунье. Звёзды мерцают.

ОТКРЫТИЕ

Нинка лезет на

полати… без штанов, но

в длинном платье.

Евгений Казанцев

 Вот и кончился учебный год!.. и Женька Казанцев переведён в 5 класс!.. а Вовка во второй. На уме у Женьки был детдом, который со дня на день должен открыться. В него… перейдут жить. Это интересно, что-то новое …. За 11 месяцев после начала войны и семи после ухода отца на фронт – «хлебнули киселя»: «намотали соплей» на свои кулаки. Но всё это уже, считай, позади. А ждёт братьев Казанцевых что-то новое, необычное, неизведанное. Женька уже продумывал план действия: … лишние вещи отнесём к хозяину дома Зинченко Егору Матвеевичу (по прозвищу – «Дзыз») сторожу колхозного сада. Ему – под шестьдесят (на фронт такого возраста не брали). Достопримечательность: старенький сундук, окованный в клеточку, с большим латунным ключом к его внутреннему замку в придачу и два чемодана с отцовским бельём были уже там, в хате Дзыза, что неподалёку… Сундук заполнен в основном книгами: учебниками и другими, разными, толстыми.

 Раиса Петровна Щука, не постучавшись, распахнула дверь председателя колхоза и прямо с порога спросила:

 – Вызывал, Антон Прохорович?..

 – А как же, вызывал, Раиса Петровна. – Председатель приподнял сросшиеся лохматые брови.

 – Зачем понадобилась-то?..

 – Присаживайся, скажу, – парировал председатель напористое вторжение в его кабинет пожилой женщины с тоже густыми, но уже седыми бровями и уплощенным носом. Он, председатель Груздев Антон Прохорович, сидел за коренастым дубовым самодельным столом, почти до половиц покрытым зелёным сукном. Костыль, постоянный спутник бывшего фронтовика, смирно стоял в переднем углу.

 – Садись, садись, Раиса Петровна, что стоишь-то, в ногах правды нет, говорят. Да и поздоровкаться надо было бы перво-наперво по славянскому обычаю. – Твёрдо сказал. И Раиса Петровна Щука притихла, присела, на краешек гнутого плетёного «венского» стула, в полуоборот к председателю. – А вызвал я тебя, чтобы спросить, поинтересоваться – нет ли претензий к колхозу … по поводу присмотра за мальчуганами-сиротами, сыновьями учителя, фронтовика?

 – Да, нет, Антон Прохорович, претензий немае, усё по уговору. Трудодни начисляють. По одному за хлопчика. Дров привозили, задержек не было. Перезимовали. Продуктами снабжали. Не жирно, но ведь война же. Понять можно. Так что претензий у мени к колхоспу немае. – Надо отметить, что и все её предыдущие реплики были усыпаны украинскими, словцами и оборотами, которые воспроизвести доподлинно затрудняюсь. Председатель, Антон Прохорович, был русский.

 – Ну, – выслушав её, продолжил, – так и должно быть. Помолчал. Добавил, – Это – одно, Раиса Петровна, а второе вот что: слышала, наверное, мир слухом полнится, что в нашей Богу любой деревне должен открыться детдом? Речь-то об открытии в верхах давно ведут, – помедлил, – в здании школы, где занимались начальные классы. Да и колхоз отдал свои постройки. Пожертвовали… под кухню, столовую и подсобные помещения. Это – возле берёзового колка, с краю которого заброшенный общественный колодец. Глубокий. С воротом. Может быть, помнишь. Ты же местная. Здесь родилась.

 – Что открывають слыхала. С зимы болтають. – Подтвердила Раиса Петровна, усаживаясь поглубже.

 – Ну, тогда мне проще и к сути перейти., – прокашлявшись заметил председатель, – Так вот, Раиса, детдом Боголюбовский №210, с завтрашнего дня, то есть с 1 июня считай, открывается. И, стало быть, хлопцам-сиротам, за которыми ты присматривала, надо в него переселиться. – Он замолчал, разгладил перед собой сукно и торжественно продолжил. – А тебе, Раиса Петровна, от всего сердца, от меня лично и от правления колхоза, большое спасибо. Выручила ты нас. Поддержала. Приютила мальчишек. Ну, так, – он постучал пяточкой почти что целого остро отточенного простого карандаша «Пионер» по столу и в завершение сказал. – А теперь, Раиса Петровна…значит, так, короче… с 1 июня начислять трудодни по уходу за ребятишками тебе не будем. И, само собой, продукты и дрова поставлять прекращаем. Я уже распорядился. Пусть собираются и шагают в свой новый приют. – Помолчали.

 – Ну, шо ж, и вам усим: правлению и теби лично, Антон Прохорович, спасыбочкы, я усэ поняла…

 За кухонным столом баба Рая, тётя Таня, Ванька Доронин, Женька и Вовка Казанцевы ужинали (вэчэряли)…

 – …Так что собырайтэ свои вэшшычки, хлопчики Женя и Вова. Завтра утрэчком поснидаетэ и… гайда, – баба Рая погрустнела, растягивала фразы, – шагайтэ у свое учрэждение, что ли, дитдом… да нас лыхом нэ вспоминайтэ…

 Вот и собрались. Вышли за ворота…

 – До свиданья!.. – громко сказал Женька, повернувшись лицом к провожающим: к бабушке Рае и Ваньке Доронину. Они стояли возле покосившихся ворот. Тётя Таня, как всегда, была на работе.

 – До свиданья … – машинально прошептал Вовка и помахал правой ладошкой.

 Школа, а стало быть, и детдом, располагалась на отшибе деревни.

 – Ванька мог бы и помочь, а ему и в голову не пришло. Да, и ладно, – сами дотащим. – Думает Женька.

 И пошли они с Вовкой к новому месту жительства, не оборачиваясь. Вскоре свернули в Кривой Переулок…

 Их отношения с хозяйкой могли быть и лучше, если бы не этот Ванька Доронин. Уж больно она его любила, баловала (на свою голову, может). Ласково гладила его мягкую ковыльную белобрысую шевелюру. А он, дылда такая, пригибался. Помалкивал. Сопел себе в свой приплюснутый веснушчатый нос.

 А вот с тётей Таней, как ни странно, Женька можно сказать дружил. Нередко ходил к ней в мастерские. Подолгу, будто завороженный наблюдал, как она возилась возле своего приземистого серого чумазого трактора НАТИК (Сталинец). Или хлопотала возле высоченного, такого нелепого нескладного, но толкового зернового комбайна, выкрашенного в тёплый бежевый цвет (заведёт — залихорадит…). Объединяла специальными роликовыми цепями зубчатые колёса с шестерёнками. Большие шестерни с маленькими, ведущие с ведомыми. (Наслышался от тёти Тани разных технических оборотов). Случалось, что и помогал в чём-то по мелочи. – Примерно так думал Женька, шагая с вещмешком, набитым учебниками, за спиной (в нём и томик стихов любимого поэта Ивана Савича Никитина). С чемоданом в правой руке и с узлом в левой. Чуть впереди Вовки, нагруженного двумя узлами (поменьше) с разным барахлом. Радуясь перемене. Тому, что может там, в детдоме, все будут равны… и никаких тебе любимчиков.

 Чёрная кошка с голубыми глазами, раннее турне совершающая, вдруг приостановилась и пристально смотрит на мальчишек. Помедлила и развернулась на 180 градусов, подчёркивая своё движение гибким хвостом с беленьким (единственным) пятнышком на самом кончике… и припустила неслышными, нежными прыжками к завалинке, наверное, своего дома. Постеснялась перебежать дорогу переселенцам.

 – Неплохая примета!.. – отметил Женька.

 – Далёко ли вы это, хлопчики?.. – поинтересовалась женщина, идущая по воду.

 – В детдом!.. – ответил Вовка, задирая большую голову с давно не стриженными русыми волосами.

 – А, я слышала, что открывается… ну, и вижу вас с узлами, да чемоданом. Думаю, дай спрошу, поинтересуюсь. – Она остановилась, придерживая вёдра, расставленными натруженными руками и продолжила, – дай-то Бог вам добра, да мира, голубочки!.. – переждала, пока было приостановившиеся мальчишки пройдут. И тогда только сама с пустыми вёдрами на коромысле пересекла дорогу.

 Учительница Ольга Степановна:

 – В детдом, небось?.. – спросила: – ну, наконец-то. Дождались. – Она была в курсе событий. – Да, ты теперь, Женя, будешь учиться в основном корпусе, а жить в своём бывшем классе!.. И Вова тоже. Всего вам хорошего, мальчишки. Перевела я тебя, – она тронула Женьку за руку и внимательно посмотрела ему в глаза.

 – Как маленького через дорогу, – усёк про себя. Улыбнулся. С благодарностью посмотрел на свою учительницу, теперь для него, для Жени Казанцева, уже бывшую свою.

 Молча промелькнула куда-то по своим собачьим делам незлая (хвост – вопросительным знаком) дворняжка.

 – Да, Женя, ты теперь будешь заниматься в пятом!.. а там и дроби надо будет знать. И общее наименьшее кратное, и наибольший общий делитель. Не одна, как я у вас в четвёртом, а много преподавателей-предметников тебя будут учить. Папа-то пишет?.. – перевела разговор…

 – Давно не было письма… – ответил Вовка.

 – Всего вам доброго… до свидания: осенью уж наверняка увидимся. Придержала я вас. Идите, мои хорошие мальчишки. – Тепло, по-матерински, улыбнулась, – вас там уже, должно, заждались.

 Ну, вот и детдом!..

 Как оказалось, их действительно ждали. Столпились на высоком крыльце спального корпуса. Весь свободный, пока ещё небольшой персонал. Да, весенняя распутица кончилась. Все по-летнему празднично одетые, улыбающиеся…. Будто чуяли, что вот-вот заявятся их первые воспитанники.

 – Ну, дорогие мои, проходите. Это ваш дом, – торжественно произнесла красивая молодая женщина. – Ты, как я поняла, Женя, – она ласково посмотрела на старшего, – значит тёзка моего папы: меня зовут Елена Евгеньевна. Я – старшая воспитательница. Твоя. (Она, такая фигуристая красивая, понравилась Женьке с первого взгляда). – А ты, как я догадалась, – Вова. У тебя, мой хороший, ух какой ты большеглазый, другая воспитательница, Надежда Васильевна. Посмотри на неё. И Вовка глянул… тоже молодая. Она была в белой кофточке свободного покроя, с низеньким стоячим воротничком, отороченным, на украинский манер, вышитыми стежками нежных цветов.

 – Вот здесь вы и будете жить-поживать. Это ваша спальня. Мужской половины, так сказать. А напротив, через коридор – спальня девочек, – объясняла Елена Евгеньевна. – Занимайте места. Пока есть возможность выбора. Определяйтесь. Из этих узлов с вашими вещами оставьте себе самое необходимое, а лишнее сдайте кастелянше тёти Кате. Её склад рядом. В этом же здании. Прямо – если с порога. Получите постельные принадлежности, заправляйте матрацы. По-солдатски…. Потом пойдём в столовую. Пообедаете. «Мёртвый час» сегодня отменяется. А там видно будет.

 Спальня. Это тот же самый класс, в котором, как уже говорилось, братья Казанцевы занимались, в прошлом учебном году. После зимних каникул – Вовка в первую смену, а Женька во вторую…. Только теперь вместо парт расставлены рядами самодельные топчаны из толстых сосновых строганных, но не крашеных досок (две пары скрещенных ножек и сама лежанка). Возле каждого спального места – тумбочка…

 Женька облюбовал топчан в правом углу возле окна. А Вовка себе – тот, что стоял рядом…

 Братишки Казанцевы сидят друг против друга. За краешком общего длинного-предлинного стола-табльдота со скрещенными (так же как и топчаны в спальне) ножками из толстых досок «сороковок». Повар тётя Клава принесла большую кастрюлю горячего, только что с пыла, борща. Поставила её на стол между воспитанниками. Половником начерпала в две глубокие алюминиевые чашки мясного, наваристого кушанья.

 – Ешьте, хлопчики!.. ешьте с хлебом. Пока вас – раз-два, да и обчёлся, – сказала, усмехнулась и продолжила, – то будут и добавки…. После первого – второе – мясные котлеты с пшённым гарниром и вкусным подливом. А потом ещё и третье! – компот из сухофруктов. На ломтике пшеничного хлеба кубик сливочного масла. В придачу. И хотя они у бабы Раи и не так чтобы голодали, но так чтобы… у неё не было.

 Поглядывают друг на друга. Воспитанники детдома. Утирают пот со лба тыльной стороной ладони, довольные шмыгают носами, улыбаются.

 День пролетел незаметно. Знакомились… Ужин был столь же сытным, как и обед: второе и третье… на ломоть хлеба – кубик сливочного масла и… по кружке топлёного молока с пенкой!..

 Казанцев-старшенький проснулся не сам по себе, а соломинка подушки, пробившись через две ситцевые (верхняя голубенькая) наволочки, настырно продолжала движение – колола ему щёку.

 Светало. Женька спустил ноги с топчана, покрытого ужатой за ночь подстилкой (большой мешок из матрацной ткани, набитый, как и подушка, свежей золотистой соломой), спрыгнул и стал возле окна.

 Занималась утренняя заря. От нахлынувших чувств, какого-то неповторимого состояния расслабления, облегчения, он улыбался. И разом воспринимал всё окружающее: почти пустую спальню, весь детдом, всю «улицу», весь МИР, сливаясь с ним в одно целое.

«… от зари алый свет разливается…

Вот и солнце встаёт, из-за пашен блестит,

За морями ночлег свой покинуло.

На поля, на луга, на макушки ракит

Золотыми потоками хлынуло!..

Потянул ветерок, воду морщит, рябит…

Пронеслись утки с шумом и скрылися…»!.. –

 Женька прочитал про себя эти стихотворные строки Ивана Никитина. Вспомнил свою родную деревню Аксёново. Озеро, окаймлённое зарослями камыша и рогозы с махалками шоколадного цвета; гагар, мирно скользящих по его плёсу, неказистый дом тётки Марьи, двоюродных братьев – Кузьму, Володьку… сестёр Арину, Нинку и… заплакал… от накатившегося на него вдруг сиротского счастья.

 Вовка спал себе под суконным «солдатским» одеялом, между двумя глаженными белоснежными простынями, подложив под правую щёку ладошку… с покалеченным ещё в раннем детстве средним пальцем.

 С каждым днём из разных сёл и деревень Марьяновского района Омской области прибывали всё новые и новые мальчишки и девчонки… и в детдоме № 210 становилось всё шумней, веселей… и суматошней.

ПАДЕНИЕ АТАМАНА

«Эх, тройка, птица-тройка!

Кто тебя выдумал?

Знать у бойкого народа

Ты могла только родиться…»

Н. В. Гоголь

 На вечерней линейке старшая воспитательница Елена Евгеньевна зачитала «чёрный список» фамилий воспитанников, не сделавших прививку от оспы. И предупредила, что те, кто прививку не сделает к завтрашней вечерней поверке, будут строго наказаны. Среди прочих уклонившихся от процедуры был упомянут и братишка Женьки Казанцева, Володька.

 Перед самым «отбоем» Женьку, спешившего по нужде, приостановила Вовкина воспитательница Надежда Васильевна. Попросила поговорить с младшим. «…Чтобы не было лишних недоразумений. Володя упрямый, – сказала в заключение, – но тебя он послушается». Женька пообещал… и, щурясь от закатывающегося за горизонт солнца, продолжил свой путь по намеченному маршруту. Навстречу ему шагал возвращающийся в спальню конопатый (веснушчатый), как крапчатый суслик, Ванька Ширкин. Атаман. От его и его приспешников издевательских проделок в Боголюбовском детдоме житья не стало. Одни проказы до злых глумлений, вымогания. Детдом лихорадило. Изнутри от сирот: воспитатели-то всего знать не могли.

 Не помнит Женька, приставала ли… шайка к девчонкам, не знает. У них – своё «государство». Но на «мужской» половине было, мягко говоря, неуютно. Пацаны в то время находились в положении ожидания чего-то чрезвычайного. Нехорошего. С замиранием сердца ждали отбоя.

 Вот и этой безлунной ночью Казанцев был разбужен истошным вскриком. В кромешную тьму распространялся плач, а затем и беспомощные, приземлённые всхлипывания из угла, что – по диагонали. А из разных мест… похохатывали, прыскали.

 Сел, сложившись втрое. Охватил голени руками. Улёгся. Ушёл с головой под одеяло. Только было заснул – и снова… ныл оголец, а эти фашисты, зверюги… далеко не лошади, восторгались удачно организованной проказе… в казённом доме.

 Тогда, совершенно непонятно с каких побуждений, он, Женька Казанцев, еле-то удержался от прямого вмешательства, но лишь: «Да, что это за напасть-то такая!» – чуть ли не вслух подумал.

 Утром, сразу после завтрака, сменили солому. Матрацы и подушки сделались пышными такими, возвышенными!.. По велению завхоза целый воз соломы на паре быков привезли. Свежей, золотистой. Всю утолкли. Заштопали, заправили постели байковыми одеялами по-солдатски, подоткнув кромки по периметру.

 Казанцев стоял в коридоре возле дверей медпункта, опираясь плечом на косяк. Ждал выхода братишки Вовки. Отслеживал. А вот и он выходит. Левым боком вперёд. С задранной до самого плеча рукавом ситцевой рубашки.

 – Ну, что, Вова?.. не больно же.

 – Почти. – Лаконично ответил братишка и, скосив голову, глядел на три красных полоски.

 – Я же тебе говорил. Только ты, Вова, ни в коем случае не чеши, хоть как пусть зудится. А то царапины нарывать станут. Загноятся. Болеть будут. – Вовка молчал, спуская рукав и застегивая обшлаг на пуговку.

 И тут вдруг Женька вспомнил, накатилось как-то, предвоенное время, когда они жили вместе с отцом… и то, что у Вовки 14 июня день рождения. «А сегодня, какое же число?..» – подумал, – да, кажется, шестое. А месяц тот же!!! И старшему брату страстно захотелось, как тогда, в этот «подходящий» приближающийся день сделать братишке что-нибудь хорошее, приятное. Ну, преподнести подарок, что ли… отметить день его рождения.

 И он придумал, осенило!.. однозначно. Бесповоротно.

 Кроме сочинения стихов, то есть виртуального проговаривания строчек «в рифму», была у Женьки Казанцева ещё одна тяга-страсть, из области творчества, но уже вполне земная. Скудельный зар* – лепка из глины разных поделок. В основном игрушек. Самым большим его достижением в этом заделье к тому времени – конь из красной пластичной глины, слепленный Женькой ещё до войны. Возле силосной ямы за колхозным скотным двором («базой») посёлка «Степное». Тогда ещё Вовка чуть было не утонул в той бездонной силосной яме, наполненной вешней водой. Вовке тот конь, долгогривый с нестриженным распущенным хвостом по самые щётки задних ног, тоже понравился. Даже очень. Он тогда, с восхищением глядя в глаза, цвета травы-муравы, старшего брата, спросил:

 – Женя, а тройку ты бы мог слепить?.. И Женька, оценив свои возможности, ответил:

 – Не знаю, Вова. Сложно. Правда, не знаю. Не ручаюсь, что получится хорошо, но я когда-нибудь обязательно попытаюсь.

 И ещё вот что.

 Как-то поздней осенью прошлого года, перед Покровом, когда они с Вовкой жили не в детдоме, а на частной квартире, баба Рая Щука – хозяйка, послала ребятишек, в том числе, и Женьку, за глиной, для промазки щелей русской печи…

 Он ещё тогда… оценил достоинства этой глины…. Однажды, уже зимой, ютясь на печке, слепил из этой тогда добытой пластичной… сидящего, поджавшего задние лапки суслика, с кулак вышины, небольшую игрушку.

Получалось само собой, без натуги.

 Эта глиняная штучка, хорошо просохшая на голубце, была помещена сначала в лоно русской печи подле пылающих дров, а на ночь оставлена загартованной в раскалённых углях загнетки.

 Потом, разбавив водой тёмно-коричневую анилиновую краску, кисточкой для рисования нанёс крапинки по всему рыжему «тельцу» уже прокаленного остывшего изделия. Но вот «заставить» свистеть суслика… он тогда ещё не умел.

 Так что теперь, живя в детдоме, Женька знал и ещё раз разведал-убедился – за колодцем «Глубоким» (его другое название – «Емельянов»), что находится неподалёку от детдомовской столовой в берёзовом колке, заросшем сорной травой, имеется залежь подходящей для лепки поделок глины.

 Утро. Старый, заброшенный беспризорный колодец. Здесь, на этом же самом месте и почти в этот же период лета позапрошлого года Женька и Вовка жгли костёр. Пекли картошку и… угощались провиантом из сухого пайка выпускника лётного училища Омска, лейтенанта Казанцева Артёма, тогда с неделю тому назад получившего это звание, их двоюродного брата, приехавшего навестить оставшихся одних, после ухода отца на фронт, Женьку и Вовку тоже Казанцевых. Тогда, в этот же присест, они с ним и простились, как потом выяснилось, навсегда.

 Вот и теперь… Великая война Отечественная в разгаре. Перелом едва наметился. Фашисты, наседавшие на Москву, оттеснены!..

 Мечта начинала сбываться. В небольшом возвышении возле колодца был незарастающий травой прокоп. Из него жители Боголюбовки и брали глину для своих нужд. Например, как уже было сказано, для замазки щелей печек, или, скажем, для обновления так называемых «глиняных полов» в убогих хатёнках.

______________ ЗАР* – Азарт, страсть (см. СЛОВАРЬ русских говоров новосибирской обл.)

Тут же, неподалёку, была оставлена и лопата с ржавым штыком и обломанным черенком. Ею-то бабы и ребятня пользовались. Добывали глину. Не так уж и часто. «Рана» не заживала. Более того: она ещё и углублялась.

 Позавчера прошёл дождь – громогласный ливень с градом, а лужи в колке до сих пор значились, гляди, – вот и жаба большая прыгнула в одну из лыв. Форсировала её и приосанилась.

 Чьи-то безнадзорные в самоволке козы щипали листву осинок, задирая вверх глазастые головы с витыми рожками. Тянули шеи. Женьке вспомнился тот позавчерашний дождь, да так образно, что вдруг как с неба свалились стихотворные строчки:

Ливень сверху и

Снаружи. Близятся друг

К дружке лужи… Гром!..

 От завалившегося ограждения колодца Женька отделил-оторвал подходящую в качестве основания доску…. День был солнечный. Накопал глины, сколько посчитал-прикинул нужно. Замочил в валявшемся неподалёку большом оцинкованном ведре с проржавевшими до дыр «лишаями» у обечайки сверху. Вымесил вкрутую, навроде пельменного теста. Отбил, став на колени, бросая со всего маха, комья. Ляпал поочерёдно, на срез пня бывшей толстой берёзы, собирая все куски в одно целое. Потом отбил-отхлопал и это скопление, так, чтобы образовался, в конце концов, брус глины.

 … и стал лепить коренника. Он покрупнее двух пристяжных коней.

Но при такой расстановке лошадей (а Женьке хотелось изваять тройку – как на палехской шкатулке, которую он видел в Омске, в горнице у Казанцевых дяди Бори и тёти Таи, отца и матери Артёма, чтобы рысаки развалились веером) конь-коренник то и дело гнул ноги и неуправляемым образом разрастался, становился всё больших размеров!.. Надо было что-то придумывать, как-то выходить из положения.

 Не, так дело дальше не пойдёт, решил Женька, – и хоть жалко было, смял этого первого крупного жеребца и размышляет:

 «Три коня и кошёвка – четыре единицы почти одинакового размера по весу. Так?» – задаёт себе вопрос и сам себе же и отвечает: так.

 Мотылёк светло-коричневого цвета с желтоватым оттенком опускается на розетку ромашки.

 Подножье, как перевёрнутая овальной формы толстостенная тарелка, вместе с взрыхленным снегом, раза в полтора побольше. Помассивнее коренника. Значит, поступим так: всю заготовленную глину делим, на сколько бы вы думали? Правильно. Делим… на семь примерно равных частей. Одну из них – на непредвиденные расходы.

 При лепке другого коня, или кошевы там с барином-князем, не перерасходовать порцию глины!.. И дело пошло.

 Заглажу. Классно. Жук-амфибия – за той жабой, – провозглашал опять же и продолжал лепить, перебивая, кидая со всего маху на срез берёзового пня очередную порцию глины. Низина неподалёку. Растут там смородина, камыш, да рогоза даже. Наверное, плавунец оттуда родом. И рябчики осенью прилетают на спелую ягоду. И куропатки. За колком этим – поля пшеницы, картошки… грачиные гнёзда. И ветерок, судя по дрожи листьев осины, незначительный.

 «Вот слеплю и найду местечко для окончательной просушки поблизости где-нибудь, думает Казанцев. В лесу-то – дело плёвое. Ну, эти-то козы не страшны, не потопчут моих залётных. Козы, они сами вернутся домой вечером, или их отыщут хозяева и в самоволку, видимо, долго не смогут усигнуть, их будут стеречь построже, конечно», – рассуждает Женька, продолжая увлечённо работать. Всё идёт своим чередом. Операция за операцией. Ладится.

 Так не получается: ноги сгибаются?..– ничего, тогда пусть тройка скачет по рыхлому, им по колено, снегу, будто. – Окончательно решает. – Полозья саней вязнут… по самую кошёвку…

 Ямщик лихой!.. в полушубке из овчины, кнутом замахивается… а барин расселся сзади, в самой кошеве. Барин-то князь – в куньей дохе, однако, и лисьей шапке. Пусть.

 О, сбруя!.. В оглоблях, горделиво, согнув шею, – коренник!.. он поджимает к ней свою красивую выразительную голову.

 На выпуклых грудях двух пристяжных – шорки. Они тоже красивые кони – чуть поменьше размером. Размещены между туго натянутыми постромками, а те, в свою очередь, прицеплены к валькам. Пристяжные поджимаются боками к кореннику, такой момент выбран, и тоже часто перебирают ногами…

 Дуга!.. над ушами головного коня … нет, выходит, чуть сзади. Её колокольчик как вроде из красной меди… с добавлением серебра, конечно!.. для звучности.

 Во!.. – радуется скульптор, Женька Казанцев, счищая лишнюю липкую глину с ладошек и пальцев рук, подходящей щепкой. Стеком, значит. Доволен, что всё получается, как задумал…

 А вдоль статных коней, по ремням шлей – бубенчики, бубенчики!.. эх…

 – Не забудь седёлку!… – диктует наблюдательная сорока-белобока.

 – Без тебя знаю! – отвечает ей Женька, даже не оборачиваясь.

 Женька, таки изваял эту тройку рысаков. Загладил где надо, где надо – шерсть обозначил. Кони навострили уши. Прямо, как живые. И даже не веришь, что маленькие. Барин – как барин. Ямщик – как ямщик…

 – Ну, вот и всё!.. – вслух говорит скульптор и в последний (уж в который) раз отходит, чтобы осмотреть своё изделие издалека. Самому нравится.

 Снял-срезал с плинта поделку, заранее найденной для этой цели подходящей медной проволокой, натянутой между кулаков, и установил тройку на дощечку…

 Вот и присмотренная поляна, обрамлённая густым, выше роста взрослого человека, кустарником. Луговиной не назовёшь – маленькая.

 – Ну, чем я не умелец!.. измучился, правда. – Подбадривал себя Женька. Выходит, творческому человеку похвала-поддержка просто необходима. – Расслабляет, обнадёживает. Вспомнил деревню Аксёново. И тётку Марью в закутке, около русской печи, и шанежки, духмяный хлеб. Наверное, проголодался. Спохватился. Посмотрел на солнце… Нужно бы поторапливаться!.. Но тут вспомнил, опять же, про тех бесхозных коз. Посмотрел по сторонам.

 Ладно, – уверовал, что они сюда не явятся. Эти любопытные непоседы. Да вон и суслик на страже столбиком стоит…

 Трава – ромашки, клевер, анис… и щавель. Под бдительным оком светила. Благодать!

 На бугорке той полянки он оставил своё изделие для просушки, немножечко замаскировав. Надо было срочно бежать в столовую на ужин. Благо, тут – недалёко.

 Итак, за три прихода-сеанса, кроме подготовительного. (Добыча и приготовление глины, досок, настил плинта и прочая) то есть за четыре прихода!.. Искусство дело сомнительное, туманное, это тебе не парёнки какие то там простейшие – из русской печи. Достал из погреба, намыл, загрузил в большой чугун, залил водой, накрыл, задвинул в глубь лона. Утречком, пожалуйста, доставай, угощайся, лакомись.

 А тут за четыре прихода!.. но, однако, удалось: справился с поставленной перед собой задачей. Голова кругом, а душа радуется. Да, непостижимо для ума это явление – искусство. Мало ли у него, искусства-то, разного, всякого, неважно какого, «калачиков», бубенчиков, бляшек медных… Азарт такой, зар! по-сибирски – ну, брат ты мой, раздухарился философ Женька Казанцев…

 – Всё, всё, – надо бежать в столовую. Но… не отпускает. Хваткое хобби.

 Теперь… осталось только не торопиться, выждать пока поделка окончательно просохнет.

 А между предыдущими сеансами Женька хранил свою работу неподалёку от вышеупомянутого пня, в густом кустарнике шиповника, предварительно накрыв её, чтобы глина не пересохла, мокрой тряпкой, сложенной в несколько слоёв. Тряпку он выпросил у кастелянши тёти Кати. Придумана была и убедительная версия, – для каких целей, но она не стала расспрашивать, а молча разорвала старую простыню пополам и одну из половин протянула Женьке. Работу свою он ещё и листами лопуха накрывал-маскировал на всякий случай.

 Тут надо быть внимательным. Потому что плохо высушенную, хотя бы взять эту тройку коней если притопить в раскалённую золу костра для обжига-то, и ею же окучить. А потом и осторожненько засыпать искрящимся углями, то она может взорваться! И, каменеющие части-члены разлетятся в разные стороны, как осколки гранаты!..

 Всё это Женька откуда-то знал, а откуда? Не помнил. Так, что надо постараться… выдержать. И тут – тридцатью минутами не обойдёшься. Тут суток трое надо, если сушка естественная.

 Каждый последующий день Женька навещал, корректировал – поворачивал, переставлял, ухаживал. Любовался, радовался. Прошло три дня, а тройка еще не совсем просохла. А послезавтра уже Вовкины именины!..

 Картошки, луку и соли Казанцев уже припрятал, В кустах, неподалёку от будущего костра.

 Стало ясно, что и при солнечной погоде, если не принять экстренных мер, поделка не успеет высохнуть и… «мыльный пузырь» лопнет!..

 Но Женьке, и на этот раз удалось выйти из затруднительного положения. И вот что придумалось…

 Погода наладилась: устойчивое вёдро, дни солнечные. А что если поместить эту тройку лошадей на железной крыше спального корпуса!… утром, сразу после завтрака. И оставить её на целый световой день, а?.. Пусть досыхает. Вот тогда уж наверняка можно будет без боязни, что взорвётся, её прокаливать в костре.

 Обрадованный находкой, Женька перед самым отбоем сумел незаметно переселить поделку в заросли лопухов за туалетом «М» и «Ж»…

 По наклонной плоскоступенчатой лестнице стал подниматься на чердак уточнить тонкости переселения тройки на крышу. И снова расстроился, убедившись, что без помощника ему тут уж никак не обойтись!.. Пришлось Женьке рассказать братишке о своей затее. Досрочно.

 – Пойдем, Вова я тебе что-то покажу, – сказал Женька.

 Братишка был в восторге!..

 – А знаешь что, Вова? Давай-ка к вечеру в твой день рождения, отнеси коней, свою тройку, уже обожжённую, конечно, крепкую к Зинченко Егору Матвеевичу, ну к Дзызу, к сторожу колхозного сада, где наши и папины вещи-то хранятся. Или вместе сходим. И ты, Вова будешь иногда приходить, чтобы посмотреть-полюбоваться. Ну, раз она тебе так понравилась. А вот когда уж кончится война!.. и папка вернётся с фронта, и мы будем жить все вместе, заберёшь её домой и, может, раскрасишь, если захочешь. Только не перестарайся. Видишь же, что цвет глины для масти коней подходящий. И после обжига он почти не изменится. Помнишь же суслика, которого я еще, когда мы жили у бабы Раи Щуки, слепил и обжёг в русской печи?..

 Володька только кивал головой, соглашаясь.

 Утром, перед подъёмом, Женька разбудил братишку. Вышли на улицу. Вставало солнце. На небе – ни единой тучки…

 Где-то на полпути подъёма, поставив тройку на ступеньку повыше и прикрывая её своим туловищем, Женька обернулся. Посмотрел вниз. Вовка, как и задумывалось, следовал за ним. Краём глаза увидел и рыжего Ваньку, который и на этот раз, нежелательное совпадение, выскочил из уборной, прошагал мимо… и скрылся за углом. Женька продолжил подъём, аккуратно переставляя поделку на ступени лестницы всё выше и выше. Вовка следовал за братом. Перебравшись на чердак, Женька утвердил её сбоку подоконника слухового окна, а сам вскарабкался на крышу. Выбрал полулежачую подходящую позу. Свесил руки и принял от Вовки свою «ненаглядную».

 Трубу, которая высовывалась наружу из чердака за пределы крыши и зимой коптила синеву, или поволоку неба, окаймляла приступка (может, для удобства замазки щелей глиной, или, побелки, или ещё для чего). На неё-то и водрузил Женька свою тройку для окончательной сушки. День вёдренный. Воскресенье.

 Слезая с крыши, Женька невольно глянул на кисть левой руки. Недели три тому назад, здесь на чердаке, в сумерках, Казанцев наносил себе наколки тремя связанными вместе портняжными иголками, обмакивая их в густую, своего приготовления тушь (порошок сожжённого каблука полуботинка, разведенный водой). Настырно накалывал. На левую руку, чуть выше запястья, превозмогая боль – якорь холла. А потом, уже на самую пясть этой же руки, возле нижних казанков, своё имя «ЖЕНЯ». Было больно, но – не отступился: готовил себя к побегу на фронт, а там всякое могло быть. Вон, гляди, как Зою Космодемьянскую истязали фашисты!..

 Время – после «мёртвого часа». Женька, стоит перед распахнутыми створками окна широкого коридора, отделяющего спальню мальчишек от девчоночьей. Наблюдает. Видит как маленький Топ-Топ, братик Верки Новицкой тревожит грядки… Женька, опираясь на правую руку, перескочил через подоконник, как через низенького обтянутого коричневой, потресканной клеёнкой коня (инвентарь школьного спортзала), и соскользнул на завалинку (пистьбу) спального корпуса. Спрыгнул на землю и подбежал к пятилетнему мальчонке, рвавшему морковку, высеянную поздней весной с трёх сторон здания и уже прореженную. Такой вот своеобразный огородик-«огуречник», но без огурцов. Так, по мелочи – брюква, репа, морковка-каротель и другая… да цветы разных сортов. В общем, можно сказать, палисадник, одним словом – дразнилка.

 – Топ!.. ты что делаешь?!..– возмущённо и строго, сказал, схватив мальчонку за ручку, – разве время её сейчас рвать? К осени она во какая вырастет!.. – показал, отпустив мальца и соответственно сводя большие и указательные пальцы своих обеих рук, – а сейчас, ты же видишь, Коля, они, как мышиные хвостики!!.. – Мальчонка глядел снизу вверх на старшеклассника полными от слёз глазами василькового цвета. – Не плачь, Топ, – смягчил свой тон до милости Женька, – Но и не рви больше… до начала осени, и другим не давай, ладно?

 Отчитав малыша, Женька взобрался на подоконник. Не захотел перелазить в тёмноту коридора, а уселся на широкую толстую доску-подоконник, свесив босые ноги наружу, и стал наблюдать, что делается вокруг.

 Пара быстрых и вёртких ласточек тушевала крылышками безоблачное голубое высокое небо: ловили мошек для своих желторотых птенцов. На зелёной дорожке, поросшей конотопкой, в позолоченном фраке с распущенными полами перед голубкой в белом платье кружился и что-то ей наворковывал обходительный голубь. Два воробьишка готовились вступить в поединок, а тигриной окраски котище припал животом к траве и выжидал момент для прыжка. Сновали воспитанники: играли в догонялки. Из лесу молча прилетела и уселась неподалёку на штакетник стрекотуха-сплетница сорока. Вовка Казанцев «топтался» возле учительского дома, что неподалёку, напротив, и нет-нет да запрокидывал за спину стриженую голову, глядел на свою тройку. Ему не терпелось… Женька ощущал свою поделку затылком…

 Сушили же они когда-то, давным-давно, разостланную по жестяным листам клубнику, набранную в берёзовой роще, вспоминал Женька, вскарабкивались ворошить. Он во всей подробности представил себе обжигающе-горячую «железную» крышу. Лавочку вокруг дымовой трубы и распластавшуюся по ней, как по сибирскому тракту, настоящую, а не из пластичной красной глины, тройку каурых лошадей.

 Опомнился. Тёплый ветерок тормошил листву придворного тополя. На душе Женьки было спокойно. Рождалось несуразное стихотвореньице:

Куплю я себе пару сил… –

Двухмачтовый кеч парусил!!..

 «После обеда слажу на крышу. Потрогаю, поверну, посмотрю.… Клубника-то хорошо сохла, быстро». – подумал он, и тут вдруг что-то промелькнуло сверху вниз и… хлобысь!.. о землю!

 Казанцев ещё не успел толком сообразить, что бы это такое было, как к нему подбежал Володька.

 – Женя! посмотри!.. – Для Вовки этот подарок казался таким реальным, близким и вдруг… всё рухнуло!.. Лопнуло, как мыльный пузырь. Слёзы покатились по его щекам:

 – Женя!.. посмотри, – произнёс он не своим голосом, держа на своих ладошках сплющенную, скособенившуюся изувеченную от удара о землю бывшую тройку.

 Женька мигом соскочил с подоконника и подбежал к Володьке. Огляделся. По водосточной трубе из оцинкованной жести, как паук спускался Ванька Ширкин. Он осел на землю. Выпрямился, одёрнул на себе задравшиеся штанины, куртку, отряхнулся и уверенным шагом последовал параллельно фасаду здания.

 Женька всё понял, до него дошло мгновенно, как с неба свалилось.

 – Ты!.. – только и сказал он, побледневший и окостыжившийся.

 – Ну, хотя бы, я, а чо?.. – растягивая паузы между словами, небрежно, как вроде одолжение делал, произнёс атаман, смотря на Женьку вызывающе-наглыми остекленевшими глазами, прижав подбородок к упругой шее, будто бодаться собрался.

 Вовка закивал головой в подтверждение. Откуда-то взявшаяся коза приостановилась. Полосатый кот, дремавший на солнцепёке, разлепил глаза.

 И тут… Женька… плюнул Ваньке-атаману прямо в лицо!.. Очнулся. Без промедления оценил ситуацию. Его кулаки, со сбитыми казанками, сами собой сжались до посинения ногтей. – Он понял, что предстоит жёсткая схватка. Принял соответствующую такому моменту стойку.

 Их окружила бегающая поблизости детдомовская братва. Обступила плотным кольцом.

 Ожидания на этот раз не увенчались успехом. –

Ширкин-атаман как-то вдруг сгорбился. Стал меньше ростом, неказистым и жалким. Неуверенными, не свойственными ему шажками миновал расступившихся перед ним (может, в последний раз) ребятню, утирая на ходу рукавом рубахи лицо, и… скрылся за углом здания.

 Из глаз Казанцева Вовки текли слёзы.

 Ночью бывшему атаману устроили тёмную.

 Надо отдать должное, что при этой жесточайшей, безжалостной экзекуции Иван не выл, не стонал. Перенёс наказание молча, хотя на наволочке его подушки оказалось потом пятно запёкшейся крови размером в растопыренную ладошку. Ещё до света он ушёл из детдома.

 Его не искали, приняли исчезновение атамана из боголюбовского детдома № 210 Омской области, как неизбежное.

 «Темную» («прививку» – так её, в случае необходимости, для конспирации, называли огольцы) организовала ребятня средней группы, которой крепко досадил этот тип, пресловутый атаман. Ни Игнат Володин, ни Витька Нестеров, ни Федька Иванов и никто ещё другой из старших воспитанников, участия в избиении, как потом стало известно, не принимали.

 Через день-два исчезли из детдома и приспешники – «Сыч», да «Филин». Хотя их и пальцем не задели. Струсили. Эти два пристебая отыгрались на «кореннике»…

 Притихли, как бы растворились во всей массе воспитанников, подчинились общим правилам коллективной жизни и рядовые члены их шайки.

 Так… плёво, оказывается, можно осадить… личность обескуражить. Лишить инициативы.

 Но вот ведь какая штука, если подумать…

 – Внимание, рота, завтра баня! – разнёсся по общежитию-казарме, что на улице Масленникова города Омска в большом деревянном рубленом доме, голос-тенор старшины четвёртой роты, роты судостроителей перед самым отбоем после вечерней поверки.

 Подняли в пять.

 – Внимание, рота, выходи строиться…. В колонну по семь становись!..

 Я топал в последней, замыкающей строй шеренге, нет-нет, да спотыкаясь, в очередной раз окончательно встряхивая дрёму и снова поспешно «подбирал ногу».

 – Подтянись! – слышалось недовольство-команда старшины, оказывающегося вдруг рядом. Мы спохватывались и… «подтягивались», сокращали дистанцию.

 Отшагав плотным «морским» чёрным строем по спящему ещё городу до бани на берегу речки Омки, строй курсантов прибыл к месту назначения.

 – Внимание, рота, приставить ногу!.. – звенящий голос старшины.

 Баня была жаркая. После процедур, распарившиеся молодые люди маршировали в учебный корпус, расположенный поблизости, строем «повзводно». Там же в, ограде, была и столовая.

 Я щёлкнул верхним и, потом нижним шпингалетом, как будто затвором винтовки и раскрыл одну из створок широкого выпуклого окна аудитории-класса. Стал наблюдать со второго этажа за происходящим внизу на улице и за её пределами, смотреть и слушать.

 Наискось через дорогу – библиотека имени Пушкина, она тогда ещё размещалась в кирпичном двух, (или трёх, запамятовал) этажном здании замочного типа…

 Проехала грузовая машина. Вместо кузова лежачая стальная бочка жёлтого цвета с надписью во всю длину – МОЛОКО, протрещал-промчался трофейный мотоцикл, времён Великой Отечественной, слышно, что без глушителя. Торопились по своим делам прохожие.

 На ближнем берегу речки ухала чугунная баба, подвешенная через стальную цепь на гаке-крюке подъёмного крана, встречаясь с оголовком железобетонной сваи-опоры возводимого Нового моста. На том, правом, берегу, не очень часто, по необходимости, рыбак взмахивал удилищем…. Вот он опять, в очередной раз склонил голову. Помедлил. Видимо, не отступая от традиций, поплевал на дождевого червя, насаженного на крючочек и, отклоняя свой корпус назад, взмахнул удилищем…

 Сзади подошёл ко мне Лебедев, сокурсник. Легонько коснулся моего плеча. Я повернулся к нему, и Генка, втянул меня в какой-то, уж не помню и о чём, обоюдоострый разговор, который продолжался минут 7, не менее. Зацепка за зацепку, слово за слово… Мы оба распалялись. Почище чем в бане. И вдруг, после какой-то моей ответной, видимо меткой, задевшей собеседника за живое, реплики, он побледнел так, что непрошенные веснушки на его широкоскулом лице вмиг потемнели, коричневыми сделались, как бы выпуклыми, и…плюнул мне в физиономию!… Столь неожиданно, что я даже не успел уклониться и опешил: чего это он?

Наверное, я, маленький и въедливый, подстать крючку заглотышу, был перед ним виноват, но не настолько же, ёлки-моталки!..

 И нет, чтобы набздавать на его «банную каменку»… по первое число!..

 а драться я умел ещё с детдома, да и в училище не забывал это занятие, в совершенной растерянности опустил руки, это я-то!.. утерев густую, липкую его слюну рукавом фланельки и… отошёл.

 На этом инцидент вроде бы закончился, но… мною он запомнился на всю жизнь. – Плевок в лицо – поразительного действия.

 И вот только теперь, сравнивая эти два случая, я отчётливо уяснил, осознал, почему тогда в моём далёком детстве атаман Ванька Ширкин не полез в драку… Он был обескуражен… плевком. Что и привело, физически ощутимо, к моментальному падению его «атаманского» авторитета. Моральному лишению превосходства, власти над нами, воспитанниками детдома № 210 Омской области, Боголюбовского.

 А чем оплатил своё поведение Геннадий Лебедев, я не в курсе. Но, наверное, и для него тот плевок тоже не прошёл бесследно.

 Такая вот цепочка реакций выстраивается… отделение к отделению, звено в звено… по жизни.

БАНЯ

 Около девяти вечера 8 июня 2007 года раздался тихий и не долгий звонок обычного старенького телефона с протёртым, впору сказать, до дыр дисководом. «Сотовым» не обзавёлся, ибо неработающий пенсионер-бедняга.

Звонок был еле уловим, т.к. слуховой аппарат – выставлен. Но я находился поблизости и, наверное, на третьем повторе трели, таки успел, поднял трубку.

 – Алло, алло…

 – Евгений Андреевич, – звонкий, откровенно шепелявый женский голос, – это Тамара Павловна, узнали?… – я быстро перебрал в памяти всех знакомых мне Тамар и вскорости выделил ту, которая звонит. Беззубую. Она моя ровесница. Ей тоже 77, или вот-вот стукнет, а мне, так точно – 10 октября. Своих зубов у неё – как не бывало. Как в младенчестве – ни единого. А вставные «пластины» – не потерпела, из принципа, не прижились. Она тоже – на «голой» пенсии по возрасту, но «пособие» у неё раза в полтора побольше, хотя я и имею на руках удостоверение ВЕТЕЕРАН ВЕЛИКОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЫ. Вот и Президент Российской Федерации В.В. Путин искренне поздравил меня лично с всенародным праздником – ДНЁМ ПОБЕДЫ и назвал подлинным героем тех огненных лет войны.

… но ей, Тамаре Павловне, градообразующий, в недавнем прошлом «рассекретнейший» ЭХЗ, доплачивает, от системы которого она, бывшая гардеробщица мужской раздевалки плавательного бассейна «НЕПТУН» была оформлена на пенсию (лет десять тому назад). А теперь у Тамары Павловны вроде обязанность такая: следить за «подвижками» пенсионеров спортсооружений. И хоть я оформился на пенсию не от их системы ЭХЗ, но в спортсооружениях проработал 9 с половиной лет. Сначала начальником таковых, а потом спустился работать в машинное отделение, по собственной инициативе, и отбухал там рядовым слесарем – «сантехник-хлораторщик» по пятому разряду – 7 лет с хвостиком, заменил ушедшего тогда на заслуженный отдых фронтовика Великой Отечественной войны Серебрянского.

 – Евгений Андреевич, ты меня слышишь?

 – Слышу, слышу Тамара Павловна.

 – Так вот, Евгений, завтра мы Серебрянского Василия Петровича провожаем, – и печально продолжила, – доступ к телу… – в ритуальном зале. Завтра с 12 до часу, до 13, – уточнила.

 – А от чего он умер? – поинтересовался я и, не дожидаясь ответа, продолжил, – у него, ведь, в глубине… в области переносицы осколочек не вынутый с войны…

 – Так, вот голова его и донимала и доняла… в госпитале умер, в Красноярске.

 Я пообещал, что приду, но попросил уточнить:

 – А где этот ритуальный зал находится?

 – Если на двадцать третьем автобусе – ехать до остановки «Хирургия». Перейдёшь улицу и… от роддома вверх по сопке асфальтированная дорога. Не заблудишься. – И обычно разговорчивая собеседница прервала общение, видимо ей и ещё многим нужно было сообщить о неотложном мероприятии.

 Я вышел из дому за 20 минут до назначенного в ритуальном зале времени доступа к телу усопшего. Решил не дожидаться автобуса. Пошёл пешком. Где-то минут 20 неспешной ходьбы… с небольшим уклоном вверх по улице Комсомольской. Сначала по узкой, но торной тропинке, а затем по асфальтовому тротуару до назначенной остановки «Хирургия» – через дорогу односторонней на этом отрезке пути улице. Здание семииэтажное. С широкими семидесятиметровыми в длину коридорами, просторными холлами и палатами. – Знаю, так как 5 дней тому назад отлежал около двух недель в одной из них, №4, отделения «чистой хирургии», что на четвёртом этаже». – Иссекли» правостороннюю паховую грыжу, невесть откуда образовавшуюся. Было больно, но терпимо. Операция под местным наркозом прошла удачно. Вот уже и пошли, дай Бог к выздоровлению. Все мы под Богом ходим. Пиши – не пиши… одним словом.

 А вот и предсказанный роддом в окружении сосен возле высокого, набранного, состыкованного из бетонных плит забора. Назначение корпуса можно выделить, узнать, хотя бы по… разноцветным на шёлковых поводках, рвущимся ввысь надувным шарам, каждый – с перевязанной «пуповиной». Они прицеплены к натянутым между сосен верёвочкам. Да поздравительным самоделошным броским плакатам, наклеенным на тыльной стороне забора.

 Навстречу мне спускались по асфальтированному тротуару две женщины преклонных лет, но ещё бойкие. Одна из них знакомая (техничка УПК) ещё при деле.

 Приостановились. Поздоровались. Я спросил:

 – Наталья Никитична, где этот ритуальный зал-то находится? Говорят неподалёку где-то?..

 – А вы кого провожать идёте, Евгений Андреевич?.. Серебрянского? Вот и мы от него же… тут уже недалеко. Дойдёте вон до тех труб тепло магистрали, – она махнула рукой оборачиваясь, – и выше по асфальтовой дороге… там увидите…

 Недавно отстроенное и сданное в эксплуатацию (если позволительно так сказать) здание «РИТУАЛЬНЫЙ ЗАЛ» выглядело дворцом, или, точнее, теремом.

 Поднялся по широкому, примерно в 12 гладких бетонных ступенек, крыльцу на просторную площадку перед входными дверьми, обнесённую по периметру крашеными, кажется в тёмно синий цвет, леерами со стальными стойками пруткового проката. Несколько пожилых мужчин, если не сказать стариков, покуривали, прижимаясь к этому ограждению и, видимо, тихонько переговаривались.

 Зал достаточно освещён.

 Напротив двери и в нескольких шагах от неё, параллельно стенам, на высокой строгой подставке вглубь зала протянулся выполненный из элитного дерева краснодеревщиком, покрытый бесцветным лаком гроб, в котором и утопал, наряженный «с иголочки» в гражданский костюм, цвета индиго, усопший Серебрянский Василий Петрович. Тело его, от ступней по пояс, было прикрыто муаровым полотнищем, бежевого цвета, поверх которого возлежали три распустившиеся розы, розового же цвета.

 Однако добротное, можно даже смело сказать, шикарное вместилище не затмевало Василия Петровича, а, напротив, оттеняло его, спокойного, с закрытыми глазами, под распахнутыми, как бы крыльями парящего сокола седыми бровями. Нос – горбыльком, бледные, но не смертельно, полные губы были сомкнуты. Выражение его лица – само спокойствие, сама благость… отрешённое… навеки от мирских хлопот. Оно контрастировало с выражением, зафиксированным на любительском портрете. (Взъерошенное, озабоченное, озадаченное, какими-то, тогда, наверное, казалось, насущными проблемами). Это любительское изображение было приклеено на стенд над подушечкой (в красного цвета бархатной наволочке) с нанизанными боевыми наградам – орденами и медалями.

 На одном из стандартных, но добротных стульев сидела, видимо, жена Серебрянского, теперь уже можно сказать вдова. Но слишком большой печали на её лице не отмечалось. Разве что скорбь, значимость переживаемых мгновений, весомей которых не существует на этом белом свете. Смолоду, наверное, жена Василия была хороша собой. Краски повыцвели. Но тем не менее…

 К ней подошла, видимо, правнучка, лет двенадцати. Склонилась, ласково обняла и участливо поцеловала бабушку в щёку. Погладила её по голове, повязанной по-старушечьи, или по-христиански, платком тёмного цвета, прибавила скорби. Отошла в сторонку. Появился сын в расцвете мужской силы, богатырского сложения. Вполне возможно, что бизнесмен. Глянул на мать, присел на стул. Присмирел и стал смотреть на покойного родителя.

…лицо, умиротворённое, с закрытыми глазами, но тем не менее глядящими, гораздо дальше, живущего на нашей грешной земле, как мне показалось, в Вечность.

 Посетители расположились на аккуратно выполненных металлических стульях хорошего дизайна с полумягкими сидениями, обтянутыми материалом… чёрного цвета. Их было немного. Человек 20. По правую сторону – родственники.

 По обеим сторонам стенда с боевыми наградами и портретом умершего, замерли в почётном карауле два рослых солдата. Каждый из них сжимал ствол и шейку приклада своего автомата, подтверждая, таким образом, то, что предстоит хоронить не простого смертного, а участника Великой Отечественной войны. Жалко, что форменная одежда у них была уже не та, что в те грозные времена. Камуфляжная. На левом рукаве курток – по стандартной нашивке с проштампованным рисунком бурого медведя – эмблемой партии «Единая Россия».

 Я прошёл между сидящими провожающими и стенкой гроба и стал у изголовья. Долго смотрел в лицо лежащего бывшего нашего бригадира, просветлённое, умиротворённое.

 – Отмучился… – подумал.

 Присел на свободное место. Рядом со мной оказался Николай Фёдорович Белкин. Он, тоже, как и Василий фронтовик. Еле узнал Николая, так изменился, постарел. Слесарили же вместе в одной бригаде. Но когда это было!.. Он почти совсем слеп. Катаракта. И я представился (шёпотом):

 – Это я, Казанцев.

 – А, Евгений… – прошепелявил Николай, поворачиваясь ко мне всем небольшим корпусом (он – маленького роста) – здравствуй, – сказал и как-то неловко подал мне руку для пожатия.

 – Вот и бригадира нашего не стало. – продолжил я разговор. – С какого же он года?

 – С двадцать второго, прошептал Белкин. Тут я подумал: «Для фронтовика… не мало пожил», а Николай приобщено отметил:

 – Он с двадцать второго, а я с двадцать четвёртого, а ты с тридцатого, я помню.

 Сидели молча. Я смотрел на Василия Петровича и, нет-нет, да и по сторонам. Каждый, видимо, думал о своём. И я вспомнил…

 В сауне … температура на градуснике за 110, уши вянут, а он, Василий, сидит, хоть бы что тебе!.. Крепыш, одним словом. Был бы ростом побольше – богатырём бы назвал, как его сына. Там-то на полке, в тумане сухого пара, мне и пришла тогда шальная мысль: перейти в слесаря, оставив пост директора всех спортсооружений города Потаёжного.

 Натешившись, навалявшись на хорошо проструганных досках самой верхней, последней под потолком широкой ступени, распаренный со всех сторон Серебрянский сидел внизу на лавочке у двери, накинув на своё мускулистое тело долгое махровое бледно-розового цвета полотенце.

 Да, годы берут своё. А ведь было (его – конёк) – прямой угол между своими туловищем и соединёнными вместе вытянутыми в струнку ногами, стоя на руках с растопыренными, как у петуха пальцами, Петрович по семь минут держал. На спор, как он тогда утверждал, мог бы и дольше.

 …Для той шальной мысли моей о переходе в слесаря существовало и основание:

 – А что, в деньгах – выигрываю, забот-канителей – в несколько раз меньше. И значительно больше свободного времени. А это уже благо. Грязной работы я не боялся, – прошёл «горькие» университеты.

Искупавшись после сауны в маленьком бассейне «лягушатнике» мы, тогда, разошлись… по своим делам.

 – Евгений, ты Марьянина Славу не видел? – встрепенулся Белкин, снова поворачиваясь ко мне опять же всем торсом.

 Нет, Николай Фёдорович, не видел. – прошептал я. Он, Вячеслав – тоже с нами вместе в бассейне «Нептун» слесарем работал. И только года три тому назад ушёл на пенсию.

 Минуло минут 15. Солдаты почётного караула стояли, как вкопанные…

 Поднялся. Приблизился к изголовью, пристально в последний раз посмотрел в лицо усопшего. Подумал:

 – Вот ведь, служил в строевых частях. Ходил в разведку. В конце войны командовал ротой. Демобилизовался в звании старшего лейтенанта… и весь тут. Странная эта жизнь. – аккуратно, чтобы не задеть ни гроб, ни провожающих… я вышел из ритуального зала.

 Удивительно, но факт – посланьица эти, начертанные на клочочках простенькой пожелтевшей от времени бумаги, в том числе и газет, или промокашек, сохранились со времён Великой Отечественной, и всё берегутся… теперь – в продолговатой картонной коробке из-под полуботинок, приспособленной под документы. На её узком донышке. Они – от Кузнецовой Нади, соседки по парте 6-Б класса средней школы села Боголюбовка, Омской области. Жива и групповая фотография, на которой запечатлены (на долгую память) все четыре воспитательницы и, пятеро избранных по каким то, тогда что-то значащим, признакам, детдомовцев: Игнат Володин, Витька Нестеров, Вовка Ротермиль, Казанцев Женька и рядом с ним Надя Кузнецова! Женька – в белой рубашке и простеньких темных штанах, она в черном, видимо, диагоналевом форменном (школьном) платьице. Взгляд у обоих – серьёзный, сосредоточенный. Все перечисленные – кто прилёг, кто присел на траву лужайки неказистого берёзового леска. Лето. На заднем плане, размывчатый, но узнаваемый Петров старшенький, Пашка. Он кажет язык… Снимок нечаянно оказавшийся в семейном (если так можно сказать) альбоме отца Женьки, фронтовика, а в мирное время – народного учителя, Андрея Александровича. Царство ему небесное. На когда-то чистом, снежно-белом обороте фотографии, в левом уголке сверху, убористым, знакомым, до боли… ощущения присутствия владельца, почерком, означено: «Воспитанники детдома №210».

 Этих, теперь щемящих сердце старика весточек всего – штук 15. Вот – выборочное из них:

«Женя, извини за нескромный вопрос, но я хочу знать, как ты ко мне относишься? Об этой записке, пожалуйста, не говори Вите Нестерову, а то ты и так уже всё ему выложил.

Надя».

« Сначала ты, а потом уж будет моё слово».

«Да, что же хорошего ты во мне видишь? Начихай ты на меня »

«Но ведь это на время».

«А он знает об этом? Если нет, то и не говори» …

 Снег в конце 1942 года в окрестностях на поля, колки; улицы, переулки и крыши домов деревни нападал рано, ещё до первых школьных каникул. Приземлился, да так и не стаял.

 Это был последний день первой четверти.

 На большой перемене, Игнат Володин, увильнув от пинка, нацеленного в его живот, саданул задиристого пацана кулаком в челюсть. Мальчишка был не из его класса и не детдомовец.

 В основном «деревенские» (их находилось «подавляющее большинство» в коридоре). Окружили, было, схватившихся за воротники. Потасовка разгоралась, но… зычный звонок на урок, исходящий от язычка латунного колокольчика болтающегося в кисти правой руки стремительно бегущего, озадаченного дежурного, разогнал всех по классам.

 Драка не состоялась и после занятий. По какой-то веской причине. Вполне возможно, что по случаю роспуска учащихся на каникулы. Но деревенские отроки, таки затаили злобу. После уроков кучковались за углом школы. Сговаривались.

 В Женькином дневнике разными, теперь уже не учителями, а преподавателями-предметниками! были выведены отметки «хор» (как сговорились)… кроме, разве что – по русскому языку: Марина Николаевна, была особого мнения и оценила знание грамматики Казанцева условным знаком «уд», хотя по литературе, которую вела она же, соглашалась с коллегами.

 – Ну, ничего, подумаешь, – отметил для себя тогда Женька, – в следующую четверть может и «хор» заработаю.

 На вечерней поверке старшая воспитательница Елена Евгеньевна объявила: «Ребята, завтра – баня. – эту самую баню, по белому, цена договорная, детдом арендовал у зажиточного, по здешним меркам комбайнёра. Топили баньку сами хозяева, – Мальчики моются – сразу после завтрака до обеда. Сначала старшие, за ними – остальные. «Мёртвый час» отменяется, – продолжала она, – девочки идут – сразу после обеда. Чистое бельё получите у кастелянши тёти Кати, сейчас, после этой поверки до отбоя. Всем всё ясно, понятно?» – ребятишки молчали, переминаясь с ноги на ногу.

 К утру следующего дня, ещё до завтрака, по каким-то, одному Богу известным каналам, до старших мальчишек дошла информация. Что по дороге в баню детдомовцев будут встречать деревенские, вооружённые кольями и… чем ещё придётся, что потяжелее…

 Женька понимал ещё и то, что кому-кому, а уж ему-то, здешнему, на этот раз влетит наверняка, по самую макушку и надо было срочно предпринимать меры… к самозащите. Лёгкий на ногу, сразу же после ужина он сбегал к неказистой колхозной кузнице, которая была неподалёку. Среди развалившихся плугов, подлежащих ремонту, возле бороны (в «мёртвой позе») пользуясь подходящей подручной железякой, свинтил с оси жатки увесистую гайку, привязал к ней шпагатину и сунул в правый карман пальтишка.

 Отменить эту баню… – не во власти воспитанников. Так что столкновение противоборствующих сторон было предрешено. «Просто необходимо (в третьем значении сказуемого)…» – подумал школьник Женька Казанцев и улыбнулся, вспомнив свою любимую учительницу русского языка Марину Николаевну.

 Сменили постельное бельё. Ныло, сосало под ложечкой.

 После завтрака, на улице за углом столовой, состоялось небольшое и кратковременное групповое совещание старших по возрасту парнишек. «Воду не толкли», говорили по сути предстоящей стычки. Приняли конкретные решения. И то, сиротам ничего не оставалось, кроме как наспех, но, не спеша подготовиться к схватке. «Этих бодливых бычков шапками не закидаешь!» – подумал Казанцев, хоть и был, как бы выходцем из данной деревни, но… твёрдо, без колебаний, ещё тогда, по открытию детдома, принял сторону приюта. Чем и вызвал на себя огонь негодования и даже ненависти знакомых деревенских пацанов. Но зато и авторитет отчаянного Женьки Казанцева, по прозвищу «Плакучая река», если прикинуть, в детдоме был довольно высоким.

 Воспитатели, конечно же, ничего про драку не знали. Хотя могли бы и догадываться. Были не в курсе «дела». А «каша» замешивалась вкрутую.

 Пацаны… Через три года на фронт, как пить дать. Одним словом – рукопашная.

 …За поляной, в уличном порядке располагались хаты деревни. В самой большой из которых и жил комбайнёр, владелец жаркой бани. «По белому», как тогда её называли.

 Тропа, хоть и была ходовая, но снег, нападавший за ночь, припорошил.

Детдомовцы, в недавно выданных казённых негнущихся, серых валенках… Игнат Володин, Витька Нестеров, Женька Казанцев, Федька Иванов и, кажется, смешливый дылда Паша Петров – шагали. Гуськом (в кильватер)…

 Их было семеро. Три по правую сторону тропы, четыре – слева… с кольями наизготовку. Перед Женькой очутился один из них… и с этого момента Казанцев потерял контроль над собой. Видел только дергающееся из стороны в сторону матовое пятно, наверное, это и было лицо противника. Вырвал железную гайку, бечёвкой, намотанной на сжатую в кулак ладонь, из кармана пальтишка, взмахнул что есть силы и закрутил над головой!.. стараясь опустить её на макушку этого мутного овала. Он не помнит, достигала ли она цели. Вдруг, как-то невольно присел, почувствовав удар по своей голове, но… таки, продолжал упрямо взмахивать… уже как-то больно лениво. В глазах помутнело. Вот незадача – взмахивать и опускать грузило на предполагаемую голову «деревенского». Теперь даже как бы косвенно, отсутствуя как бы, косолапо лепил, не точно…

 Сквозь мутную пелену в глазах успел ухватить взором момент подлёта бахилины на деревянной подошве к его лицу. «Эта обувка, видимо, сшита из шинельного сукна…» – тогда подумал и… провалился. Очнулся, было, усмотрел вблизи головы алый снег: «Должно быть кровь…» – как-то безразлично подумал и снова потерял сознание.

 Открыл глаза и посмотрел вокруг. Удивлённо так, как будто только что на Божий свет народился. Перед ним – медсестра Полина. В щепоти её руки – тампон ваты. Пахло нашатырём.

 Ну, наконец-то! – промолвила она, – слава Боженьке, всё будет хорошо, Женя, ты меня слышишь? – Женька слышал, но «голова закружилась».

 Глиняный кувшин с осенними цветами стоял на его тумбочке.

 – Это девчонки, наверное, – подумал Казанцев. А рядом примостился стеклянный гранёный стакан, наполненный водой, понятно, что кипячёной, из оцинкованного бачка, что в коридоре на табуретке. – Осмысливал.

 Ощупал голову. Она была забинтована. Под повязкой оказался и его левый глаз. Сразу-то Женька и не понял, что смотрит одним. В спальню заглянуло солнце. На половицах и заправленных постелях светлым пятном обозначился квадрат окна. Полина Борисовна приблизилась, наклонилась, задрала край повязки, освобождая глаз, и спросила:

 – Женя, ты и этим глазом видишь?

 – Да, – кивнув головой, прошептал Женька и поморщился от боли.

 – Ну и хорошо, что хоть глаз цел. И, вроде как, нет сотрясения мозга – мыслишь-то здраво.

 В голове шумело. Где-то между бровей саднило так, что хоть волком вой.

 – Посмотри, Женя, что тебе девочки подарили!.. – продолжила Полина. Она была всего-то лет на пять, шесть постарше Казанцева.

 – Я вижу, Полина Борисовна, прохрипел Женька и откашлялся.

 Не струсил, не убежал. Вступил в рукопашную; влип, правда, – блаженствовал Женька, трогая правой рукой (через наслоения бинта) переносицу, – шапка слетела. Будь она на калгане – не проломили бы. В наглую, сзади, с тыла… бесчестно. Безжалостно били. Кольями по голове!!.. и…

 Проснулся в третий раз за сегодняшнее утро, когда мальчишки, погалдев какое-то время, ушли в школу. Потянулся под суконным одеялом, что поверх простыни, перевалился с правого бока на левый, приподнялся, опираясь на локти, взбодрил соломой набитую наволочку, подоткнул под себя края одеяла. Уложил забинтованную головушку поудобнее и… зажмурился. Раны на затылке и переносице ныли. Пульсировала боль в рассечке посередь бровей.

 Скрипнула входная дверь. Казанцев, сквозь прищуренный правый глаз как через смотровую щель танка (будто на фронте) увидел Надю Кузнецову. На алюминиевом листе с загнутыми кромками, который устойчиво расположился на ладошке с растопыренными пальчиками перед её личиком, были размещены глубокая чашка, столовая ложка (тоже алюминиевые). Кусочек комкового сахара и ещё что-то. Да плюс гранёный стакан с чаем, а поверх стеклянного стакана – горбушка хлеба.

 – Значит, она сегодня дежурит по кухне, – осмыслил. И не понятно почему, притворился спящим, определяя на слух, как Надя перебазирует завтрак с подноса на тумбочку, что стояла рядом у изголовья Женькиного топчана. Всё стихло.

 И тут свершилось что-то такое неожиданно запредельное… – По Женькиному телу пробежали мурашки. От пяток до самого затылка под бинтом. Евгений почувствовал своими губами аромат прикосновения, жгучих, как красный перец девчоночьих губ… и… продолжал претворяться. Какая-то неизвестная приятная истома охватывала его тело.

 Слышались удаляющиеся лёгкие шаги, скрип двери… снова всё смолкло. Наступила блаженная тишина. Женька раскрыл глаза и улыбнулся. Как дань времени, всколыхнулась, было, мысль: «Как-то там папка на фронте?..» – и тут же исчезла.

 – Милая, Надя!.. – подумал. Оглядел знакомую спальню: ряды заправленных косолапых топчанов, тумбочки, недавно подновлённые голубой краской. В чёрный траурный цвет (война же) – толстуха-печка (голландка). Дунька, как её прозвали меткие острословы-мальчишки. Зимой, судя по прошлогодней, когда в спальне было холодно, липли ладошками к «Дуньке» погреться, обнимали. Это и всё-всё остальное предстало с такой чёткостью, ясностью, объёмно… какой Женька ещё не видывал никогда в своей жизни.

 Утром следующего дня Полина Борисовна медленно сняла бинт с Женькиной головы, по-матерински, нежно, но решительно наложила железную скобку на просечку с левой стороны переносицы (было больно, но терпел) и снова, так же осторожно забинтовала… Чалма такая.

 После школьных занятий и вскоре после обеда в спальню мальчишек вторглись девчонки. Исключительно редкое явление. Их было трое: Надя Кузнецова, Верка Новицкая, плюс ещё какая-то, а кто именно, Казанцев не помнит. Они торжественно, немного смущаясь, теперь уже воочию поднесли Женьке, пучок веточек деревьев с листочками тёплых цветов. Пополнили букет, оживляя его своими голосами. Подчалили тумбочку к Женькиному изголовью. Развели в стороны две половины штор (гардин). Стало светло. Запахло лесом и… ещё чем-то таинственным, щемящим Женькино сердце.

 Смуглянка Надя Кузнецова сидела рядом. Ощущение счастья совершенно необъятного. Она вручила накануне заказанную книжку «Как закалялась сталь» Николая Островского. Женька с Надей посещали школьный драматический кружок. И готовились на зимние каникулы к выездному концерту в Омск, в подшефный протезный госпиталь, где Казанцеву предстояло прочитать (наизусть, конечно!) отрывок из этого романа.

 Надежда была довольно спокойной. Как будто бы вчера ничего такого не было, не произошло…

 – Странно как-то, – подумал Женька, уж не примерещилось ли мне?..

 Пощебетав какое-то время, девчонки дружно поднялись и пошагали к выходу. В дверном проёме Надя задержалась, обернулась и помахала Женьке сомкнутыми прямыми пальчиками правой руки.

 Посетительницы, между прочим, хорошую новость сообщили: «У нас в корпусе сегодня вечером будут показывать Чапаева!..» повторно по просьбе пацанов.

 Галдела ребятня, а морозы крепчали.

 После ужина, перед приходом ночной няни, к Женькиному топчану подсел Писатель с рукописью романа за пазухой. Запустив руку под рубашку, он весело пропел:

 – Я помню твой стишок, Женя!.. – и прочитал на одном дыхании:

Вы меня

не ожидали,

потрево-

женные дали?..

вертись колесо…

 Олег Румянцев!.. У него зенки жадные, любопытные. Не меньше даженьки чем у Вовки.

 Глаза по ложке такие… «писатель» – его все так и звали – Писатель, или (синоним) Марака.

Щупленький взбалмошный пацан раззява. Полоротый и небольшой ростом.

Олег для Женьки был другом по призванию, что ли. Да, пожалуй, так будет правильно сказать и ради Бога. Ночами они с ним часто звёзды считали… когда бегали на улицу по нужде.

 Туго тогда было с бумагой. Очень даже все в ней нуждались. Ценили. Чистый лист её многое значил. Но где его достанешь. А у Олега страсть была. Он писал… толстый роман. Всерьёз, не так как Женька Казанцев сочинительствовал. Не шутейно, как бы, а по настоящему, в упор. Женька-то это понимал и для него книги отцовские из сундука, что хранился у Дзыза, потаскивал. Одну, потом другую, третью… Олег писал между печатных строк своим измельчённым почерком, свёкольными чернилами.

 Очередной – был героико-фантастический. А предыдущий роман, две междустрочно исписанные книги, снова помещены Женькой в окованный семейный сундук Казанцевых на долгое хранение…

 Вот и на этот раз Румянцев читал дискантом… нараспев. Художественно не умел, хотя и очень старался. Но сюжет был захватывающим…

 Условий-то, считай, не было никаких, да ведь как-то же ухитрялся мальчишка. Находил место и выкраивал время. Прятал-перепрятывал свой очередной труд-старанье – то под матрац, то под тумбочку. Не враки же это, а голимая правда. Воспитатели сначала было противились, «катили на него бочку», но потом рукой махнули: «Да, пусть его, чем бы дитя не тешилось».

 Высунувшаяся из наволочки подушки соломинка кольнула Женькину смуглую щёку. Он привстал… выдернул её. Вновь опустил забинтованную голову и продолжал слушать.

 Братишка Вовка первые два дня после стычки почти всё своё свободное время не отходил от Женькиного топчана до самого отбоя. Поправлял. Водружал на место сползающее одеяло, подтыкал выбившиеся простыни, подносил воду, строго следил за тем, чтобы брат съедал всё, что приносили обед, или там ужин.

 Вечером смотрели обещанное кино. В широком коридоре между спальнями «мальчиков и девочек», сзади сплотившихся зрителей, монотонно гудело «динамо» – агрегат вырабатывающий электрический ток, ротор которого вращали «от руки» через рукоятку огольцы поочерёдно. В качестве экрана служила белая простынная ткань, ссуженная (с отдачей, конечно) кастеляншей тётей Катей. Этим ситцевым полотном было занавешено единственное в коридоре окно.

 Всем пацанам кино показалось «законным», очень понравилось, хотя и тогда ещё… немое. Они были опять потрясены. И после отбоя долго не могли успокоиться. Обсуждали эпизоды в темноте. И многие из огольцов вскакивали даже во сне. Взмахивали рукой, воображая, видимо, что она с булатной шашкой, клинковой стали. Женька тоже заснул не сразу. Смотрел на звёзды, если они вдруг появлялись в прогалинах облаков. Только что народившийся месяц висел на одной из них. Самой яркой.

 Одними губами, глухим беззвучным шёпотом декламировал отрывок, который ему предстояло прочесть в госпитале перед тяжело ранеными, из романа «Как закалялась сталь», разученный наизусть где-то перед войной под строгой режиссурой отца теперь сражавшегося на западном фронте под Ленинградом.

 «Корчагин охватил голову руками и тяжело задумался. – спокойно, чётко, хлёстко начал Казанцев уже во второй раз, – Перед его глазами промелькнула вся его жизнь с детства и до последних дней… Хорошо ли, плохо ли он прожил свои 24 года?.. – и, войдя в роль, со всей отдачей своих сил и чувств (возможно даже переходя с шёпота на голос), – А ты забыл, как под Новгород-Волынский семнадцать раз в день в атаку ходили и взяли-таки

наперекор всему. Спрячь леворвер, – Женька прочитал слово револьвер тогда именно так: «леворвер», – «И никому, и никогда об этом не рассказывай. Умей жить и тогда, когда жизнь становится невыносимой. Сделай её полезной».

 Что, спрашивается, делили-враждовали «деревенские» и мы, тогдашние «детдомовские» между собой? И доныне не поддалось истолкованию. Согра, дебри какие-то. Глупость. Хотя, что-то по этому поводу сказать можно. Но не сразу. Такое не спишешь. Гудит память, тревожит. Та «кулага» просится излиться на чистый, как свежий снег, нападавший за ночь на горбылину сугроба бумаги. Заколдованность (закодированность)? Круговая порука?.. Но ведь и взрослые парни, чуточку не доросшие до призыва в армию, отправки на фронт; мужики, почему-либо не попавшие на передовую, дрались. Да ещё как!..– Ходили с кольями «улица на улицу». Так уж нам-то, тогдашним пацанам… простительно, вроде.

 Странное дело, когда Женька тогда заводил разговор с Игнатом Володиным, или Витькой Нестеровым про ту баню, ту бестолковую драку, схватку, чтобы узнать, кто же кого, в конце концов, победил и кто дотащил его до медпункта, друзья, как-то по жульнически отводили глаза в сторону, помалкивали, или меняли тему разговора.

 Колья ветхих плетней ещё не раз были в ходу при возникавших позже драках между «деревенскими» и «детдомовскими», последние сплотились, чувствуя локоть собрата, действовали в «сражениях» как единое целое. Не уступали. В подобных столкновениях, даже сироты-девчонки были при деле: подносили пацанам битые кирпичи, предусмотрительно приготовленные, высушенные, или даже обожжённые в кострах катанки для пращей из глины; подходящие для метания палки, или, может, ещё что-нибудь другое при сближении «фронтов»… пока дело не доходило до рукопашной.

 Так что дружные совместные «боевые» действия… в последующем, протушевали, приглушили недостойности некоторых… в тот «банный» день.

 Да и три отметины на Женькиной голове заросли в дальнейшем густой, чёрной, как вран шевелюрой. Жизнь, ведь это – горная река. Рана-просечка на переносице зарубцевалась, скобочки были аккуратно сняты медсестрой Полиной.

 Но и эти меты остались. Налицо, рассекая сросшиеся, когда-то густые и, естественно, тоже чёрные брови, чуть слева на ширину пальца вниз по носу – полоска шрама…

 Достаю картонную коробку с документами. Снимаю их верхний слой. Докапываюсь до дна… и вот они эти тогдашние семена-шпаргалочки, сложенные вдесятеро, тревожащие моё сердце по сей день. А вот и та фотография.

 Не дай Бог войны.

ПОСЛЕСЛОВИЕ:

 Около полудня. Лето. Шагаю Набережной. По стечению обстоятельств не пошёл «на горку», как обычно, а избрал этот маршрут. Навстречу мне, строго по прямой, быстро перебирает короткими ногами Николай Фёдорович Белкин. Для 82-х летнего можно даже сказать – шустро. Идёт на пару с поводырём, изредка касаясь левой рукой спутника, вижу, другого, чем прежде, одутловатого паренька, наверное, инвалида. Белкин уже давно на пенсии и сам инвалид. Дожил до первой группы. За боевые заслуги в Великой отечественной, награждён орденом красной звезды, с которым почти не расстаётся.

 Взглянул на плёс. Внизу за ивами возле берега, средь зарослей водорослей, усеянных застрявшими пустыми полиэтиленовыми бутылками, как ни в чём не бывало, плавают себе дикие утки. Пары три, наверное. Справа на газонах – цветники. Окрест роскошной клумбы пасутся две вороны, почему-то не ушедшие в тайгу по весне гнездиться, и стайка пёстрых голубей. «Тонкие» рябины начинают выставлять свои гроздья. Рдеют.

 В мирный период, до демобилизации Николай Фёдорович служил в частях КГБ. Вышел в запас в звании старшего лейтенанта. Он – значительно ниже среднего роста. В своё время – бессменный председатель партийных собраний ячейки Спортсовета ЭХЗ, города Потаёжного, где он и я, как уже говорилось, работали сменными слесарями-хлораторщиками. Собрания Николай Фёдорович вёл с достоинством наделённого полномочиями человека, строго, не отклоняясь от регламента.

 Иду прямо на Николая. А он – ноль внимания, ответно не реагирует. И только когда, шага за два до столкновения его окликнул:

 – Белкин, Николай Фёдорович, это – я, Евгений Казанцев! – Он резко приостанавливается – «приставляет ногу» и вскликивает:

 – О, Женя!.. Казанцев!..

 – Ну, что, Николай Фёдорович, похоронили бригадира?.. Ты на кладбище-то тогда ездил? – уточняю.

 – Серебрянского?.. конечно, конечно, окает скороговоркой Белкин, я и на поминках был…

 – А я недавно после операции, не смог. – сожалею. – А Марьянин-то приходил проститься?

 – Нет, он же на пенсии. На даче пропадают, огород. И ему сообщить так и не удалось. Нет связи. – разговор застопорился. Секунд несколько постояли, помолчали…

 – Ну, ладно, Николай Фёдорович, будь здоров, я пошагал…

А он, вдруг, хватает меня за обе руки чуть выше локтевого сгиба, как бы приобнимает, при этом трясёт, ощупывает странно как-то и всматривается почти совсем невидящими глазами. Глядит в моё лицо, вполне возможно, что вспоминает, представляет … образно.

 – О, Женя, Женя!.. – повторяет несколько раз.

 – Что это он?.. – думаю, мягко отстраняясь, и… шагаю, не оборачиваясь, вдоль по набережной вниз по течению в сторону не так давно выстроенного, но уже действующего, храма Господня. С левой стороны по ходу – теснота девятиэтажная. С правой – простор. – Кан, приток Енисея. За рекой – густо поросшие тёмно-зелёными хвойными деревьями и лиственными (пятна посветлей) высокие округлые сопки. Красотище. Мир Божий.

 Спустя дня три после походика, неожиданно вдруг проснулся звонок, что над входной дверью внутри моей квартиры в пятиэтажной «хрущёвке». Зуммер-то я еле-еле расслышал, но и то, всё-таки уловил же… без слухового аппарата!..– думаю, смотрю в глазок. В пятне видимости – Белкин!.. Приоткрываю двери:

 – Николай Фёдорович, ты один?… – спрашиваю, недоумевая. А он мне встречно, как-то так торопливо, вроде как испуганно даже: «Мне – Казанцева, Евгения». – «Ну, я и есть Евгений». – «Ах, ты Евгений!.. слушай, давай вместе ходить будем», – проскандировал он окая. Сообразив в чём дело, отвечаю: «Не, Николай Фёдорович, я не по Набережной, я на горку». – «Ах, ты на горку ходишь», – проговорил он потерянным голосом… и провалился так вдруг неожиданно, в никуда, как бы.

 – Да, странная жизнь эта, – подумал я и захлопнул двери.

ГРУППОВОЙ ПОБЕГ

Степное –

ковыль нагой хлынь

по ветру

 На завтрак – манная каша хлеб с маслом … и по две трети кружки киселя…Масла двадцать пять граммов. Если померить – два сантиметра в кубе, почти вприглядку.

 С этого дня начинались осенние каникулы. А вчера Тамара и Васька Мельманы отпрашивались у Елены Евгеньевны сходить, или, если повезёт, съездить на попутных подводах, в село Степное завершить кое-какие дела по дому, их собственности. Но старшая воспитательница дала добро только Тамаре, а Ваське, припомнив побег, наотрез отказала. Но парнишка не успокоился и решил всё же уйти. Самовольно. Более того, подбил Димку Ветрова и Витьку Нестерова, друга Казанцева. И Женька тоже решил примкнуть к этой компании. Свои пайки хлеба от обеда и ужина они вынесли из столовой и припрятали в карманы пальтишек, для перекуса дорогой.

Путь предстоял не короткий. – По тракту через деревню Усовку и станцию Марьяновку. В общей сложности 24 километра.

 Тогда на Женьку нашло, не иначе, как непростительное блаженство: сам же в начале зимы наставлял своего Володьку на путь истинный за его побег из детдома, а тут – на тебе, погляди на него!..

 Двигала, толкала в спины пацанов, какая-то неизведанная, доселе потаённая, неизбывная сила противодействия запрету. Каждый из четырёх мальчишек был под-стать спесивому чистокровному жеребчику. Из загона племенного совхоза деревни Шарапово в которой, Женька и Вовка Казанцевы жили перед Великой Отечественной войной и в самом её начале с отцом (учителем), перед тем как переехать в Боголюбовку.

Шагает

гурьба счастливых

упрямцев…

 То один то другой из мальчишек, забегая вперёд, развернувшись на 180 градусов, что-то взахлёб, восторженно выкрикивал. Такое, вроде бы важное, что… не поведать это остальным было просто не возможно, невмоготу. Свежий снег, дополнительно нападавший ночью хлопьями, был ослепительно бел, искрился…

 Случилось какое-то групповое затмение, помешательство, которое достигло апогея в Усовке… но до неё ещё надо… киселя похлебать. Шагали профилем, насыпным трактом, иначе – шляхом, не замечая времени…

 Но вот и она, та деревня. Усовка!?.. – дескать, так быстро?!.. – не верят ребятишки, смешно руками машут. Возбуждённые. Без рукавичек. Пальтишки распахнуты. И то, – вольные птицы… все четыре сокола…

Свобода!.. –

Жизнь крылатая

по сути.

 Шагов на пять из шеренги выскочил Васька Мельман, от морозца и быстрой ходьбы – розовощёкий. Пятился и страстно, громко, чтобы все слышали, говорил, обращаясь, однако, к своей старшей сестре:

 – Тамара, ну, скажи, почему так получается, – тебя отпустили уже второй раз домой: тогда, когда мы вон с Димой и Вовкой Казанцевым удрали из детдома, помнишь? И теперь. А мне… – всё, – «Нет», да «Нет»!.. – где справедливость?..

 – А кто тебе тогда разрешил?.. ты бы хоть со мной посоветовался, Вася!..– парировала старшая сестра.

 – Подумаешь, «сбежали», – отвечал он на эту встречную реплику, – мы бы и сами вернулись. Без твоего сопровождения, Тома. Ну, где справедливость?!.. – опять спросил и замолчал.

 Ребята уже знали, земля слухом полнится, что детдом в селе Степное расформировали. – Помещение было маленькое и не соответствовало нормам, без подсобок. Воспитанников распределили по другим детдомам области, в том числе шестерых в Боголюбовский. – Это: Игнат Володин, Федька Иванов и четверо шагающих…

 У Тамары и Васьки, в селе Степное – свой дом. Пятистенок, передан ими на попечение знакомой тёте Вере, соседке…

 А Женьке загорелось побывать в этом селе потому, что он там жил в тридцать седьмом – тридцать девятом годах. Витька же и Димка… шли за компанию. Просто так, безоглядно, от нечего делать. Каникулы.

 …И Димка вырвался вперёд. Повернулся на 180 градусов, (а Вася занял своё место в шеренге). Фальцетом:

 – На фига нам этот «мёртвый час» среди белого-то дня, скажите?.. всё равно же никто из пацанов не спит, разве, что притворяются.!.. – Тамара была с ним не согласна. Витька Нестеров, рыхлый подросток, в знак солидарности с Димкой, ей тогда остро так отвечал, тоже обгоняя строй и поворачивая голову влево:

 – Девчонки, может быть, и дрыхнут!..– Нестеров – конопатый (веснушчатый)… – перво-наперво, – продолжал он, – сразу бы отменил этот «мёртвый час» если бы меня назначили директором детдома!.. – все весело расхохотались.

 – Ну, из тебя и начальник!.. – усомнился Женька.

 Редкие прохожие, в основном бабы, да бабушки, приостанавливались и недоумевали: откуда это такая шайка и куда… следует?.. – У Витьки на голове шапка, чуть было не слетевшая от порыва ветра, приподняла одно ослиное ухо. Солнце заулыбалось…

 И вот деревня Усовка оборвалась. Пошли перелески, да колки. Ребятня подустала.

 Правда и то, что 14 километров пути были уже позади. Подул встречный ветер. Похолодало. До Марьяновки, железнодорожной станции и районного центра, оставалось полторы версты. А там, дальше… ещё километров восемь – до Степного.

 «Ничего себе!.. опять же, киселя хлебать!..» – думалось ребятне. Заначенные в глубоких карманах горбушки, да ломтики хлеба по крохам съедены…

 Но Тамара надеялось встретить опорожнившуюся попутную подводу, обычно возившую сельчан к ветке «ИСИЛЬКУЛЬ — ОМСК».

 Так оно и случилось. Совпало. К неописуемой радости пилигримов.

 Косо с неба летели мелкие колкие снежинки, чиркали по лицам. Девчонка застегнула пальтецо на все пуговички. Её примеру последовали и хлопчики. У Женьки Казанцева сосало под ложечкой…

 – Мальчишки, вы идите к нашему дому, а я ключ возьму, заскочу к тёте Вере, я быстро. – сказала Тамара и повернула железное кольцо щеколды.

 – Добрый день, тётя Вера!.. – поприветствовала, притворив за собой калитку. Вера Ивановна – женщина средних лет и роста, ладно сложенная, в поношенной фуфайке… юбке из синей материи на четверть ниже колен. В полушалке и подшитых валенках. Она «выплёскивала» зерно из ведёрка. Выпущенные из хлева пёстрые курицы, сгрудились, топтались и клохтали, оттесняя «музыковеда» петуха в золотистом наряде. При мясистом, зубчатом, красном гребне.

 – А… приехала!.. – обратила внимания и выпрямилась, хозяйка, – ну, здравствуй, проходи, гостьей будешь. Я сейчас…

 – Нет, Вера Ивановна, спасибо за приглашение, дайте мне ключ, да… мы пойдём в свой дом.

 – Ну, и то верно, соскучились, знать, в казённом-то по своему… – женщина сходила в избу и подала ключ, приблизившейся Тамаре, светловолосой с короткой (в скобку) причёской девчонке лет двенадцати.

 – Василий, слазь-ка в подпол, достань с ведёрко картошки, – скомандовала Тамара, – жрать хочется. Заодно и редьки штуки три, морковки, да свёклы.

 – Пошли, – кивнул тот, в свою очередь, Димке. За железное кольцо отслоил и опрокинул навзничь квадратную крышку подпола, что в торце закутка. Заглянули в яму, встав на острые коленки.

 – Тьма кромешная!.. – отстранился Димка.

 – Вася, тогда зажги фонарь керосиновый, или хотя бы лампу без стекла… – строго сказала сестра.

 Спустились. Достали овощи. Тамара вынула из ниши под печью полуведёрный чугун и сняла тазик с лавки. Начерпала в него воды из кадушки. Принялась мыть овощи. Решила сварить самое простое: картошки в мундирах. Кисти её рук от ледяной воды покраснели.

 – Прохладно, – выдохнул Женька, вместе с паром, – Тамара, тебе подсобить?..

 – Помоги, если не лень. Вася, сходите за дровами в сенник, да растопите печку. Ну, что ты будто не дома!..

 Вскорости дрова в русской печи, посипев, пуская слюнки, разгорелись, заполыхали языкастым пламенем, «приблизительно» задираясь в начало дымохода над загнеткой.

 Когда на поду подкопилось жару, Женька вдвинул чугун с картошкой, чугунок со свёклой и кастрюлю с морковкой-каротелью…

 Вечерело. Пришла тётя Вера, что приглядывала за сиротским домом и по уговору, в холодное время года протапливала печь один раз в сутки.

 – Надолго?.. – спросила, окидывая строгим взглядом ораву.

 – На три дня. – ответила Тамара.

 – А… Чем питаться-то будете, Господи, – прищурилась и сочувственно всплеснула руками, но всё-таки сурово произнесла она.

 В этом году Вера Ивановна уже принимала непрошеных гостей, но тогда было почти лето и их, прибившихся «перелётных», всего – двое, Вася и Дима. Не целоё отделение, как теперь, подрастающих красноармейцев, упрямцев. Их тогда она, солдатка, женщина сердобольная, взяла под свой надзор.

 – Проживем!.. – провозгласил Васька, – картошка была бы, а она есть – и ладно.

 – Мне-то одной разрешили, а эти карапузы, – без спроса, за компанию. –

 – Ну!… тогда понятно. Ешьте садитесь, мешать не стану.

 – Да что ты, тётя Вера, разве вы когда-нибудь были нам в тягость!?

 – Это я так… пойду, всё-таки… по хозяйству. – Не договорив своё отношение к «явлению», Вера Ивановна медленно развернулась и вышла, притворив за собой двери.

 Мальчишки расположились вокруг кухонного стола на лавке, что под окнами. И на приставной скамейке. Тамара – на табуретке. Женька извлёк чугуны ухватом…

 Скрипнула дверь. – Вернулась тётя Вера, стала доставать из корзины половину круглой булки ржаного хлеба, чекушку постного рыжикового масла.

 – На трудодни дали, – сказала. – Аккуратно поставила на стол и крынку простокиши. И ко всему в добавок – по куриному яйцу каждому.

 Налопавшись до отвала, переместились поближе к печке. Смотрели на беспокойное и одновременно умиротворяющее пламя, а затем и на горку раскалённых углей, вспыхивающих алым, синим и оранжевым. Помалкивали.

 – Хорошо!.. – как бы про себя, не вслух, сказал Казанцев, вспоминая деревню Аксёново, тётку Марью, двоюродных братьев и сестёр…

 Поднялся. Отошёл к окну, тёмному, но ласково пламенеющему тоже алым с оранжевым. Упёрся лбом в стекло. Вглядывался. – Согласительно мирно… так, что голова – кругом.

 Народившийся месяц, висел на блестящей звёздочке. Эта вышняя люлька – не на пружине (растяжения), какие тоже в деревнях бывали, а, в общей сложности, – на… стропах. В размахе.

С краешка –

пастух-месяц

небо звёзд.

 – Батюшки!.. – Всполошилась вдруг Тамара, – сегодня же торжественный вечер в школе! В честь Великой Октябрьской Социалистической Революции!.. – на торжественную часть мы опоздали, а праздничный концерт можно бы и посмотреть. Пойдём?… – спросила. Отправились всёй гурьбой …

 Как ни упрашивали, бдительные дежурные с красными повязками на левом рукаве согласились впустить только Тому и Витьку, бывших учащихся этой школы, которых ещё хорошо помнили. Тамара, перемолвившись с братом, передала ему пустотелый ключ от висячего замка и пошла на концерт, а Витька вынужден был остаться с пацанами на улице.

 Все четверо сирот-мальчишек, в течение, может, получаса, охаживали, отаптывали, постоянную, не очень толстую, завалинку. Заглядывали, то в одно, то в другое окно школьного актового зала. Сползали вниз и снова вскарабкивались на эту высокую, набитую опилками, приступку… всматривались, пытаясь встать на цыпочки. В казённых, жёстких, негнущихся серых, как шинель, пимах это было очень неудобно.

 Казанцев шагал по широкому коридору школы, озираясь. Каникулы, да, но учителя, и это Женька хорошо знал, работали. Никто его не задержал, не то, что вчера вечером.

 – Я бы хотел видеть Галину Константиновну, свою первую учительницу.

 – Да, ну?! А кто ты такой будешь?

 – Я?.. Казанцев Женя, здесь в этой школе начинал учиться, ходил в первый класс целых две четверти.

 – А потом?

 – А потом папку перевели из этой… в другую, в Шараповскую. А я жил у дяди в Омске. Там и закончил первый класс.

 – Так вот, Женечка, я и есть Галина Константиновна. – двенадцатилетний Женька смотрел на неё, всё ещё снизу вверх ( роста был маленького) и не верил своим глазам. Сморщился… не мог сдержать слёз. Они у него на колёсах. Не зря же прозвали в Боголюбовском – «Плакучая река». Учительница прилепила его к своему подолу, прильнувшему к стройным ногам и сама…

 «А теперь где твой папка-то, Андрей Александрович, кажется его зовут?». – «Воюет, на Ленинградском фронте, а мы с Вовкой, братишкой – в детдоме». – «А, ясно. Ну, пошли в класс, Женя»…

Детства дар.

Озарение –

Маята…

 – И скрипнула дверь. «И что это за напасть такая – слёзы? К чему…» – корил себя мальчишка, переступив порожек…

 Женька в этот день был и возле того дома (крестьянская изба, рубленая вобло), где они когда-то жили. Вместе всей сводной семьёй. – Папка, мама (Александра Семёновна), он, Женька, Мишка, неродной брат, родные – Вовка и сестрёнка Зоя, недавно появившаяся на белый свет. Шёл 1939 год… Постоял возле уже покосившихся ворот из досок, некогда плотных, сивых от времени.

Калитка –

щеколдой, было,

звякали…

 Однажды под осень, близко перед тем, как пойти в первый класс, Женька увлёкся, заигрался допоздна на улице…. Вернулся домой когда на небе появились первые звёзды и только что народившийся месяц, сравнение которому трудно подобрать. Торкнулся с порога в двери сеней, а они – заперты!.. изнутри на засов, что ли. – Встал на цыпочки, заглянул в щелку – темень. Постучал, но двери не отворяли. Ещё попробовал кулаками!!.. – безрезультатно. Как ни бился мальчишка, как ни переминался с ноги на ногу – бесполезно. Сел тогда на прохладные доски порога, спустил босые ножонки на вторую ступеньку сверху, сгорбился и, помнит, растерялся даже: «Как это?..» – Пригорюнился. Час, может, страдал, или три, может, зашмыгал носом, смахивая со щёк обиду. «Была бы жива родная мамочка, мамка родная, тогда бы …».

 Только про родную мамку Оню подумал и… двери скрипнули. Женька обернулся.

 – Заходи!.. – процедил отец Андрей Александрович. Марш спать!..

 Нет, всего не перескажешь. А, вот, то, что у них была корова Харита, гладкошёрстая блудница, которая почти ежедневно летом, при возвращении в село, загодя удирала из стада и Женьке подолгу, почти до самой темноты приходилось её разыскивать по окрестности, он запомнил навсегда.

 – Харита, Харита, – кричал-распевал. Колдовал: «Чёрт, чёрт поиграй да, отдай!..» Нередко до горьких слёз умолял, звал, а она, как сквозь землю, было, проваливалась. Кружил окрестностью. И, часто при появлении первой звезды только он обнаруживал свою «богиню красоты» где-нибудь в осоке, или в траве-бужур возле камышей, или в овражках, приводил на налыгаче, если поддавалась, конечно, или, опять же, лозой пригонял домой. И полумрак вот…

Амбар. «Кручина.

Ничего. И то беда,

страдаю, положим…» –

разоткровенничался

присный серп перед косой.

Правда, красивая была зараза-корова, тёмно-красного окраса, статная, умница, глазастая, с длиннющими загнутыми ресницами, остророгая и… со звёздочкой во лбу!.. Молока давала не так уж и много, но зато жирного, вкусного.

 Однажды Вовка чуть было не утонул в силосной яме, полнёхонькой вешней воды возле скотного двора, «фермы». Но об этом случае – позже.

 Потом, когда насупилась осень, Женьке мама (Александра Семёновна) сшила из твёрдой материи кошель-папку с карманами для букв разрезной азбуки.

 …И о чистописании «с нажимом перышком «Пионер» в классе у Галины Константиновны вспомнил Женька, о чернильнице-непроливашке и, досадных кляксах-каракатицах химических чернил.

 И ещё и о коньках-снегурочках, конечно, притянутых закрутками с помощью палочек к пимам! (подарок папки), он на них с мальчишками гонялся за шурагайками в речке Камышловке. Выше. По тонюсенькому, только что образовавшемуся, прозрачному, как стекло льду. Щучек этих мальчишки, и Женька с ними (они на деревянных коньках, а Женька на железных, блестящих!!) глушили клюшами – палкой с набалдашником. А лёд лучисто прогибался, потрескивал!..

 И о блинах вспомнил, и о пельменях. И о маленькой сестричке в люльке, подвешенной к потолку на пружине.– подумал. Этот малюсенький гамак с лялькой Зоей Женька старательно качал, примерно так же, как зыбку с братиком Вовой (6 лет тому назад), – сверху вниз, сверху вниз…. Следил за поведением сводных братьев Мишки и Вовки. Они частенько дрались, как собака с кошкой. Постоянно разнимал. Пса не было, но кошка Мурка-сибирячка жила с ними. Часами просиживала возле отверстия в полу дальнего правого, если смотреть от двери, угла горницы. Папка уходил к своим ученикам в школу, Александра Семёновна, вполне возможно, отлучалась по вызову женщины-роженицы. – Она по образованию фельдшер, принимала роды на дому, была, если попросту сказать, повитухой. Пользовалась в селе Степное непререкаемым авторитетом.

 Отцу не посчастливилось с этой женщиной. Ревность какая-то, что ли. Что-то там между ними произошло, а что именно, Женька толком не знал. Да и к чему ему было знать? Не в первый (и не в последний) раз.

 Оставшиеся два дня, в охотку, нужно – не нужно, ребятишки лазали с печи на полати. У Женки и Васьки это ловко получалось. По одному, конечно. Подтягивались на руках, прилипали животами к брусу, распластывались по-жабьи. Тут же поджимали левую ногу, опора, а затем правую. И… – там!.. а вот к бывшим городским, Витьке с Димке не сразу пришло такое умение.

 Рассказывали друг другу какие-то незначительные истории. Играли в карты. Вечерами – мальчишеская возня под потолком. Но сопение довольно скоро затихало: с постной картошки в мундирах, без хлеба долго-то не побарахтаешься.

 На горячащей тело гладкой печи, подстелив под себя стежёную шубейку из старья, сложившись втрое и укрывшись, суконной шалью, дремала Тамара. Хотя в горнице и была нафуфыренная деревянная удобная кровать отца с матерью. Мама у них с Васькой была русская, чалдонка. А отец, как, наверное, сами догадались – немец, приехавший в Сибирь с Поволжья.

 Что у них за трагедия произошла, Женька не знал – как-то не принято было в Боголюбовском детдоме распространяться о своём, или семейном, личном…

 Накрывалась Тамара широкой суконной шалью с не очень длинными кистями, похожими на дождевых червяков. Вспоминала, наверное, мать, отца и плакала, шмыгала потихоньку. Но Женька всё равно слышал. Мальчишки помалкивали. О чём говорить-то?

 У ткани этой шали, было удивительное свойство: согревать и успокаивать. И Тамара засыпала.

 – Чего не спишь!.. – Витька Нестеров, притуляясь к Димке, ворчал на Казанцева.

 – Завтра ещё раз схожу на речку Камышловку, – сквозь дрёму подумал Женька.

 Опять вечерело. В печи доогорали дрова. Отблески пламени вырывались сквозь щели заслонки, плясали гопак на противоположной стене от пола до потолка. Проходило какое-то время… становилось темно, хоть глаз коли.

 Пацаны похрапывали, а Женьке вспоминалась Боголюбовка… Надя Кузнецова, братишка Вовка… и папка на фронте… «Как-то они там»?.. Родная мамка (Онисьей звали), правда, еле то еле… растаяла. Брехали собаки. Петухи пели… Жизнь продолжалась.

 …По одному пробуждались мальчишки, сбегав по нужде во двор, располагались на полатях и засыпали снова.

 Раннее утро. Но Женька уже проснулся. Слез с полатей. Сходил на улицу. Пощёлкал соском рукомойника, что под полатями на простенке в углу возле порога, умылся. Вытер лицо и руки холщёвым полотенцем. Тамара полезла в подпол и попросила его поднять на верх картошку, репу морковку и свёклу.

 Да это тётя Вера-опекунша сняла урожай с огорода и оставила маленько Мельманам на случай их появления. Но и, тоже может быть, что Тамара отпрашивалась из детдома, чтобы помочь выкопать штыковыми лопатами картошку и подсобрать кое какие остальные овощи…

 Пекли печёнки на поду печи, после того, как прогорели дрова.

 Все эти дни Васька Мельман таскался по своим друзьям, бывшим одноклассникам. Водил за собой и Димку, или Витьку, или того и другого вместе… Женька помогал Тамаре по хозяйству: пилили (с кем-нибудь из пацанов), кололи дрова. Деревянной, а где надо – железной, лопатой прокладывал в снегу дорожки. Например, до уборной, что притулилась к заплоту в три жерди, в конце огорода.

 К своему удовольствию, обнаружив на полочке этажерки книжки, он с упоением вновь и вновь читал стихотворения Пушкина, Лермонтова, Майкова. Декламировал наизусть многие стихи своего любимого поэта Никитина:

Звёзды меркнут и гаснут. В огне облака.

 Белый пар по лугам расстилается.

По зеркальной воде, по кудрям лозняка

От зари алый свет разливается.

Дремлет чуткий камыш. Тишь — безлюдье вокруг.

Чуть приметна тропинка росистая.

Куст заденешь плечом — на лицо тебе вдруг

С листьев брызнет роса серебристая. …

 – До чего же красиво пишет!.. – восторгался.

 Вышел на двор. Тишина. Собаки взлаивают, петухи поют!.. Хотелось есть, но впроголодь жить Женьке было не привыкать. Мычат коровы. Забрехала, по голосу слышно, большая собака.

 – У, волк тебя — выразился словами своего деда Александра Женька, и улыбнулся грустно, вспомнив…–

 Отец, Андрей Александрович Казанцев рассказывал, что деда Александра Моисеевича, в 1930 году лишили избирательных прав. Ни за что, ни про что. Вскорости, по ложному доносу, он был заключён в Омскую тюрьму. По сфабрикованному делу решением суда его приговорили к раскулачиванью и высылке с семьёй на север Сибири. С началом навигации на Иртыше, Оби и Томи его этапировали в село Колпашево нынешней Томской области. Следом в ту же область, но в село Нарым, из деревни Аксёново была выслана бабушка Раиса Ефимовна. Ей было 63 года. Без деда могла жить лишь попрошайничеством. Умерла в начале января тридцать второго.

 Содержание доноса на деда неизвестно. А то, что он был, и был ложным, несомненно…

 Александр Моисеевич, бывший волостной староста (Саргатского района), бежал из ссылки, ходил по деревням Томской, и Омской губерний, просил милостыню. Умер в 65 лет у чужих людей.

 Промысел Божий. Царство небесное им обоим.

 Отец говорил, что с Женькой дед Александр, таки, поводился, успел, вроде бы как в Сиб. Саргатке. Но не долго, потому что скрывался от властей.

 Хорошо-то как!.. – подумал Казанцев, любуясь на зарю. Постоял ещё немножко на крылечке ожившего дома. Руки без рукавичек начали мёрзнуть, закалели. Завыла собака. Возвратился в избу.

 По ходатайству солдатки тёти Веры, а её муж был до ухода на фронт бригадиром полеводов, насупившийся было директор совхоза села Степное «Коммунист», выделил подводу, на пару лошадей и беглецов (если не брать в расчёт девчонку) благополучно доставили в Марьяновку. А потом, уже по просьбе Тамары, знакомый возчик добровольно согласился, из сострадания, добросить до Усовки. От неё-то уж орава сирот… дотопала до Боголюбовки. Все пацаны с повинными головами предстали перед старшей, Еленой Евгеньевной и рядовой воспитательницей Надеждой Васильевной.

 За провинность они все четверо получили по шесть нарядов вне очереди и целую неделю, уже теперь в крепчайшие морозы, после уроков до самого темна пилили и кололи, в основном берёзовые, дрова, про запас, для, всю зиму напролёт голодающих печек-голландок, топки которых выходили в коридор здания детдома.

Пила, да колун –

не до стихосложенья…

поленница дров.

Вот и вся

новелла.

 «Мы на полатях, тут, спать будем, Тамара?..» – спрашивал Женька.

Шмутьё…– Как в тумане помнится всё это. Но если приглядеться – проясняется. То-то и оно.

В НОЧЬ ПОД СТАРЫЙ НОВЫЙ ГОД

 Да, вот она, эта фотография, подаренная мне Еленой Евгеньевной, когда мы с отцом, после только что оконченного мной института, оказались у неё в гостях – и нежданно, и негаданно. В деревне… Отец, как всегда, искал работу учителя и решил пройтись пешком по Марьяновскому району, по знакомым и смежным с ними деревням. И, за компанию, прихватил меня из Омска. Не без тайного, думается, умысла: при случае похвастать моими, а стало быть, и своими, достижениями. – Институт, всё-таки, его, увы, не сбывшаяся мечта.

 Надпись на обороте гласит… из далёкого прошлого: «На память бывшему воспитаннику Жене Казанцеву от Е. Евг. Костенко 24.06.58.» —

 Женька Казанцев, по прозвищу «Плакучая река», получив четвёрку по геометрии, а пятёрки в дневнике у него значились крайне редко, не больше двух за учебный год, все чаще тройки, был в возбуждённом состоянии…. — Но надо сказать, далее, перед основным повествованием, видимо, вот ещё что…. —

 Линия фронта сбалансировалась. Шли «Бои упорные…». Так было, – волны от Советского информбюро,… да, стали наш слух ласкать, а тут ещё и…всех четырех детдомовцев-мальчишек старшеклассников отселили от младших в отдельную комнату, спальню № 3, что находилась даже в другом здании-доме деревянном. Бывшем «учительском». Правда, он был старым знакомым, – мы с братишкой Вовкой в нём жили до открытия детдома. Более того, отделили-то нас в комнату в ту, в которой мы с Вовкой и… коротали…. Сначала вместе с папкой, преподавателем «математики и физики в пятых – шестых классах» Андреем Александровичем. А потом, когда он ушёл добровольцем на фронт, одни. Коченели. Ночами. Аж до самых белых мух, сами по себе. До тех пор, пока были дрова. А когда суп к утру стал застывать в тарелках и когда, героям, под одеялами, покрытыми сверху всеми подходящими одёжками, приходилось корчиться от холода, прижимаясь, друг к другу…. Вот тогда нас и подселили к старику со старушкой. У них была своя хатёнка с земляным полом, но печка в ней топилась жарко, хорошо, дрова горели весело. Было тепло. Жили они на краю Боголюбовки, хохлацкой деревни. Ну, это – так, для разгона, опять же.

 А теперь ребята сами себе хозяева.

 Отроки они с виду послушные, доброжелательные и на них воспитатели-то «положились» Не скажешь, что выпустили из виду, но дали им «волю».

 А уж ночью, знай наших! Пацаны были и впрямь сами себе … борцы. Дым коромыслом – когда палили печку…. Теперь у них были односпальные кровати, это тебе не деревянные топчаны. «Железные». Разных фасонов. У Игната даже с хромированными, правда, облезлыми, пупырышками на головке. А матрацы теперь у них – ватные, не пышные перины гусиного пуха, конечно, но и не солома.

 Морозец. Снег похрустывает, как рассыпчатый ломоть, срезанный с вилка капусты, на молодых зубах дежурного по кухне Женьки Казанцева, меня, то есть, воспитанника детдома № 210.

 Новый год наступил, сдвинулся с мёртвой точки. Зимние каникулы подходили к концу.

 Сегодня утром в комнату зашла Елена Евгеньевна и, присев на табуретку, сказала:

 – Ребятки, собирайтесь-ка, помогите дежурным по кухне, – идите в колхозное овощехранилище. К нему уже подъезжает наша подвода. Поможете ребятишкам набрать и отгрузить картошки, ну и овощей: морковки, там свёклы, капусты в кочанах и, в общем, что повар, тётя Клава прикажет.…

 Мальчишкам не особенно-то и хотелось тратить своё драгоценное личное время на эти крендели, общественные дела, но… перечить не стали.

 Дежурить по кухне их теперь назначали всё реже, подрастали другие. Но, всё же и случалось. С одной стороны это хорошо, даже почётно, а с другой – голоднее, что и говорить, во время дежурства наедались они досыта. А тут, считай, на паёк посадили. Но, ничего. В последнее дежурство умыкнули-принесли даже по пригоршне лапши из сдобного теста. Её нарезали из сочней, самими же раскатанных по слою муки-сеянки на кухонном, широком скоблёном столе к новогоднему праздничному обеду-де, настанет время, сварим и наедимся. Так, шутя, паясничая, и заначили лапшички мальчишки.

 Хранилище располагалось на отшибе деревни, возле скотного двора. Двуполые ворота были распахнуты, сколько можно, до сугробов, настежь. Заведующая, средних лет и роста колхозница, в длинной юбке, в фуфайке, на голове – суконный платок, обута в подшитые пимы. Вот она, как бы, заволакивает, пятит, загоняет довольно большое стадо серых, кроме одного чисто белого, увалистых гусей в эту темноту-хранилище. Водоплавающие гогочут, шаперятся, но уступают, сдают позиции. Смирились, развернулись на 180 градусов и, склонив головки, вытягивая и поджимая шеи, пошагали в темноту огромного подвального типа помещения. Дежурный по кухне мальчишка, Ванька Петров, что теперь был за возчика, развернул подводу и настырно давит на морду мерина ладошками, как бы приказывает и пугает. Сивка медленно пятятся. Сани приближаются к воротам. На воле хорошо. С неба густо спускаются, как лебяжий пух, снежинки.

 Ворота со скрипом закрыли, оставив небольшую щель для освещения. Мы очутились, сначала показалось в кромешной тьме, но потом чуточку развиднелось. Слева и справа широкого коридора – полные закрома овощей.

 Сами-то карманы у всех были прорваны, но пространство между сукном и подкладкой пальтишек вместительное. И если равномерно по периметру распределить содержимое, всякую всячину, то даже… и не заметят.

 Игнат, мальчишка при воспитателях смиренный такой, но за их глазами пройдоха ещё тот. И самый сильный из детдомовцев. Смекалистый, но честный. Товарищ надёжный. С ним и в разведку можно. Если что. Если на фронте быть. Не выдаст, не продаст. Все это знают. Так, вот, Игнат и говорит, когда они остались втроём. – Он, Витька Нестеров и Женька.

 – Пацаны, говорит, – вы ничего не сообразили?.. Ну, такого, интересного?.. А мне пришло в голову. – И выложил эту тайну всю донага. Узкому кругу. Те даже заблудились, как бы, ну, растерялись, что ли, так скажем.

 Ночь. Мороз – аж уши вянут. Подвязали тесёмки шапок. Каждый свою, конечно. «На бантики». Под подбородки. Сгорбились и шагают. За деревню. С начала самого – по дороге, а потом по сугробам лезут вперевал, проваливаясь. Штаны навыпуск, чтобы, значит, снегу не начерпать. Шагают. Впереди Игнат. За ним – Витька, потом Женька шкандыбает. Ну, вот и холм продолговатый такой, как, наверное, дот, или как подводная лодка может, в Финском заливе. Хоть и снегу намело, но, всё-таки, холмом и смотрится. Сверху в ряд – один, два, три столбика, как перископы такие в снежных шапках. Подошли к среднему столбику. Смахнули эту папаху, а будёновку, шлем окостыженный, сдернули железякой, вроде ломика. На кузне нашли-прихватили. Загодя приготовили. Теперь и сказать можно. Игнат заглянул в нутро. Сунулся было в трубу-то ногами, да застрял, завис. Выше попы не пошло… его тело. Витька попробовал. Этот прошёл поглубже, но тоже, выше груди – никак. И так и сяк пробовал, вроде старался, да, нет, не пролез: мальчишка плечистый. Грудь квадратная такая. Ну, теперь Женька пробует. Почти пролез, было, да, пальтишко мешает…. Скинул его. Вверх руки поднял, как будто сдаваться вздумал, но нет!!.. стал продвигаться, оседать то есть.

 Пацаны резко ослабили верёвку, и Женька провалился в темноту… но стал всё же на ноги. Круто было, покатился по картошке и залёг на спину. Где-то внизу гоготали потревоженные гуси. Надо действовать, тогда не так страшно будет. Женька нащупал верхнюю доску закрома и по горбылям, неплотно состыкованным, стал спускаться… и спрыгнул, и угодил на скученных гусей этих. Они не успели даже разбежаться. Закричали благим матом, типун им, языкастым:

 – Ла-ла-ла, га-га!.. И Женька оседлал одного из гогочущих этих!.. Обнял его со спины, со стороны крыльев, наверное, закрутил ему шею чуть ли не в узел, и поволок наверх под панический гвалт,… но остальные его не волновали, а этот, живучий, в предсмертных судорогах колотил пацана по чему попало изо всей последней силёнки крыльями!.. но постепенно поник.

 – Женька!.. – свистящий шёпот Игната, – где ты там?.. Ну, что молчишь-то!..

А Женька пыхтит, некогда. Подвёл, подволок гуся под отдушину и тогда уж тоже испуганно прошептал:

 – Спускай верёвку!..

 – Да она же уже висит, – шепчет Игнат. Казанцев повёл расставленными руками, коснулся кистью этой волосяной вожжи. Верёвка была сдвоена. Женька на ощупь организовал петлю, а гусак судорожно колотнул крыльями и… взлетел. Внизу благими голосами кричали гуси, прощались. Ну их, слушать….

 Этого белого пацаны взяли под крылья и всяко, и так, и этак и всё неловко, и поволокли. А Женька

шёл сзади. – Своё дело сделал. Позёмка не прекращалась. Но вдруг в прогалину туч заглянула луна, почти полная. И стала светить!.. А шли уже близёхонько от деревни. Ну, что ей скажешь. Да обошлось: никто вроде бы не видел. Но кто его знает. Вот и бывший «учительский», а теперь их рубленый в лапу дом, наконец-то.

 Федька открыл двери. Увидев всё это и соображая, догадываясь в чём дело, насупился, запыхтел:

 – Где были так долго?.. Что это?.. – будто маленький. Попятился, пропустил всех, троих, сел на свою железную кровать и давай лупать глазами.

 – Ну, вот. – Произнёс довольный румяный от мороза Игнат, – дело сделано. Почти.

Федька залез под одеяло и отвернулся к стене.

 Дрова весело горели. Женька изредка подбрасывал, открывая дверцу печи. Игнат и Витька теребили гуся. Потом потрошили, нарезали, чистили картошку…. «Готовить» все умели. Эту кухню освоили хорошо, – повариха тётя Клава научила.

 Федька лежал под одеялом и притворялся, что спит. Ну и пусть. Ему же и хуже. Крыльями, пером и пухом набитую верхнюю наволочку с ватной подушки пацаны где-то захоронили в снег. Было далеко за полночь. Пылали в печке дрова …

 Не баранина, но всё же!.. наелись от пуза!.. Трое сытых пацанов, ушли на улицу. Небо в клочьях туч. Местами – звёзды.

 Женька проснулся. Всунул босые ноги в валенки. Накинул на плечи пальтишко. Вышел на улицу. Понадобилось. Морозно. Звёзды. Луна. Лают собаки. Но глухо, словно ложкой по подушке.

 На завтрак не пошли, а надо было бы, хоть, для блезира, да лень.

 А вот и воспитательница.

 – Ну, как вы тут, старшие?

 – Да хорошо, Елена Евгеньевна. – Окая, ответил за всех Игнат.

 – Ну и ладно, раз так, – растягивая слова, проговорила, – каникулы кончились, ребятки, завтра в школу.  Я тогда подумал:

 – Ничего не заметила. Странно, но так и хотелось, чтобы не заметила, хотя и, ведь, пахнет то, пахнет!.. – Шмыгнул носом, – гусятина. Но, вроде сошло!.. От папки может письмо скоро с фронта придёт. Своего Вовку бы лапшой покормить. Осталось ещё много (в кастрюле под Игнатовой кроватью), да нельзя: тайна.

 Вот так, лапшой с гусем Казанцев своего брата Вовку не угостил, хотя и хотел, – побаивался разглашения, но она, эта тайна, всё-таки вышла за пределы комнаты.

Вечером Игнат Володин Женьке и Витьке доложил, что Елена Евгеньевна – всё знает:

 – Федька, гад, рассказал.

 Но… дело замяли по неизвестным тогда мальчишкам причинам.

 Поздним вечером после отбоя, Иванову устроили «тёмную».

 Дубасили молча. Чем попало. Женька не бил, жалея Федьку, хотя и был до слёз возмущён его поведением. «С таким в разведку не пойдёшь», – думал. И приговаривал срывающимся на крик голосом под глухие удары по беззащитному телу товарища:

 – Будешь сексотить, гад, фашист, ещё и подошвой тебе приплюснутой, по спине, да по бокам! – Комментировал, как диктор, – да, табуреткой, чуть-чуть не по голове! Это тебе за то, что ты нас предал, сука паршивая, кобель облезлый, бездомный, будешь ещё, будешь, фашист?!.. – Так вошёл в роль, и стало Женьке так больно нехорошо, жалко и обидно, что он вдруг, ни с того, и ни сего сорвался, и… вправду, заплакал. Слёзы полились, прямо-таки, рекой, и… было за себя вроде как стыдно…. А Федьку били жестоко. Вот и полено его поцеловало. А он молчит, как партизан на допросе, а Женька, стараясь сдержать слёзы, визгливым голосом всё приговаривает…. Приговаривает и всхлипывает.

 Смешно теперь даже. Смешно и горько.

 – Атанда!.. Васер!.. Кричит мальчишка, заглянув в двери.

 – Только пикни! – цедит кто-то не своим голосом.

 Прекратили. Расфасовались по своим скрипучим кроватям и наступила неуютная такая, неуклюжая тишина. Паника оказалась ложной. Но возобновлять «тёмную», уже не стали. Усовестились даже будто. Приближенные Игната, наёмные пацаны, исчезли.

 Вот так вот. Короткая, но жестокая экзекуция кончилась так же неожиданно, как и организовалась. Федька, зареванный и униженный, выбежал было под звёздное небо на улицу, но тут же вернулся, набычась.

 В окно луна… зырит. Иванов снова залез с головой под своё серое суконное одеяло, теперь уже по собственной инициативе. Сумеречно. Голая единственная лампочка без выключателя не горит. Движок с динамо-машиной прекратил работу. Дрова в печке догорают. Федька невольно ойкнул и тут же смолк.

 Догорали дровишки, разнообразя освещение комнаты: сквозь щели в дверце – квадратом и концентрические – вьюшек. И в поддувало тоже. Сколько-то.

 Потом, почти одновременно, мальчишки ходили ещё на двор «по маленькому».

Женька, чтобы привести в себя свою, ну, душу, что ли, считает звёзды. А луна – с хату величиной…

 Федька сбежал из детдома. Исчез. Искали – не нашли.

 И только через полгода после побега, где-то ближе к осени, Иванов прислал Елене Евгеньевне письмо-треугольник с обратным адресом на воинскую часть. Федька сообщает, что зачислен в курсанты Суворовского училища, что принял присягу, что там ему нравится. Благодарит воспитателей, пишет, что всех хорошо помнит, что зла на ребят не держит, а в заключение такое, – «Но вот Плакучей реке я этого ни за что не прощу!..»

 Что значит слово. Оно может ранить шибче табуретки… самою душу. Имейте в виду.

Шутить с ним… не надо. Не буду.

 Смотрю на фотографию тех лет, чудом сохранившуюся. На ней все тогдашние гаврики!.. Только меня нет. Эти прибыли к нам тогда из другого, тоже недавно организованного, в селе Степном, но уже переполненного тогда детдома. Они ещё в своих домашних разных одежонках, ещё по казённому не обмундированы….

 А вот и он и Федька. Круглолицый такой. В шлеме – будёновке! Справа на гимнастёрке надёжно привинчен значок осоавиахимовца – на цепочке бляшка со звездой и даже – «Ворошиловский стрелок»!.. на его выпуклой тогдашней груди. Гимнастёрка – под ремень, с разглаженным на подтянутом животе подолом, всё – по форме …. Ну, в общем – готовый тебе красноармеец. По духу – это уж точно. С самоуверенной гордой такой посадкой головы, упрямым взглядом. Справедливый абсолютно, по-советски.…

 Интересно бы знать, как сложилась его жизнь и чем закончилась его военная карьера. Не менее интересно знать и судьбы Володина Игната и Виктора Нестерова и многих, многих других из нашего сиротского сурового братства.

Имя и фамилию, Фёдор Иванов – я не изменил. Вот так-то

КОЛОДЕЦ

Будто бадьёй воду из

Глубокого колодца – глава

За главою… о детстве.

Е. Казанцев

 Детдомовцы деревни Боголюбовки Игнат Володин, Витька Нестеров, Женька Казанцев и Димка Икс решили бежать на фронт! – Хватит отступать, отсиживаться, надо помогать отцам. А Димка хочет отомстить врагу за уже погибшего отца, за разрушенную свою деревню. Он просится, чтобы его взяли с собой трое старших. Пронюхал как-то про тайну, но они пока ещё окончательно не решили. Но кажется, что Димкино ослиное упрямство возьмёт верх, и сегодня после обеда сразу вместо мёртвого часа и дальше до ужина они вчетвером пойдут тренироваться. Силы подкопить и набраться храбрости – всё-таки ещё не совсем выросли, ещё не взрослые, а там, на фронте нужно быть в форме, стать сильными и выносливыми, а эти качества нужно срочно в себе воспитать.

 – Собираемся возле недостроенного клуба. Женька, ты у завхоза стащишь верёвку, помнишь, она возле двери лежит в складе. Желательно – две: может, найдём подходящую высоту. Ты потом их на место положишь, вернёшь. Это, кажется, вожжи. –

 Ребятишки знали, и радовались, что председатель колхоза обещал выделить детдому двух лошадей. Во, покатаемся! Он-то обещал, да, вроде бы, ждут общего собрания, что оно ещё скажет. А пока-то в детдоме из тягловой силы – только два строптивых толстолобых бычка двухлетка, крутого характера. На них Казанцеву уже не раз приходилось возить воду на кухню. Рёдрые, рыжие значит, бычки почти не обучены и в жару, например, на них бзик находит! И им, бесстыдникам, тогда, например, ничего ни стоит задрать хвосты, не стесняясь, да припустить во весь опор «вдоль по Питерской»! В большой округлой бочке тогда вода плещется, выпрыгивает из «проруби», будто суслики из нор во время проливного дождя, и обдаёт Женьку калёной колодезной водой.

 – Что с тобой, Женька?.. – Это Игнат. – А ты Витёк согни крючок из железного прутка.– При этих складных словах он снова, хитро глянул на Женьку, сочиняющего стихи, мол, как? И Женька всерьёз одобрительно кивнул головой, в знак признания. – Выберешь возле кузни подходящий, а ты Димка,… ладно уж, так просто приходи, посмотрим, на что способен!..» – Разошёлся Игнат, раскомандовался: он – покрепче и постарше всех нас, «фронтовиков», ему уже 14 лет!.. Мясистый и белобрысый. Но симпатичный. Любимец Елены Евгеньевны. Добродушный. Пользуется, однажды вычитал Женька из его характеристики, нечаянно попавшей на его глаза, «пользуется авторитетом у ребят и у взрослого коллектива». Женька ещё тогда недоумевал, – как это пользоваться авторитетом? Но тогда ему сказали, что ещё нос не дорос. Потом всё станет ясным. Разговаривая, Игнат «окает», смешно так, А Витька, наоборот, «акает», но тоже ухохотаться можно. А мы с Димкой нейтралитет, себе, держим. – Вот так и накидала война в один сибирский детдом мальчишек и девчонок из разных мест огромной страны нашей. Да что детей, вон и воспитательница Любовь Николаевна, высокая-высокая такая и тощая-тощая, я не стану говорить, как мы от недомыслия тогда её прозвали, она этого не заслуживает, очень образованная и обходительная, она даже из самого Ленинграда. Переживает за своих: они, её родные там, в блокаде, фашистами окружены! А её, вот – эвакуировали.

 – Ну и ладно, – подумал тогда Женька… на чуть-чуть тогда повзрослев. Вот так. Игнат хотя и на класс ниже меня, Женьки Казанцева, черноволосого, поджарого, длинноногого и длиннорукого. Он в пятый перешёл, а я в шестой!.. но – крепче, физически посильнее. Тут уж ничего не скажешь. Пробовал, боролся с ним, лежал на своих лопатках. Он засиделся в каком-то классе, а Женька переходил, – что ни год, то тебе повышение.

 – Ну, вот!.. – сказал Игнат, – теперь – пошли.

 Так начиналось дело.

 «Недостроенный клуб» представляет собой сруб из осиновых и берёзовых брёвен размерами пятьдесят на сто (старательно выполненных Женькиных шагов). Брёвна не толстые, особенно верхних венцов. – Сосны окрест деревни нет, не растёт. Зона лесостепная. Потому-то и затеяли такое громадное, по здешним меркам, строение из сорного леса. А, что делать. Надо! Взялись строить ударными темпами перед самым началом войны. Подняли, довели до верхних скрепляющих венцов, да так и оставили расхристанным, несвязным. – Простенки – тот влево, а этот вправо и все шатаются, но держатся… на стойких нагелях. Там где прогоны длинные, стены глухие, там ходить по верхотуре можно спокойно, а вот в местах проёмов окон и дверей, там опасно, там, если неудачно грохнешься на землю, косточек не соберёшь. Рубаха парашют ненадёжный.

 Первое испытание – «добровольцы» должны были пройти, желательно с пробежками, верхом по периметру клуба (что такое периметр, Женька уже знал из геометрии). В местах проёмов широких окон, разрешалось спуститься, чуть-чуть отдохнуть, сидя верхом на брёвнах и, тут же залазить вновь. А вот дверные проёмы следовало перескакивать и, не теряя равновесия, продолжать «кругосветное путешествие».

 Это не очень простое задание, но для основного контингента (сказывалось, на подбор слов, бывшее социальное положение Женьки, он – сын народного учителя!) было уже пройденным этапом, повторением, а вот Димка должен был его выполнить в первый раз.

 Женька показательно, где осторожным шагом, а где-то даже рысцой пробежался по брёвнышкам, бравируя, хвастая, как бы, легко помахивая руками как крыльями, такая, вот тебе, ворона в белой рубахе, вспомнив ненадолго своего двоюродного брата Артёма лётчика, который сражался с фашистскими асами на фронте.

 На удивление старших, и Димка справился с первым заданием не плохо. Даже лучше, как показалось Женьке, Витьки Нестерова.

 «Сруб» это, кодовое название. По теперешнему. Для тогдашних нас мальчишек, – повторение. А основная, поставленная на сегодня задача – работа с верёвкой – «Лазанье на высоту»… называется. Спуски и подъёмы. Но где её найти такую высоту-то здесь достойную фронта?! Зацепились, было за наклонившийся простенок. Подёргали за верёвку, подёргали, – ох, качается, ох, шатается!.. Решили, что рисковать не стоит, вдруг, да рухнет! тогда что?

 Сошлись подумать. Кому-то, кажется Димке, а может быть, Женьке пришла в голову удивительно подходящая мысль, – спускаться и подниматься в колодец!.. Женьке иногда удавались парадоксы, скачки в мыслительных процессах. И тут – вместо высоты вдруг колодец!.. Надо же.

 Все присутствующие без разговоров приняли предложение и команда разведчиков, молча развернулась и всем фронтом, под весёлые взмахи верёвки, смотанной по-крестьянски на манер вожжей, да они, эти верёвки, собственно, вожжами и были, кинулась бегом к известному лесному угрюмому отшельнику, заброшенному, колодцу. «Ура! Мы ломим, гнутся шведы!»… «Пушки с пристани палят, кораблю пристать велят»!..

 Вот и в лесок берёзовый углубились. Правда, он не везде берёзовый, разношёрстный, разномастный, но уже довольно густой. А ЛЕСОМ, он станет разве что лет через двадцать, тридцать, если не дорубят, конечно. А пока, так себе, реденьки, мелкий.

 Деревья у нас в Сибири растут долго. Трудно тут набирать высоту, да и полноту образовать трудно. Уж такой здесь климат. А прежний-то лес, с высокими томными длиннокосыми берёзами и стройными шаловливыми, судя по бледно-зелёной листве, осинами, вырубили, не пожалели. Как говорят в таких случаях, на хозяйственные нужды пустили.

 Попутно – поляна!.. Вся в цветах разнотравья! Разгар лета. Уж на цветы-то Сибирь щедра, тут, ничего не скажешь. Чуть снег зашероховатится, сходить станет, – вот тебе и подснежники вылупились, как цыплята из яйца копчика! Не голенькие замухрышки, как у воробья, а сразу пушистенькие такие беленькие, боевитые! Смотришь,… а вот уже и пчела – тут, как тут! пожаловала, заглядывает, заныривает и копошится там, в цветке подснежника…. Такая вот ему крышечка. Истома…

 Ещё лепестки ветрениц (анемонов) не облетят – вездесущие солнышки будущих дедушек седых одуванчиков горят-разгораются! А вот уже махонькие ростом, так сладко, так ароматно пахнущие, темно-голубые, да, много, море целое синее… и отчего же их так славно назвали «кукушкины слёзки»!.. – Всё размышляет Женька, размышляет,… а пчела уже не одна шастает по цветам, – начинает добавлять Казанцев в свой рисунок словом терпкий аромат запретного блатного жаргона, вроде таких как «шмонает», или там – « берёт на шарап»…. – Детдомовец теперь всё же. Успел нахвататься, как ароматного воздуху. Но матерщину. Женька, почему-то не любит. Разве, что уж, когда метко к месту, тогда уж – куда ни шло наше. Щебечет наивный щегол в лопухах…. Вот она, чу, легка на помин:

 – Ку-ку; ку-ку…. Или, когда летит, – Ку-ку-ку-ку!.. И так далее.

 Говорят, – кукует-то не кукушка, не сама, не та, которая яйца довольно толстые в гнёздышки подкидывает, – сам родоначальник, что ли кукует то! Откуда-то знает Женька, а откуда, убей – не помнит.

 – Ха!.. – Удивился и обрадовался своей мысли Казанцев, – выходит, что любой кукушонок – сирота!.. при живых родителях…

 Кукушонок сирота. Щеглы щебечут: «Не совсем так!» Но прилипчива правда.

 Роза дикая сибирская шиповник алого цвета…

 Почти из-под самых ног озадаченных ребятишек выскочил суслик, как фриц рыжий!.. Но никто за ним погнаться и не подумал, не припугнул, не хлопнул в ладоши, не затопал на месте ногами для острастки:

 – Не до тебя теперь нам, братец меньшой суслик, интересное дело предстоит! – молча прокомментировал за всех Женька от счастья. А суслик шагов сто своих мелких сделал, стал, как вкопанный, на задние, босые коротышки-ножки, пронзительно свистнул:

 – Как это так, на меня внимания не обращают!.. – и припустил дальше по курсу, почти совпадающему с ребячьим. Ещё раз оглянулся, не гонятся ли, не поверил своим глазёнкам-бусинкам, было встал на дыбы, а тут!.. высоко в небе, коршун страшилище, гроза грызунов, кружит!!.. и суслик, что есть ног, пустился на утёк. – Не богатая, скажем, но всё же рифма!.. Да притом своя!! Повертел в уме… стал прокручивать и так, и этак.

Рифмовать Женьку учить не надо, – хлебом не корми – всё равно будет….

 Вдруг с места – верх, воспетый жаворонок!.. Верен глубине.

 О, вот и колодец. Раскрытый, распахнутый. Деревянная, из досок, толстых широких, догнивающая крышка – в стороне. Плашмя. Приросла к земле: трава пролезла сквозь щели. Кустится.

 Заглянули. Повеяло, не то, что прохладой там, холодом, сыростью, ужасом каким-то.

 – Вот это глубина!

 – Вот это да!

 – Ничего себе!.. – произнесли по ранжиру. Будто в первый раз заглянули. Приставлёны. Случалось, проходя мимо, заглядывали и прежде, но тогда было ни к чему, а теперь озадачились. Димка молча почёсывал затылок. Стало понятно, что вожжи придётся связывать, чтобы длины хватило.

 Скрепили. Подёргали. Убедились, что надёжно. Привязали к одному концу, тут же «оттопанный» толстенький сучок хрупкого валёжника. Другой конец сдвоенных волосяных вожжей задели в железную петлю на срубе и организовали узел-штык! Это – Женька. От дяди, моряка Амурской флотилии, знаний нахватался. Сбросили. Но «плюха» почему-то не последовало. То ли достали воды, то ли нет?.. А так, сверху не видно. Вроде бы дотянулась верёвка, или почти, коснулась плёса …

 – Ну, кто первый полезет? – Спросил Игнат, срывающимся сразу на фальцет басом, как будто басом, поглядывая то на одного, то на другого. Он-то помощней нас и мог бы сам первым сунуться, да ведь командир, а в Советской армии дисциплина – закон!. Все остальные переглянулись и как по команде опустили головы, промолчали. – Тогда бросим жребий!.. – сказал, – трое. Димка – не в счёт. Мы ещё пока на гражданке.

 Выпало – Женьке.

 Скользил вниз по обжигающей руки верёвке. Становилось глуше. Темнело.

 – Здорово! Сказал он, а вышло, – что крикнул.

 – Потише, ты, а то оглушишь!.. – Прошептали сверху довольные, все вместе три: два «добровольца» и кандидат.

 …Потревоженная летучая мышь спросонок стала метаться из угла в угол! Галсами. Постепенно поднимаясь и вдруг, будто мина из направляющего вертикального дула, без задержки, скрипнув, ринулась, куда её крохотные глаза глядят, по спонтанной траектории… и… исчезла в сумерках леса!.. – Потом вспоминали мальчишки. Видимо всё так и было, потому, что теперь… до Женьки глухо донеслось:

 – Ой, что это!.. Но Женьке было уже не до того, летучие мыши – так себе, мелюзговые тираны.

 – Во!.. я, – Женька. Он коснулся, наконец-то босыми ногами ледяной воды колодца, обжёгся и тут же поджал икры к животу. Лёд по всему сырому периметру этого глухого колдуна. – Вот это да, а уже средина июля! Про снег уже и забыть успели, а тут – на тебе, пробуй.

 – Ну, как там,… – донеслось сверху. Но Женька оставил вопрос без ответа: не до них было. Он подтянул ступни ног к своим, как это,… икрам опять же и закрепился на верёвке, – кто его знает, какая там глубина, может, под самую твою макушку!.. твою, твою… мамочка родная!.. Закрепился так, как его учил когда-то, в мирное время двоюродный брат Артём. Лётчик. Он теперь в фашистские тылы углубляется на своём истребителе, будто без вести пропав, а тут пока ещё на фронт-то, но Женька надеется…. Артём сын дяди Бори, моряка Амурской флотилии, а матросы лазать по канатам, реям там разным, умеют, будь здоров. Не простыть бы тут только. Вот, так.

 Становилось всё виднее. У, сколько льда-то настыло – не растаяло. И затвердевшего шероховатого рыжего, рудого снега тоже!..

 – О-го-го! – не слишком громко, опят, сказал вроде, а голос в четыре, или даже больше чем в пять, раз усилился!.. и полетел вверх теперь, как снежок будто.

 – Как в заколдованном, замороженном царстве. – Подумал Женька, – страшновато, даже. Мокрота. Мох. Лишайник, слизь… Мерзлота.

 Не востребован был заколдован Бова. Русь оживала…

Богатырь

Бова верзила,

Ничего

Не скажешь, – сила!

Да, заколдован.

 – Ты где там застрял! поэт несчастный?..

 – В глубоком!.. – Кинул вверх Женька.

 – Ну, как там?!.. – не терпится пацанам.

 – Хватит отсиживаться! – кричит Игнат.

Задрав голову, Женька посмотрел вверх:

 – Вот это да!.. и даже голова, вроде как, закружилась. А сам-то, не то, что лягушка, как будто муха в погребе по донышку крынки из-под простокваши…. Под ложечкой засосало….

 И худощавый Женька стал подтягиваться. Раз, два…

 – Ты, Женя, теперь на одних руках попробуй, – предложил Игнат. А Женька маячит, как поплавок на леске и кричит:

 – Сам попробуешь. – Хорошо ему командовать, сверху-то, а ту, – ворчит себе под нос, – три, четыре… – Женька всё же попробовал, помотался из стороны в сторону, «Будто глист, – как говорит-уточняет в таких случаях военрук школы, – на перекладине», но быстро устал. Руки затекли. Снова закрепился, как его учили в детстве. Немножко отдохнул и пополз вверх по верёвке… то так, то, этак… пробуя, пробуя!..

 Особенно трудно перехватиться рукой, когда ты уже под самым перекрытием. В устье сруба: верёвка-то плотно тобой, твоим весам притянута, прижата к брёвнам, а тебе надо же, вися на одной руке, нащупать промежуток, просунуть в него ладонь свободной руки, снова ухватиться за верёвку, подтянуться на одной руке… и ещё, и ещё раз так надо!.. И никто не поможет, – руки мальчишек, пытающихся тебя выручить, беспомощно болтаются где-то там, высоко под небесами. А ты уже страшно устал.

 Вылезал вспотевший, взмокший. А Витёк заглядывал и, пока, посмеивался….

 – Ничего, молодец, – похвалил Игнат, подавая ему, наконец-то, горячую руку поддержки, одно испытание, будем считать выдержал. Теперь я полезу…

 Пошли по третьему кругу.

 Игнату, хоть он и старший, и сильнее всех из детдомовцев, этот, третий подъём, не беря в расчёт спуск, достался не легко.… Чувствовалось по его побледневшему, но потному лицу. Потускнели и его синие глаза, уходящие, теперь, глубоко под лоб, стали бледно-голубыми, а рот раскрылся, и челюсть отвисла.

 – Но ничего, он и с этим заданием справился!.. – отметил для себя Женька, молодчина Игнат, мы за тебя переживали,… и слышно было, как стучит сердце Игната:

 – Ток-ток-ток…

 Значит, всё-таки побег на фронт, время придёт, состоится!.. не зря мы его определили старшим.

 – А глубина-то, какая! Не сдержал своё удивление Игнат. Когда немного отдышался и стал растирать себе руки, то одну, то другую. – Классное испытание. Ты, Женька, не плохо придумал, а!.. и, обращаясь к Витьке Нестерову, посмотрел на Димку.–

Ему Иксу, хватит и двух раз, смилостивился Игнат, глянув мельком в колодец, на пройденный путь, а ты Витёк, давай-давай, не отлынивай, Димка Икс ещё кандидат пока, ему, пожалуй больше нельзя, – может и сорваться. А ты у нас в деле. На фронте-то ещё и не такое может быть.

 Витька промолчал, прикусил губу и спрыгнул в колодец, крепко держась обеими руками за верёвку, свитую из конского волоса, помним. Повис и посмотрел вверх. По нему видно было, что он не очень-то хотел бы,… но раз надо, то надо.

 …Только руки ему счикнули.

 – Ох!.. – и он ухнул, провалился и, в три счёта, оказался в воде, ушёл по самую макушку… и дна не достал, конечно. Только «Плюх!» раздался.

 – Держись, Витька! – не промедлил скомандовать Игнат…. Витька держался. За верёвку.

 – Дна не достал? – Пошутил, было, Димка и тут же осёкся. –

 Воду-то не отчерпывали, достанешь тут, как же не так! – Колодец-то был заброшенный, вот она так и осталась высокой ещё с весеннего полноводья, сам бы должен понять Димочка лопоухий.

 И снова, долго ждали-переживали, – долезет, или нет. Он долез,… и… всё повторилось снова. Долез Витька и в третий раз… этого сеанса. Завис,… висит…

 Вот тут-то что-то и дёрнуло Женьку, какая-то властная сила и он полетел со всех ног… прочь от колодца!.. Помчался, только пятки засверкали!..

 – Витька Нестеров тонет в колодце, – Выпалил Женька первой встречной.

 – Как, тонет?.. Где – Спросила Оксана Тарасовна, и, не дожидаясь ответа, кинулась в сторону, этого бельма, старого. Все так и знали, что-то похожее когда-то да стрясётся! Произойдёт.

 Женька не стал её удерживать, но всем нутром чуял, что она не сможет помочь: силы не хватит! Тут мужик нужен, или хотя бы несколько женщин. Надо собрать людей. Надо взрослого, дяденьку, да где его взять-то, все на фронте!..

 Встретил Елену Евгеньевну. Вот, повезло! вот хорошо-то. Она – старшая воспитательница и исполняет обязанности директора детдома!..

 – Витька Нестеров тонет!

 – Что ты сказал, сумасшедший, разве так шутят?! – остолбенела, – Где?!

 – Да, правда, же, правда! Не шучу я, Елена Евгеньевна, – затопал ногами и приседая, взмахнул прямыми руками, вниз, а потом с размахом вверх, вставая, выпрямляясь. В колодце же тонет!.. Я же говорю, я же вам сказал! – кричал Женька, – в том, в заброшенном, колодце, в лесу который! – Таким несогласованным предложением и с таким очумелым видом выпалил новость, что директриса, теперь, наконец-то! поверила. Теперь она не сомневалась в том, что что-то стряслось серьёзное. Она схватила Женьку за руку:

 – Пойдём, покажешь!

 – Нет, Елена Евгеньевна, – вырвался Казанцев, – там мужик нужен! Вытаскивать же надо, помочь же!.. Дяденьку!..

 – Где я тебе его возьму, рожу, что ли?! – Вспылила, – дяденьку, дяденьку, заладил… – и осеклась. – Женя, миленький, а завхоз, Петрович! Он в стайке тащи его скорее, Скажи от моего имени, а то еще не поверит, а я побегу! Мне нужно быть там! Действуй, Женечка! – и кинулась, не оборачиваясь, со всех ног.

 – Я так и знала!… Ведь упрашивала же председателя колхоза закрыть-заколотить надёжной крышкой!.. и в школе на педсовете ставила вопрос ребром!..– Чуть ли не плакала на ходу…

 Все их попытки извлечь Витьку из колодца ни к чему не привели, как Женька и предчувствовал, только вконец измотали Витьку Нестерова. Он, бедный вцепился мёртвой хваткой в волосяную верёвку, тормозил осклизлыми ступнями ног и боялся пошевелиться, чтобы не соскользнуть, в который раз в этот бездонный колодец. А дальше,…опять было бы – «свободное падение» и погружение в ледяную воду, покрытую пожухшей листвой деревьев!.. Так, что…

 Витька был в шоке. Вцепился, как летучая мышь, перед самой зимой и висел на верёвке. Под самым, что ни на есть перекрытием, возле самого-то, самого сруба, но…. Дрожал всем телом. Зуб на зуб не попадал. Промок до нитки. Сухого пятнышка, понятно, не было…

 И Петрович произнёс:

 – А ну-ка отлепитесь, отстаньте от сруба, чертенята! кому сказал! Повторять не буду! Дайте подойти… – и, одним махом выдернул, выбросил Витьку из колодца через сруб на склизкие плахи! Как ранней весной из проруби большой сак с полной пудовой мотнёй задыхающихся гольянов на вспученный лёд!.. Витька шмякнулся, как мокрая тяжёлая половая тряпка, секунды три полежал и сел, моргая испуганными глазами, не веря даже, что жив, и что всё уже позади, вернее, где-то там, в глубоком студёном, бесстыжем, безбожном… колодце! Что пришёл спаситель и… спас!

 – Вот что значит фронтовик! – вслух подумал Женька, выражая общее мнение всех четырёх, добровольцев и кандидата бежать на фронт, выручать своих отцов и мстить за погибших. И глазеющие, которых откуда-то набралось человек десять, были тоже такого мнения. И колодец мнил тоже:

 – И дел-то столько!… А Витька икал, икал не переставая. И его тогда ещё, кому не лень, по спине колотили. А ему, Витьке Нестерову, казалось, что всем детдомом. Замордовали отрока. ( может, прочитает старик Нестеров Виктор, отчество забыл, или вовсе не знал, согласится, может, где что и подправит, я не возражаю). Напряжение спало.

 А Петрович вдруг разразился басовитым хохотом, как гром на голову, давно дождя не было, а тут!.. Впал в детство, можно сказать – хохотал мужик, как мальчишка, хватаясь за живот:

 – Ну, точно, вылитый суслик, ну, точно, – он тыкал пальцем в только что поднявшегося на согнутые ноги, мокрого, дрожащего Витьку Нестерова. Ледяная вода струилась сверху вниз, образуя лужицу. – Ха-ха-ха! Витька. А Нестерову было не до смеха, хоть падай. Небо колесом… и коршун кружит, не к дождю ли?

 А Петрович педучилищ не кончал, в институте не учился. Он здешний, деревенский. Вот, вернулся с фронта домой покалеченный: ступни левой ноги нет, и в груди железный осколок ржавеет. Тонкости воспитательской не обучен Петрович. Что с него возьмёшь. Но мужик он настоящий, сами видели. – Ну, точно мы таких добывали весной задолго до войны мальчишками когда были, как вы теперь, – разговорился Петрович, легко притопывая левой деревянной ступнёй в яловой союзке сапога, – воду талую таскали из околка, вон из того, и в нору, в нору, в нору! – Петрович, с жаром рассказывая, ещё и демонстрировал, как это было, вроде как пьяный немножко, – вёдер десять вольёшь пока он, бедняга не выпрыгнет, как мина из ствола!.. А мы его, не долго думая, палками, палками, да, лопатой штыковой плашмя по башке, по башке добивали! Вот так!.. а он такой замухрышка…. А что, ведь кусается, стерва! И всё норовит вот за это место. – Он показал, за какое именно место, и покрутил по сторонам головой. И уже совсем тихим голосом добавил, – шкурки сдирали, распяливали на широкой доске. И сдавали. По рублю за штуку. А, что, всё заработок для пацана не плохой.

 И тут Вовка Ротермиль, заштатный шут гороховый, стал, будто наигрывать на пузе, как на балалайке.

 Балалайка! звучит-то, слышите как, как частушка целая. «Балалаечка, без струн, кто играет тот…» это инструмент! такой музыкальный. – Теперь ведь могут и не знать.

 Вот, вот это в его, Вовкиной, манере, – где –«Ха-ха-ха!» там и «Рота», как мы его называли, обычно, где в строку, а где и поперёк, обидно, подбадривали.

 – А, что, – у нас в детдоме и ещё есть воспитанники немцы по национальности. Например, Тамара Мельман (в седьмой класс перешла!) и её братишка Васька. Надёжные люди. Гитлеру капут, ноги бы ему переломать тоже, а то вот невинному Петровичу ступню отняли, оттяпали. И отца у Димки не стало. Что-то кино давно не показывали. Про разведчиков бы посмотреть! Что к чему прикинуть. – Вольно шёл и размышлял Женька, где-то в глубине своей души, на донышки её где-то, одобряя свои действия. – А сначала, – продолжал про себя Женька, – наверно Игнат возмутился. Наверное, он подумал, что я сбежал. Но я тут не причём, это какая-то сверхъестественная сила повлекла меня, как облако ветер. Так можно сказать высокопарно. А солнце клонилось к закату. День был на исходе. Всё будто ладно, однако, не получи свыше Женька простенького Озарения, плачевно бы завершилась эта его же затея.

 Впрочем, как резкое касание под острым углом к шероховатой взлетной полоске спичечного коробка рыжей головки, чирк и всполох! любые озарения просты, как божий день.

 Шли всем гуртом, обгоняя друг друга. Авангард, потеряв интерес, скрылся за леском, но и новые любопытствующие воспитанники бежали навстречу. «Суслика» поддерживали под руки, похлопывали…

 Елена Евгеньевна, осознав, что могло произойти, белая как снег, шла, опустив голову опустошённая. Женька, и все другие, такой её не видели ещё ни разу.

 Первое от колодца детдомовское строение – пищеблок, так его по-тогдашнему назовём. Кухня, как зайдёшь – справа, столовая – слева. На него, как-то само собой получается, и курс держим.

 – Во, и под ложечкой сосёт, и кишка кишке рапорт отдаёт! – Подумалось Казанцеву Женьке. Тут его догнал братишка Вовка. Коснулся руки. Повис, как бы…

 – Что ты, Володя? – Спросил старший брат, почувствовав тревогу.

 – Да, так просто. Я с тобой,… – и замолчал.

 – Может, он тоже знает о побеге? Они же с Димкой друзья. А может и не знает, – подумал и тут же успокоил себя, поднял голову, выпрямил спину и улыбнулся. Оба брата отца вспомнили. Воюет где-то.

 Вовкины глаза, выражали, что-то своё, глубоко личное, важное и, в тоже время общее, что-то из прошлого. И Женька его вдруг понял. Однозначно. Пожал своей правой рукой его левую тёплую, родную ручонку.

 Тогда приотстали. Шли молча. И на глазах обоих навернулись непрошенные слёзы…. О причинах, которых … опять… – в другом рассказе. Жужжали оводы и донимали комары.

 Солнце под пологим углом зренья. Вечера заря – в полгоризонта.

 …И налил полный стакан не то Московской, водки,… не то, нет, местного производства, первача, судя по запаху, самогона!

Всё содержимое выжал из бутылки. Подумал. Прикинул. И сказал серьёзно:

 – Нет, этого тебе будет… многовато, сынок. Чуть было не сгинул ты, однако.… и положил широкую ладонь Витьке на согнутую спину.

 Петровичу – лет сорок. Коренастый. Ростом повыше среднего будет. Густые, русые с проседью волосы взлохмачены. Потом он этого вонючего самогона немного отлил в кружку. Стакан подал Витьке и приказал:

 – Пей!.. Витька, было, отстранился, но Петрович настаивал, – пей, тебе говорят, а то схватишь крупозное воспаление лёгких, будешь знать, мать твою так! Отца на вас нет, ремня бы вложил на голую задницу, мать твою так, пей, говорю русским языком в последний раз, и дотронулся до широкого солдатского ремня со звездой во всё пузо на медной бляхе.

 Витька выдул… до самого дна, грамм сто сорок, не меньше, на зависть нам, мальчишкам, выпучил глазищи, захватал воздух, как выброшенный на берег карась и… выдохнул:

 – Ух!..

 – На, вот тебе корку хлеба, глупыш, занюхай! И вот тебе огурец, сукин ты сын бестолковый, ешь, давай, ешь, говорю!.. – А это, – он заглянул в отставленную кружку, – я выпью при всём честном народе и при детях, за наше с тобой, Витька, здоровье. Будем считать, что у меня – день рождения сегодня, вот, так-то!.. – Заплеснув в широко раскрытый рот содержимое, крякнул. Тоже занюхал горбушечкой ржаного хлебца и добавил, откровенно чавкая, – думаю, что директорша наша меня с работы не уволит.

 В этот непедагогический процесс воспитатели почему-то не вмешивались. Да, женщин и понять можно, – Мужик говорит! Соскучились все они тогда по мужской крутизне.

 – … И в постель, в постель его, – напутствовал Петрович, пусть хорошенько пропотеет!.. И пошагал в стайку к своим подопечным.

 Тётя Катя – кастелянша из своих тряпичных сланцев, что на стеллажах её склада,

принесла одеяло. Не пожалела, чтобы укутать Витьку, даже ватное, предназначенное для девочек, одеяло с голубым, ласковым, по-видимому, атласным верхом.

 И снится Женьке фронт. Бой. Да, так явственно, со всеми подробностями, зрительными, чуть ли не цветными даже, и звуковыми. – Советские танки, окружённые нашими, же бойцами-солдатами пошли, наконец-то, в наступление!!.. Ура! Но тут вдруг опять налетели фашистские самолёты!.. рвутся снаряды. Справа, слева, спереди, сзади, образуя глубокие, как пустые силосные ямы с отвесными краями, воронки… и почему-то с водой, воронки-то, будто. Да, это же такие мощные взрывы, – до самых грунтовых вод достигают!.. бежит отец в распластанной осколком выцветшей гимнастёрке…. Одной рукой он прижимает к бедру левой ноги кирзовую, но офицерскую! полевую замызганную сумку, а другой прихлопнул рану на груди! и держит, – «А если отпустишь – хрип в груди, Женя!» – объясняет отец. Алая кровь течёт между его пальцами! А бомбы рвутся, рвутся! Рвутся!!.. поднимая расширяющиеся к небу конусы чёрной, мокрой земли, одним словом – грязи, гари. Красноармейцы, или даже, нет, теперь они уже солдаты! бегут, бегут, кричат ура! Но его, этого нашего победоносного «Ура» почему-то не слышно. Рвутся бомбы!.. И папка, будто, бежит, бежит зигзагами, отстаёт, отстаёт от наших и вдруг,… прыгает в одну из самых глубоких воронок… в воду будто, чтобы укрыться от жужжащих, как слепни осколков! Такая музыка слышится.

 Надсадили, – гном-миномёт измотан! Фронт. Осколки, пули….

Раны застилает бинт, не касается глубин…

 И тут… Евгений проснулся. Повторяя в уме, прокручивая последние строки.

 Распахнул глаза – всё на своих местах. Вовка свернулся кренделем… и ребятня спит. Некоторые из мальчишек даже похрапывают. Вон и Витька Нестеров, спихнув с себя тёплое девчоночье одеяло, дрыхнет, как убитый, правда, раскрасневшийся, как снегирь на морозе. Что-то и «Вылитому суслику», видимо, снится… День!..

 Женька оторвал свою головёшку от подушки, отделил торс от соломенного же матраса, – сел!.. повернулся, отодвинул штору!.. – Общего подъёма ещё не было, а Солнышко-то! уже встаёт, обещая хорошую погоду. Женька заулыбался и рухнул… досыпать.

 Шло построение «на завтрак!». Шеренга воспитанников успела вытянуться почти в полную длину неподалёку от порога спального корпуса на специально отведённой площадке. Вот появился, как же, задержавшийся! (медсестра Полина Борисовна мерила температуру – 36 и шесть!) – в дверях Витька. Он бодро сбежал вниз по ступенькам крыльца, чем возмутил курицу-наседку:

 – Нельзя же так близко, – закудахтала она, накрывая растопыренными крыльями жёлтеньких, недавно вылупившихся из скорлупы, цыплят.

Витька занял своё место. Сразу – за правофланговым Игнатом. Теперь Женька стал… даже не третьим: он же был небольшого роста.

 Светило солнце.

 – Цып-цып!.. – сказал Топ-Топ, братик Верки Новицкой, самый маленький воспитанник детдома. Неподалёку стоял и Петрович, недавно демобилизованный из Советской армии и принятый, как вы уже знаете, на должность завхоза. Ждал разнарядки. Ему нужна была «рабочая сила»!

 Слепило Солнце.

 Взрослые посмеиваются: «Витька-то наш Нестеров, гляди-ка, как огурчик! И голова с похмелья не болит»! и на него головами кивают.

 – Хоть бы тебе кашлянул, тьфу-тьфу-тьфу! Слава Боженьке, всё обошлось!.. – радуется Елена Евгеньевна. Она снова в форме и уголки её симпатичных алых от природы губ, как всегда показывают на устойчивое «ясно»! Вот и всё…

 А, нет, вот ещё что – «Добровольцы»… почёсывали затылки, – предстояло отбыть наказание.

 Трясогузка – прочь от меня спорой рысцой!!.. Крылья в запасе.

ДЗЫЗ

Овод!.. прихлопнул.

Разорвал брюшко. Сосу. –

Я в детстве. Сладко.

…Движенье воздуха без силы,

чуть ощутимо. Сад красивый.

Идёт окуриванье, дым –

на кроны: листья и плоды.

Евгений Казанцев

 – Женя, может, ты принесёшь мне ещё одну книжку твоего отца, – умоляющим голосом пропел Олег Румянцев, глядя в глаза Женьки Казанцева, а эту вот, мной уже исписанную, отнеси на хранение к Дзызу. Тут, в ней роман, недоконченный, правда. «Два нечеловека» называется, фантастика.

 – Уж ладно, уложу его в сундук, а тебе притартаю, если ещё найдётся, конечно, другую, – согласился Женька, – что с ним поделаешь с этим Писателем, Маракой, друг всё же. Предыдущие романы были – «Ежовые каракули» и «Летательный аппарат».

 Скрипнул калиткой. Во дворе Зинченковых курица-хохлатка драпает безоглядно, эмитируя бегство, раззадорить петуха (спивня) и вдруг неожиданно приседает возле двухстворчатых ворот ограды…

 Хозяина – дома не оказалось.

 – На работе, ответила тётя Клава, его жена.

 – Сторожит, значит, – смекнул Женька. Коротко объяснил ей причину своего прихода и … погрузился с головой в сундук, предварительно открыв его латунным ключом, вроде маузера почти что, размером и видом… на вскидку …

 – Ну, так, – мысленно проговорил, снимая верхний слой всякого барахла, образуя квадратную ямку для романа Олега Румянцева. – А вот эту вот, толстенную отнесу, пожалуй, ему. «ПСИХОЛОГИЯ, – прочёл и заулыбался, подходящая. Слабо исписать такую, не дважды два… Интересно… – ровняя возвращённое в этот большой ящик имущество, подумал… уже о чём-то своём, едва касающемся этой темы.

 Фруктовый сад Боголюбовки славился на весь Марьяновский район, Омской области и размерами, и… качеством. Жители этой деревни выходцы из Украины взращивали (и ведь удавалось), лелеяли его, берегли, как зеницу ока. Он был лицом деревни. Её визитной карточкой, как сказали бы нынче. Росли в этом саду и яблоки, и груши, и сливы, и черешни… Несмотря на свои порядочные размеры, что-то, может гектар 10 – 15, он был обнесён высоченным тесовым заплотом с зубчатым (пилообразным) верхом. Ни одной тебе дырки, или щели, через которую бы можно проникнуть во внутрь этого фруктового сада. Только официально, с позволения, через ворота. Или, уж если тайком, – с перелазом, через верх, через забор. Последним из этих двух способов и приходилось довольствоваться пацанам-сиротам. А что, охота же было хлопцам полакомиться, нацапать себе за пазуху фруктового яства.

 Сторожа Зинченко Егора Матвеевича почитали в деревне. Это Женька знал с тех пор, когда ещё жили они с Вовкой у бабушки Раисы Петровны Щуки. Правда он порой и перегибал палку, бишь, Тульское ружьё. А иначе и быть не могло. – Сделай поблажку, и слух моментально разнесётся по всей Боголюбовке-де, – не доглядывает, что пора на этот ответственный пост определить более подходящего мужика. А местом он дорожил, – при деле, даже при огнестрельном оружии. Вроде бы служит, как-никак, – война же. Все мужики на фронте, а он здесь, при бабах. И потому он порой, и разряжал свою двустволку со сторожевой вышки. Чаще – вверх, на ветер, но случалось и, вроде, на поражение. Горохом, вместо дроби, который летел не далее чем на 12 – 15 саженей. И это пацаны давно уразумели. Вызывали огонь на себя.

По детдомовцам горохом

из ружья дуплетом грохал!!..

 Вот и на этот раз сговорились сорванцы, сегодня вечером когда стемнеет, навестить этот раскидистый сад сочных фруктов. Опять же – Игнат Володин, Витька Нестеров, Димка, Вовка Ротермиль, старший из трёх братьев Петровых, да Женька Казанцев. И то – сиди, не сиди, а под лежачий камень и вода не течёт, не скачет. Желание было. Непреодолимое… поживиться.

 …А Женьке Казанцеву хотелось ещё и, как бы на заказ – угостить фруктами Надю Кузнецову, его любовь потаённую.

 Стерёг колхозный сад, как уже сказано, дед Зинченко, в хате которого сегодня перед обедом был Женька, чтобы достать из сундука семейного Казанцевых отцовскую книжку для Олега Румянцева, Писателя. Егор Матвеевич Зинченко – длинноногий, худощавый со строгим выражением лица, глубоко утопающими дальнозоркими глазами под «козырными» рыжими бровями, по прозвищу, за свой вспыльчивый характер – Дзыз. Дзыз (дзык по-русски) – это овод, муха от которой бесится летом скот.

 Порешили было пацаны начать операцию – когда стемнеет, но ждать сумерек даже в августе – одно мученье, невыносимо: дни-то долгие.

 Близился вечер. Тени от построек и деревьев удлинялись. Пацаны были готовы к вылазке. Выжидали. И вот, наконец, тронулись. – Один за другим, цепочкой через прилегающий к саду колок приблизились. Рассосредоточились и перелезли (каждый кто как умел) через заплот. Не купно, не сразу все, а по одному из разных мест, понятно.

 Казанцев приземлился. Присел и огляделся. На вышке сторожа не оказалось. «Странно…», – мелькнула мысль в Женькиной голове. Он стёр пот с лица рукавом белой ситцевой рубашки и заправил её подол в штаны, затягивая ремешок потуже. Побаивался. В воздухе кружили большие зелёные мухи.

 – Фрукты почти спелые, – отметил, помещая в рот румяную вишенку. Стоя то у одного плодового деревца, то у другого, срывал, сцеживал. Глаза разбегались. – И яблочек хочется и, и черешен, и вишен не может быть и речи, и груш, конечно же. Лиха беда начало.

 Тишина. Только листья шелестят, да синица с ветки на ветку, слышно, перепархивает. То вверх, то вниз… лёгкокрылая. Вот и всё.

 – Ну и хватит. Пора возвращаться. Подумал. За пазухой, вокруг туловища – подвижный калач фруктовый. Почти по горло лакомства. Вот Надя обрадуется, – усмехнулся и…как будто удар в спину, замер, оцепенел: по междурядью яблонь-ранеток крупными шагами, приближался, вырастал Дзыз!.. Женька со всех ног кинулся к забору и… не помнит как, очутился по ту сторону. Но зацепился оттопыренной рубахой за заострённую тесину. Ноги его не нащупали опоры, и он повис. Ситец не выдержал нагрузки. Рубашка распустилась надвое, выбилась из-под ремня. Наворованные фрукты вывалиливались, высыпались, будто град с голубиные, а то и с куриные яйца!.. а Женька рухнул под забор. Вскочил и что есть ног – дёру. Видит впереди себя Витьку Нестерова, а еще дальше мелькает фигура Игната Володина, а слева – во всю прыть Петров старший…

 За спиной раздавались топот ног и сопение взрослого человека.

 – Ну, сорванцы, поплатитесь у меня: догоню – запорю на смерть!… – слышит издалека Женька прокуренный голос, – чтобы другим неповадно было лазить по садам, да огородам!.. (Всю эту гневную тираду сторож выпалил тогда на певучем хохлацком наречии).

 Бегал Женька хорошо и вскорости обошёл, оставил позади себя Витьку. Поравнявшись с густыми кустами, по интуиции сделал зигзаг и… залёг в этих зарослях смородины, шиповника и корзиночной ивы с длинными лозами. Как заяц. Прилип к земле голым животом. Затаился.

 «Кажется пронесло», – и ещё, – «Не узнал ли меня со спины Зинченко?!..» – подумал, когда тяжкие шаги и прокуренный голос стихли. Лес шумел. Темнело.

 Витька Нестеров появился в спальне зарёванный. После отбоя. Когда все участники вылазки были уже в постели. Он медленно шёл от двери к своему колченогому топчану нараскоряку. Не разбирая постели, завалился на матрац, задницей кверху и постанывал. Мальчишки-участники набега, сообразив в чём дело, сгрудились вокруг него. Игнат Володин заголил Витьке рубаху. Спина была исполосована, в кроваво-синих рубцах, будто страница в косую линейку ученической тетради по русскому язык исписанную неуспевающим учеником и проверенную строгим преподавателем. А задница была – и того страшней: вспухшая, красно-синяя. Витька всхлипывал, уткнувшись в подушку (набитую соломой наволочку) лицом.

 В спальню заглянула ночная няня. Подошла к глазеющим пацанам и… ужаснулась: «Кто это тебя так, Витя?!» – «Да Дзыз лозой исхлестал!» – сорвалось с языка Вовки Ротермиля. – «В сад лазили?» – было вскипела, да тут же и остыла сердобольная тётя Галя, – понятно. Понятно-то понятно, да всё равно, как же так можно. Откуда только такая злость собачья у людей берётся?!.. надо вызвать медсестру Полину, – благо, она жила неподалёку от детдома, – чем-то поможет, примочки сделает какие-то, или ещё что…»

 – …Кто с тобой ещё был из наших?!.. – утром после подъёма начала допрашивать старшая воспитательница Елена Евгеньевна, но вовремя поняла, что – бестолку. – Витка молчал. Как воды в рот набрал. – Возмущению её не было конца и края. Она не могла успокоиться, – до какого же зверства нужно дойти гражданину Советского Союза, чтобы так исполосовать мальчишку, это же фашизм какой-то, да и только. Ну, я ему покажу, где раки зимуют!.. буду жаловаться председателю колхоза!..

 Хотела было сгоряча доложить, да раздумала исполняющий обязанности директора Боголюбовского детдома Елена Евгеньевна Костенко: побоялась испортить отношение с председателем колхоза «Ленинский путь» Груздевым Антоном Прохоровичем, от которого, нет-нет, да и перепадала безвозмездная материальная помощь: то трёх коровушек, то – пара бычков-двухлеток, то коня – тягловая сила, то, глядишь, картошки, овощей, то ещё чего.

 Вот такое приключение…

 Не сразу после случившегося, а попозже, обсуждая, свою не очень удачную, мягко говоря, вылазку в колхозный фруктовый сад, мальчишки сначала не могли взять в толк: как же так шустро старик-сторож сумел перемахнуть почти следом за ними через такой высоченный забор? Но потом пришли к общему мнению, что Дзыз, заранее отколотил, отъял от жердей, продольного крепления, 2 – 3 доски и притулил их, а, в нужный момент отбросил, проник через образованную щель и тут же погнался за злоумышленниками (с его точки зрения). Что – правдоподобно.

ПРОВОДЫ

Шли годы,

а мы всё крепли

и крепли…

 Оглушительным, как выстрел из пушки сорокопятки, была весть для Женьки Казанцева, а может и для братишки Вовки тоже, весть, прописанная химическим карандашом в письме-треугольнике, с обратным адресом «полевая почта…». Отец братьев Казанцевых сообщал, что его просьбу, о переводе Вовки и Женьки из Боголюбовского № 210 в Детдом № 110 Увало Битиинский, удовлетворена. И что они, должно быть, об этом уже знают. Далее отец коротко и ясно (как на подоконнике) объяснял, что нужно сделать перед отъездом и во время следования. После полудня, ближе к вечеру братьев вызвала к себе, в комнату для воспитателей, Елена Евгеньевна.

 – Женя и Вова, – сказала она, из-за письменного стола, – присядьте на стулья. Когда братья разместились, она торжественно и, вроде как грустно, продолжила, – из ОБЛОНО пришла выписка решения о том, что вы…– и стала подтверждать уже известное братьям.– До «передовой» из Омска «добро» дошло почти одновременно, что и до Боголюбовки, несмотря на многотысячную разницу в расстоянии.

 – Мы уже знаем, Елена Евгеньевна, и папка нам в письме подробно объяснил, как добраться до Увальной Битии, до того детдома, куда нас переводят. – сообщил ей Женька.

 – Тогда, братики, мне остаётся только сказать, что завтра утром, сразу после завтрака, завхоз Григорий Петрович, подъедет к спальному корпусу на подводе и отвезёт вас в Марьяновку на станцию. К ветке «ИСИЛЬКУЛЬ — ОМСК». Ну, а дальше уж вы самостоятельно доберётесь. Сегодня же – увязывайте свои вещички в узлы. Верхнюю зимнюю одежду и обувь мы вам выдадим, – осень на дворе. Получите со склада у тёти Кати. Она вам и продукты выдаст на дорогу сухим пайком. Консервы: тушёнка, паштет, помощь из Америки, благо, есть чем порадовать. Хлеб, масло, сахар, там, и ещё что-то. В общем, тётя Катя положенное вам подберёт, она уже знает, – и, глядя на братьев, заметила: – что-то вы Женя и Вова, я вижу, не очень рады отъезду. Да и нам тоже грустно расставаться…

 …Жена Егора Матвеевича Зинченко (Дзыза) снова приблизилась к сундуку Казанцевых, что стоял в тёплой кладовке хаты.

 – Тётя Клава, – поднял голову Женька, стоя на коленях и глядя ей в глаза, – вот эту стопку книжек, я их в угол сундука сдвинул, отдайте Олегу Румянцеву. Вы его видели, мы с ним как-то к вам приходили. Это папины книги, а Олег между строк писал на них свёкольными чернилами. Бумаги-то нет. Романы пишет, а где хранить-то?.. так что когда попросит, вы ему их отдайте. Ладно, тётя Клава?.. Я папке, когда он вернётся с фронта, объясню. Он поймёт. А ключ вот здесь. Под сундуком.

 – Ну, хиба ж мини жалко чужого добра, – согласилась она.

Вовка уже с нетерпением ждал брата, стоя возле крыльца, с краю которого лежал узел его шмуток.

 – Скатертью вам дорога, хлопчики!.. – напутствовала хозяйка, идя рядышком с Казанцевыми до калитки.

 Осень. Лощина, окаймлённая ракитами. Чуть поодаль – берёзы в золотом наряде и одетые в пурпур осины окраины колка, что неподалёку от столовой. Солнце склоняется к вершинам деревьев. Щебечут птахи. Женька сидит на рассохшейся перевёрнутой вверх дном колоде возле заброшенного Емельянова колодца. Вот-вот должна подойти Надя Кузнецова. Она уже знает, что братьев Казанцевых переводят в другой детдом и завтра утром они уезжают. Здесь, в самом начале войны они, Женька, Вовка и военный лётчик Артём Казанцев, их двоюродный брат, жгли костёр примерно в это же время года. Пекли молодую картошку, жарили колбасные шашлыки, сухой паёк лейтенанта, приехавшего навестить братиков, перед отправкой его на фронт после окончания лётного училища в Омске. Вспоминали прошлое.

 А вот и Надя!.. – она подошла Женькой незамеченная и присела на краешек колоды рядом.

 – Женя, очнись.

 – Надя!.. ну, вот, Надежда, завтра меня и Вовку увозят. – Она, смуглянка, но в отличие от Казанцева, кареглазая!.. – Женька встал, сделал несколько шагов в сторону, чтобы показать то место, где он года два тому назад лепил из рыжей пластичной глины тройку коней.

 – Вот на этом пне. Надя, – продолжил Женька, – на следующую осень в восьмой пойдёшь?.. И дальше будешь учиться в школе?..

 – Если не вытурят в ремеслуху, закончу десятилетку. Постараюсь с золотой медалью. Я, Женя, с первого класса, когда ещё жива была мама, мечтаю учить ребятишек. Получу аттестат зрелости, поступлю в Омский педагогический институт. Если с медалью, то и стипендия будет повышенная. Жить-то на неё придётся. Помощи ждать не от кого. А ты, Женя?..

 – Хотел бы выучиться на скульптора.

 – Вот здорово, ты знаешь, я слышала, – в Надеждиных глазах рыжие чёртики запрыгали, – в пединституте есть отделение, «худграф» называется. Где, наверное, преподают и скульптуру. Ну и что, что будешь преподавателем. Твой же отец учитель!.. Вот там мы и встретимся, Женя. И нам будет по 17 лет!.. А когда окончим институт!.. сколько же нам тогда-то стукнет?.. Прибавим четыре … ого!.. по двадцати одному!.. это моей маме было столько, когда я родилась. – Надя внимательно посмотрела в глаза Евгения и подошла к колодцу. «Емельянову». Ветхий сруб его обрамляли камыши да рогоза с коричневыми продолговатыми махалками, сужая ложбину …

 – Ты помнишь, Женя, как дядя Гриша выудил из этой бездны Витю Нестерова?!..

 – Конечно.

Стоя друг против друга, они одновременно склонились, чтобы ещё раз измерить глубину колодца, стукнулись лбами и рассмеялись, счастливые.

 – Пошли, Женя, а то хватятся, искать будут… – Взялись за руки, и, размахивая ими, как детской скакалкой, пошагали в сторону столовой. Выскочили на продолговатую (с востока на запад) поляну.

 – Смотри-ка, Надя, какой закат красивый! Ни тебе – тучки, значит, завтра тоже хорошая погода будет.

 – Наверное…

Пара сизарей, голубь и голубка, нежданно поднятая на крыло, удалилась на север в глубину леса.

 Поравнявшись с густым кустом шиповника, унизанным рдеющими плодами, Надя вдруг остановилась и произнесла одними губами:

 – А помнишь, Женя, ты мне на этом вот месте свой стих читал про любовь?!..

 – Помню. Я ещё потом, в другой раз, правда, примерно здесь же ужа за шкирку тебе преподнёс.

 – Ага, до смерти напугал. Я тогда рассердилась на тебя. Да разве на тебя можно сердиться… Ну, пошли… нет, Женя, ты меня сегодня не догоняй. Приотстань… а то девчонки увидят, дразнить будут.

 – То ли они не знают.

 – Да, знают, конечно, но всё же… – она окончательно высвободила руку из Женькиного кулака, непроизвольно было сжавшегося, и побежала, как-то уже по-девичьи, занося ножку за ножку.

 Утром после завтрака братья Казанцевы сидели, высматривая подводу, как в Омске на вокзале возле своей поклажи в ожидании поезда, года три, или четыре тому назад, ещё до войны, с отцом. Добирались до деревни Шараповки…

 А вот и Петрович подкатил на телеге. Остановил Сивку и соскочил. Поднялся на крыльцо. Предупредил, что скоро вернётся. Вошёл внутрь спального корпуса. Видимо, переговорить с Еленой Евгеньевной перед дорогой.

 От этого же места (от «учительского дома», где размещалась и его, Женьки Казанцева, теперь уже бывшая, спальня) в 1941 году, тем же маршрутом, они с Вовкой провожали на фронт сначала отца, а потом и Казанцева Артёма, лётчика «пропавшего без вести».

 Женька спустился к Сивому. Заглянул ему в оба глаза. Потрепал по шее под нестриженой гривой. Мальчишка, не стесняясь переполняющих его душу чувств, обнял коня за голову, прижал покрепче, но не очень сильно, ослабил руки. Погладил Сивку сверху вниз по белому ромбику во лбу, поправил поводья.

 Провожать высыпали чуть ли не всем детдомом. Сидя на телеге, свесив ноги, Вовка сопел, шмыгал носом. Отвечал на реплики дружков. Женька шёл по другую сторону телеги, левой рукой держась за обрамление. В окружении Олега Румянцева, Игната Володина, Витьки Нестерова, Димки Ветрова, Вовки Ротермиля и кого-то ещё.

 Но вот и «профиль». Возница, завхоз дядя Гриша, чмокнул, вздёргивая обе вожжи. Укорачивая шаги, Сивка бодро взошёл с просёлочной дороги на отрешённый, возвышающийся тракт и, натужившись, втащил переваливающуюся с колеса на колесо телегу.

 Оставшихся было не менее сорока человек. И взрослых, и мальчишек, и девчонок. Среди провожающих была и Надя Кузнецова. Женька вскочил на повозку и едва сдерживал слёзы, а Вовка уже глядел по ходу следования вдаль – между оглобель, поверх гладкого крупа, спутанной гривы и между ушей Сивки…

 – Но!.. – произнёс Петрович. Дернул «на себя» и тут же отпустил обе вожжи, давая волю, и конь перешёл на рысцу.

 Прощай, Боголюбовка.

--

Об авторе:  Евгений Мартынов родился в 1930 году в деревне Сиб. Саргатка, Окончил Омское речное училище, позднее – машиностроительный институт.        Работал в Омске и  в литейных цехах заводов Новосибирска и Бердска (Новосибирской области) в должностях от мастера до начальника цеха. Далее – преподавателем техникума, слесарем, воспитателем, мастером производственного обучения и др. Живёт в городе Зеленогорске.

Автор нескольких поэтических и прозаических сборников. Публиковался в  журналах «Сибирские огни»,  «ДЕНЬ и НОЧЬ; «Совершенно открыто» и во многих  коллективных сборниках.

РУССКИЙ ЛИТЕРАТУРНЫЙ ЖУРНАЛ

Гл. редактор журнала "МОЛОКО"

Лидия Сычева

WEB-редактор Вячеслав Румянцев