|
|
|
|
Евгений МАРТЫНОВ |
2010 г. |
МОЛОКО |
|
О проекте "МОЛОКО""РУССКАЯ ЖИЗНЬ"СЛАВЯНСТВО"ПОЛДЕНЬ""ПАРУС""ПОДЪЕМ""БЕЛЬСКИЕ ПРОСТОРЫ"ЖУРНАЛ "СЛОВО""ВЕСТНИК МСПС""ПОДВИГ""СИБИРСКИЕ ОГНИ"РОМАН-ГАЗЕТАГАЗДАНОВПЛАТОНОВФЛОРЕНСКИЙНАУКА |
Евгений МАРТЫНОВА шмель жужжит, жужжит…Повесть СодержаниеЖиды приехали…………………………………… На свободную тему……………………………….. Из школы………………………………………….. Вшивый……………………………………………. Куриный бульон………………………………….. Одонки………………………………………… Урок ..…………………….................................. На побывку ..……………………....................... За порогом детдома……………………… Служба………………………………………. А шмель жужжит…………………………… Стихи да проза. ЖИДЫ ПРИЕХАЛИВозвещая свой приход Меняя позу, вижу и слышу (ещё бы!.. – чуть не проспал): Вынырнув, как суслик из тёмной норы ранним утром спросонья, из общей каюты третьего класса, расположенной в корпусе судна, в широкий сквозной проём надстройки этого грузопассажирского парохода, на основную, рифлёного, вышарканного до зеркального блеска листового железа палубу, Женька, поёживаясь, заозирался. –
Раннее утро. Плёс Иртыша в поблескивающей ряби. Прохладный сквознячок. Пароход приближается, хотя и к левому, но достаточно крутому, берегу, поросшему лозняком-талом с длинненькими узкими листьями тёплых цветов, от охристого до кроваво-красного, бордового… Их мало, – основная масса уже облетела. Погода ершистая. Бодрит. Заря!.. отрадно. Солнце выставляет своё светящееся чело из-за горизонта. Видимая часть восточной горбушки неба чиста. – Ни единой тучки. Вот уже озарены неоклёванные птахами гроздья рябины, тоже растущей по берегу вблизи причала, здания пристани, – добротного крестового дома, рубленного «в угол», обнесённого тыном, приспособленного под нужды речников. – Наверно, какого-то раскулаченного. – Мелькнула мысль у Женьки. Было, вспомнился и тут же угас тот пир у костра. Одновременно и встреча, и проводы на фронт двоюродного брата Казанцева возле того глубокого колодца в Боголюбовке. Вот первые лучи солнца, – восхищается увиденному Женька, – осветили три удивляющихся бытию окна с гостеприимно распахнутыми ставнями. (Одно, то, что поуже, слева и два справа высокого деревянного крыльца). Природа, нет слов, понимаешь, прямо-таки потчует. – Вот, косыми, но почти параллельными плёсу, нежаркими лучами возвышающегося (с лося, нет, круче – с колесо парохода, размерами) того же солнца, высвечиваются, толстенные брёвна дома. Зар немеркнущий, но лету – конец, диво!.. Они, видно, хоть и почернели от времени, но мох между венцами – свеж, не трухлявый. Дом брёвнами, наверное, перевезён из какой-нибудь деревни, пожалуй, того же Саргатского района. (Волости по старому, старостой которой, одно время, перед приходом Советской власти, был его, Женькин, и Вовкин тоже, дед, Александр Моисеевич).
Парнишки примыкают к хвосту небольшой очереди пассажиров. Возле Женькиных ног два пузатых узла, туго набитых шмутьём. Вовка десяти лет – рядом. Тоже с двумя узлами. Вовка, младший брат, – русоволосый, а вот Женька, тринадцатилетний отрок, с чёрной, как смоль, чёлкой, с густыми, такими же чёрными, сросшимися бровями, – смуглолицый, похожий – то ли на цыгана, то ли на татарина… Хвост очереди, – сходящих на этой пристани («46-ой совхоз»), – по мере приближения парохода к берегу, поджимается. Вовка топчется на месте, – ему не терпится сойти на твёрдую землю (вполне возможно, что по нужде). Впереди стоящим людям тоже не терпится… встретиться и обняться с родными и близкими. Они – несколько выше: на берегу. Приветственно машут руками узнанным ими близким людям. Показывают пальцами. Кричат. А что, – ещё пока не слышно. Прибытие пассажирского парохода для Нижне-Иртышских, как и для жителей всех прибрежных, причастных весей — своего рода праздник…
Женьку и Вовку встречать некому. Они переселяются в другой детдом , № 110, что в Увальной Битие, отстоящей на 7 километров от совхоза № 46, из Боголюбовского № 210. – Их отец писал с фронта в ОБЛОНО и его просьбу удовлетворили. Ближе к родовой деревне Аксёново. Считай, совсем рядом – тоже 7 километров.
Перешеек между бортом парохода и настилом толстых досок на слеги и деревянные же высокие «длинноногие» козлы, стоящие чуть ли не по «колено» в воде, заметно сужался. И когда левый борт парохода был на расстоянии броска, скажем, баталки (при игре в городки), а вскорости, ранней весной же, на досягаемости панка (при «баталиях» – «в бабки»), вахтенный матрос от кнехта парохода, ловким броском кнопа*, «подал» пеньковый линь… в руки дежурного по причалу! И тот этой бечёвкой-линем, привязанной к концу стального троса (свитого в весомый такой калач возле кнехта) на палубе, притянул свободный его конец и … стал помогать пароходу побыстрей приблизиться.
Женька невольно, вроде бы украдкой, взглянул на свой, выколотый на левой руке (повыше пясти) ещё в Богллюбовском детдоме на чердаке, адмиралтейский якорь и… приосанился.
И вот уже вахтенный матрос пробросил-просунул сдвоенный трап между палубой парохода и причалом. Капитан (а, может, и штурман) выкрикнул в рупор необходимые и достаточные слова-команды…
Да, их никто не встречал. Некому, кроме, разве что, тёти Дуси. Но ведь она была не в курсе. – Откуда ей было знать, что именно этим утром они, Женька и Вовка Казанцевы, прибудут…
Пароход отстал от пирса, – загудел, заторопился… – Мы оглянулись.
… Женька, чтобы убедиться в правильности своего предположения, приостановился и тут же, когда Вовка, плетущийся на два шага сзади, поравнялся с ним, тронул его за локоть, и поворачиваясь, спросил, кивнув в сторону пристани: – Вов, правда же этот домина похож на дедушкин дом в Аксёново. Напротив (через улицу) дома Артёма нашего, сына дяди Бори?.. – Вовка поставил узлы на землю, развернулся, распахнул вежды с «коровьими» ресницами и подтвердил: – Да, очень даже. А что? – ляпнул, – может, это он и есть. – И сам же испугался своим словам, этой догадке. Опечалился даже. Но Женька тут же успокоил его (и себя тоже): – Нет, Вовка, нет!.. ну, что ты такое несёшь!?.. – Узлы, – нашёлся, что сказать братишка. – В Омске дядя Боря или дядя Макар нам бы, конечно, об этом сказали, – Женька. Он приподнял свои узлы, несколько раз мотнул торсом (справа налево и вспять), определяя поудобней в трошне (ложбинке вдоль спины по позвоночнику вниз от затылка), и пошагал. А Вовка … – следом, приотставая, опять же.
Старший братец то и дело заглядывал, как в морской компас, в письмецо-треугольник, подёрнутый петитом, ровно бисером покрытый. Бумажный треугольник, исписанный знакомым почерком. – След от «химического» карандаша. Замусленного где-то там, на фронте. Может, в сыром простреливаемом окопе. – Сверял курс. Вовка со своими узлами плёлся, как и прежде, на два шага сзади. – Всё совпадало: вот – обещанный общественный колодец «с воротом», вот он и третий дом правой стороны по ходу улицы села Нижне-Иртышское (пристань – «Сорок шестой совхоз»). Здесь живёт тётя Дуся – родственница, или, может, знакомая отца. Она-то и должна помочь Вовке и Женьке добраться до Увальной Битии. На коньке крыши из досок дома тёти Дуси красовался вырезанный из дерева разухабистый, не слышно, что горланящий петушок. Женька открыл, было, калитку, (врезанную в широкие ворота), тронув железное кольцо, подёрнутое патиной, но его тормознул облупливающийся рисунок, с две ладошки величиной, масляными красками по жести и надписью внизу: «ЗЛАЯ СОБАКА». Пёс не заставил себя ждать и тут же грозно залаял под сопровождение юзом ездившей по натянутой проволоке стальной каральки и лязганье звеньев цепи. Казанцев опустил узлы. Развернулся направо. Отставил в сторону скрипнувшие покосившиеся решетчатые воротца и вник в зону палисадника с ещё цветущими анютиными глазками и жухлыми ноготками. В трёх простенках промеж окон, гроздьями усыпанной калины, рябины и никчёмной бузины оголённые ветви пошевеливал ветерок. Лист уже почти весь облетел и мягкой постелью шуршал под ногами. Пробравшись к первому от прохода занавешенному изнутри окошку, Казанцев дотянулся через свежую завалинку и негромко постучал в нижнюю шипку. Подождал немного и повторил стук уже понастырнее. Край шторки приподнялся, и к стеклу окна прислонилось лицо. Высмотрев Женьку, женщина заулыбалась, помахала рукой … и занавеска опустилась… мягко, неслышно.
– Псина большой, судя по хриплому басу – не меньше немецкой овчарки, – подумал Женька и в ожидании … засочинял:
– Жёсткий ярлык на воротах предостерёг: «СОБАКА ЗЛАЯ!». Цепной пёс нерррвничал. – Глядя на эту фишку, встреч… Евгений Казанцев, – сумасшедше зарычал пёс, залаял!.. слышна порода, – дети остолбенели, узлы, поставив наземь. Ну вот, – продолжил Женька, – брани нам ещё не хватало!..– А тётя Дуся Всё не появлялась. – Псу цепь не всего дороже: на дыбы встал, рр-вёт, и к роже моей тянется!.. И хрипит, уже не лает. – Сдержанный. Нуда, порода, задор до рвоты – вроде я ему волк серый. Где вы там? Примите меры!.. Кобель унят был… – Представилось, и примерно так быстрёхонько прокрутилось, дополнительно к сказанному в Женькиной головушке сумасбродной.
Из калитки действительно «вывернулась», наверное, тётя Дуся. «Не слишком толста и не слишком тонка», достаточно молодая, среднего роста шатенка, в сатиновом платке чёрного цвета… фуфаечка, сапоги (яловые союзки, кирзовые голенища), видимо, на босу ногу. Она распростёрла объятья и затараторила: – Ну, наконец-то!.. А я уж думала!.. – и, сопровождая прибывших братьев до крыльца, продолжала, – да вы не бойтесь: собаку я привязала возле амбара. Ох, мальчишки, вы же, наверное, проголодалые, покормить бы, да надо же вас и отправить с оказией в первую очередь тоже. Кум, бригадир полеводов, сбирался, помнится, на воскресенье в Увальную к родственникам. Сестра у него там. Однако я сбегаю, как бы он, не… уж не уехал ли!.. а, можа, и нет!.. Вы проходите в избу, располагайтесь, а я побежала. – При этих словах она оставила Казанцевых и скрылась за воротами.
Женька огляделся и с удивлением отметил, что в избе тёти Дуси всё – в точности, как у тетки Марьи в Аксёново: и рамы окон выкрашены в голубой цвет; некрашеные, но выскоблены до желтезны («как яичко!) половицы; над головой – полати; справа – русская печь. Если углубиться шагов на 5, – слева – дверь в горницу, справа – куть. Впереди (перед длинной лавкой и окнами) большой обеденный стол, покрытый узорчатой выцветшей клеёнкой цвета конотопки. Ближе к кухонному закутку (кути), крепенький столик, вплотную примкнувший к обеденному, с водружённым на него медным полуведёрным самоваром (славный этакий ухарь!..), начищенным до блеска. Сверху (над трубой самовара) на резной, (тоже медной) конфорке красовался большенький фарфоровый чайничек, похожий на задорного петушка, что на коньке крыши, ярко расписанный глазурными красками. Вверху переднего («Красного») угла – божница с зажжённой лампадкой, с мерцающим перед ликом Божьей Матери бледным пламенем – Да, всё – как у тётки Марьи, – соглашался со своим же предположением Женька, озираясь, – даже портрет в траурной рамке над столом. (Правда, вполне может быть, последнего «замечания» Женька тогда ещё и не осознал). Если обернуться – детская одежонка на самодельной вешалке возле двери под полатями в простенке, – что ближе к горнице. Но самих ребятишек не было… – Поди, на пионерском собрании в школе. Какое-нибудь персональное дело рассматривают. – Подумал, – а, может, и на уроках, суббота же нынче, кажется, не выходной день, правда что.
Осень, поздняя зазноба. Сквозь шинельки – хмара-стужа. Фронт. Отцы в сырых окопах где-то там воюют, служат. Я (зимой) у тётки Марьи. Стол. Божница. Окна, ставни (вспоминается без хмари мне тот образ жизни давний). Плотно спали не на вате. Щёкот-хохот (на бок с бока), почему-то – хорошо как!.. на кошме во все полати. Ночевали, были-жили мы когда-то ребятишки, вот, нам коротко служили одеялками пальтишки.
– Ох, ребятишечки, – тревожно сообщала возвратившаяся тётя Дуся, прикрыв за собой дверь, – погода-то портится на глазах, прямо!.. черно-бурая туча нависла на западе над вырубками бывшего Нифонтовского леса. Эта кошма раскатывается, ползёт в нашу сторону. Снег, должно быть, повалит-выпадет!.. А вы, я вижу, легко так одеты, по-летнему. – Она проследовала к обеденному столу, обернулась и, в том же духе, озабоченно продолжила. – Узлы, я смотрю, большие у вас, есть, наверное, во что и потеплей обрядиться. Да, поторапливайтесь, мои хорошие. – При этом, вроде как, между прочим, заметила ненароком, кивнув в сторону вешалки, – мои-то – в школе на занятиях. Кум-Сергей лошадь уже запряг. Ждёт вас. Я вовремя успела, – она повернулась лицом в Красный угол, вскинула голову, и, глядя на икону, трижды перекрестилась. Женька и Вовка, приняв к сведению всю остроту её тревожных рассуждений, «распустили» (каждый свою) поклажу и… облачились в зимние одежды: прошлогодние пальтишки да помятые шапки-ушанки. ( Пимы, шарфы и варежки решили не вытаскивать). – Ну, вот теперь другой резон. Так-то надёжнее. Пойдёмте, а то, не дай Господи, взбрындит бригадир!.. Характерец у него крутой, фронтовик, весь израненный да контуженый …
Возле повозки маячил лохматый пёс чёрной шерсти. Ростом с волка. Но этот был добряк. Вопросительно крутил хвостом и миролюбиво заглядывал в глаза то Женьки, то Вовки, когда они приблизились к телеге. Не то, что цепной зверюга тёти Дуси. Старший брат хотел было подсобить Вовке взобраться на повозку, после того как он закинул на неё свои узлы, но он, со словами: – Я сам! – шустро на неё вскарабкался.
– Женя, – на прощанье сказала тётя Дуся, шмыгнув носом и вытирая тыльной стороной ладони непрошенные слёзы, – будешь писать папке, я ведь тоже аксёновская, его с детства до самой женитьбы знала, передай от меня поклон, да сообщи ему, что просьбу его я выполнила. Пусть возвращается невредимым. Да с победой. Теперь-то уж, кажется, до неё, дай-то Боже, рукой подать. А моего-то Порфирия Иннокентьевича, солдатика… всё: похоронка пришла… – выдавив эти слова, вдова не сдержалась. Всхлипнула, сморщила ещё молодое лицо, залилась горькими слезами. Но тут же встряхнула головой. Взяла себя в руки, оговорившись, – «Что это я!.. »,– вытерла слёзы кончиком платка, что под повязанной по-бабьи (в перехлёст через шею) суконным полушалком.
Сергей Матвеевич Телегин – русый, высокий, осанистый, широкоплечий тридцатилетний мужик. В поношенной фуфайке, в брюках галифе цвета хаки, в яловых (знать, довоенных) сапогах и армейской фуражке, прикрывающей вихрастую густую шевелюру. Он припадал на правую ногу. Обходя уже запряжённую нетерпеливую чалую лошадку, подтянул чересседельник. Приподняв тем самым оглобли. Легонько подёргал кольца удил отработанным движением, ловко, несмотря на хромоту, заскочил на повозку и вроде как торжественно произнёс: – Ну, чо, Дарьюшка, тронулись, што ли! – Дёрнул вожжи, взвинтил наотмашь ременным кнутом, как бы так, для острастки, – поехали?!..
Движение радует, – дело живое.
По правде говоря, с погодой братцам Казанцевым … не повезло. Ветра пока не было, но угрюмые сизые тучи, уже, как бы сами собой, набаривались, блажили.
Теперь, без нажима (сзади от кучера), умница-Дарья бежала ровно. Телега вздрагивала, громыхала…
Хлопьями повалил мокрый снег, да такими лепёхами!.. или, можно сказать, серебристыми живыми лещами-карасями!.. Пожелание тёти Дуси: «Скатертью вам, ребятки, дорожка» – начинало сбываться. Ворвался ветер…
И вдруг неожиданно дядя Серёжа запел!.. Не украинскую, каких Женька и Вовка наслышались в хохлацкой деревне Боголюбовке, скажем, к примеру, –«Ой Днипро, Днипро…», или там – «Слонце всходзе и заходзе, а у тюрми моеэй тимно…», а нашу русскую, вполне возможно даже сибирскую:
Когда-а я на почте служил ямщико-ом, был мо-олод, имел я силё-о-ооонку, и надо же, бра-атцы, в селеньи одном люб-и-ил я в ту по-ору девчо-о-о-онку!..
Однажды начальник даёт мне пакет, – лети, мол, на почту живее…–
Порыв ветра отогнал в сторону, или приглушил, может, две строчки песни, и Женька услышал далее уже:
Я вырвал пакет и быстрей на коня, и по полю ви-ихрем помча-ался!.. а сердце болит и болит у меня, как будто с ней век не встречаться!.. –
Звонкий голос бригадира полеводов дяди Серёжи, человека «от сохи», сотрясался телегой, взволнованно дрожал –вибрировал, как у самого Лемешева, может!.. достигая неописуемого эффекта. Ямщик упоённо пел!.. Тем временем, будто через распахнутые ворота, путники въехали в густой берёзовый колок. Поднятая на крыло стая чёрно-белых норовистых ворон взмывала всё выше…
И снова отогнало ветром несколько стихов, а ямщик продолжал изливать своё горюшко. И только самой концовкой, как ровно резко мотнувшимся хлыстом кнута, стегануло…
Под сне-егом-то, бра-атцы, лежа-ала она, Закры-ыв свои ка-арие о-очи. –
«Ямщик умолк и кнут ременный…» –
У Женьки засосало под ложечкой. От полноты чувств… И тоска неизбывная, грусть-тоска непередаваемая резанула его, как будто… опять же хлыстиком (в 24 ремешка плетёного) бича. (И, помню, с бахромою над комельком). Нахлынула… грусть-тоска по тому оставленному Боголюбовскому детдому. Тоска по Наде Кузнецовой – его любви, Витьке Нестерову, Игнату Володину, писателю-мальчишке Олегу Румянцеву, по Елене Евгеньевне. – И зачем это только папка хлопотал об их переводе!.. хотя и с другой стороны, с этой, приближающейся, было что вспомнить…
– Всё бело, грязи нет!.. – как-то торжественно вдруг произнёс дядя Серёжа, встряхнувшись, – колёса-то тележные уже и не смотрятся, надо бы, ясни вас, – сани бы…
Дорога уже простиралась в зоне густого леса. Иногда приходилось «уворачиваться» от свисающих ветвей берёз…
Женька откуда-то знал (может, отец рассказывал или кто из его братьев и сестёр), что в конце 18 –19 веков заселение теперешнего Саргатского района шло за счёт ссыльных переселенцев. Обживаясь, они разводили домашних животных, обрабатывали плодородные земли, занимались охотой и рыбной ловлей. Переселенцы того времени и их потомки возродили своеобразный русский «Спецфический!..» – как сказал бы, вполне возможно, Аркадий Райкин, говорок. Образовали тип коренных сибиряков – чалдонов (к их числу принадлежал и род Казанцевых).
Осмотр-исследование находок костей, найденных в этой местности (в их числе и бивней) мамонтов учёными Томского государственного университета подтвердил и выводы кружка школьных археологов, что даже и мамонты здесь обитали!.. –
Воссоздавая картину бытия…
А между тем Увальная Бития всё приближалась. Смешанный лес и вышины, и в охвате прибавил. Хотя ведь и в округе совхоза № 46 даже в свою бытность рос богатырский. Лесхоз образовали. Вырубили нещадно.
«Что дремучий лес, призадумался, грустью тёмною затуманился …», –
шёпотом процитировал Женька. И… голос его тоже дрожал…
В основном берёзы, да осины колков, хотя и были уже почти голые, без листвы, олепленные снегом, гляделись нарядно, сказочно даже. Неба не было видно, но, тем не менее, с него (с неба же) на голову Женьки как бы сваливались постишно (построчно, то есть), просветлённые такие новоявленные вирши. Наивные, пожалуй, да ведь и он, Женька, был тогда не седобородый (там, в глубине предпредельного, сказать, будущего, семидесяти семи лет, с шикарной седой бородищей, свисающей долу), – мальчишка сначала не мог, потом вдруг живо представил себя таковым и от удивления, даже как бы испуга, что ли, его (цвета травы-муравы) глазёнки полезли на лоб, а губы растянулись в улыбку, да так и замерли. Но… стихи продолжали ниспадать. И вот какое, в общей складности, «…твореньице» получалось:
Снег на улице пушистый Возле глаз моих мерцает. Всё: пальто, ресницы брови, Шапку белым покрывает!..
Опускаясь на ланиты, Вынуждает розоветь их… И смеёшься беззаботно, Коли снег идёт пушистый, Буде дует свежий ветер!..
А теперь, вот, –
СТАНСЫ Увяданья в усмерть, роды… – Бабьим летом у Природы, Вроде, как бы на уме Подневолье: «Быть зиме…»
Чу, ворона ветвь качает, Надо ж так!.. – без лишних слов, Дерева куржа венчает, Грязи нет и всё бело…
* * *
Мы, снег сошёл, – поехали не санно, А дробопотрясанашлакосанно… Четыре колеса – на две строки… (… Возможные ж межстрочья – широки).
Сочинительство, сей зов… тогда, неожиданно, как и возникло, прервалось. Ведь так же и у соловья бывает…
Женька сместился чуть в сторону (на четверть оборота) к Вовке и стал обметать снег с короткошерстного, искусственного меха сивого цвета воротника его пальтеца. Сколько-то порций, по-видимому, провалилось ему за шиворот. Вовка ужал голову в плечи, дёрнулся и, вроде как даже досадливо, ворчливо произнёс: – Ну, Женя!.. – и тут же встрепенулся, вскинул правую руку с выставленным указательным пальцем, и зашептал…–
Из колка выскочил серо-белый заяц и стриганул, «мигом», наискось через дорогу… – то оседал, то вновь взлетал! Пёс, мирно следовавший за повозкой, увидев не пойманного русака, рыкнул и со всех ног понёсся вдогонку!.. Косой, серый, но уже, вроде как, с седыми плешинками, мчался… – только ноги мелькали!!.. Всё-о!..
И тут, моментально и неожиданно, Женька вспомнил, образно представил беспризорника Пашку Мельника без шапки. С простригом-«просекой» машинкой до самой макушки, вшивыми патлами-лохмами. Представил то, как он, Пашка-сирота горемычный, удирал … По примерно такому же вот свеже-падающему снегу, на свою родную мельницу в деревне Усовка, где он и проживал до поступления в Боголюбовский детдом. Представил это себе Женька и… заулыбался… до ушей. – Тогда его взяла с собой в помощники Елена Евгеньевна. – Надо было получать для детдома на складах ОБЛОНО одежду и, кажется, «Американскую помощь», консервы, там, паштеты и ещё что-то. И заодно, попутно, чтобы вернуть в детдом вот этого же своего Вовку, сбежавшего тогда из Боголюбовского детдома… к дядьям в Омск. Заяц на какое-то мгновение приостановился, обернулся сходу на нарушителей спокойствия и стал отмахивать собой … то группируясь, то распластываясь над… снежной «скатертью»… В глазах двоилось… Вскорости русак скрылся в обжитом им лесу. А обескураженный пёс вынужденно вернулся и, учащённо, тяжело дыша, с выпяленным до самого первого снега бордовым язычищем, пристроился за повозкой… – Зайцев поразвелось видимо – невидимо, наверное, косуль и волков тоже. – Все охотники и здесь, не только в Боголюбовке Марьяновского района воюют, или…изувеченными вернулись, как дядя Серёжа, – Подумалось Женьке Казанцеву.
– Женя, исть хочу, – распевно, дрожащим альтом заканючил Вовка. И предложил, – давай перекусим. Старший брат был не против. Он притянул к себе за стежёную лямку вещевой мешок цвета свежего лесного сена, с затянутой шнурком горловиной. (К тому же, ниже на два раза перехлёстнутой объединёнными, тоже, как и сам вещмешок, матерчатыми лямками). В нём транспортировался «сухой паёк», щедро ссуженный братьям на дорогу Еленой Евгеньевной, старшей воспитательницей. Исполняющей обязанности директора Боголюбовского детдома, директрисой. Распустил эту сдвоенную петлю и… надоставал разной снеди: полбулки ржаного хлеба, сколько-то сливочного масла, с фунт будет весом, конопатый (в мелких раковинах) сегмент пересоленной брынзы и (!) загогулинку копчёной колбасы!.. – Не пожадничала Елена Евгеньевна. Там в, детдоме-то, голодно было, а тут – на тебе!..
– Так же вот и Артём тогда… – подумал Женька. И вспомнилась ему во всей подробности с самым любимым Женькой и Вовкой двоюродным братом Казанцевым Артёмом, которому они ещё тогда подарили отцовские часы на цепочке… встреча… у колодца «Глубокого» и, следом, проводы… навсегда: лётчик Артём Казанцев «пропал без вести». На фронте. Ещё в начале войны. –
« – …совершеннолетний, – ухмыльнулся – тогда – Артём и продолжил, – куда торопиться, Женя, успеешь… И, посерьёзнев, добавил: «А на войне – как на войне, знаешь. Так что вот». – А, правда, Артём, что дедушку и бабушку сослали за Васюганские болота? – негромко спросил Женька. – Сущая правда, Женя. Но эта тема – на роман тянет. Вырастешь, рискнёшь… и не посидишь – не напишешь. – Загадочно как-то проговорил Артём… слова на ветер. Из пустоты неожиданно возникший вихрь подхватил опавшие листья берёз и осин. Крутанул их вокруг сруба колодца и угас в кронах молодого березняка. – А что, – продолжил Артём, – вдруг, да, правда, напишешь. Если, конечно, интерес сохранится. Да талант проявится, окрепнет…, и если не слишком поздно хватишься, конечно, само собой.
На ветку осины уселась ворона чёрно-белая. Каркнула. Красные круглые листья задрожали ещё сильней и некоторые из них стали оседать… отвесно вглубь колодца. Осень. – Какой же он глубокий! Голова кружится. И бесхозный, ведь! Хоть бы крышку гнилую заменили да заколотили… – Это у тебя-то голова кружится?! – усомнился Вовка…». –
Женька очнулся… Расчехлил остро отточенный ножичек. Сноровисто, строго поровну (сказывалась выучка повара детдома 210 тёти Клавы в периоды дежурства по кухне) нарезал всей этой вкуснятины братишке и себе. Вовка облизывался. Получив своё, он закивал в сторону возчика дяди Серёжи, говоря одними губами: «И ему, Женя!..» – Женька понял его с полуслова … А Вовка, видно, чтобы завязать разговор, найти предлог, проговорил протяжно, альтом: – А вы хорошо поёте!.. Дядя Серёжа промолчал, видимо, польщенный, И наш папка тоже хорошо поёт и на гармошке умеет играть. Он теперь на фронте фрицев бьёт. – Спасибо тебе, Вовка, так тебя, слышал, зовут? – Вовка кивнул головой, – за похвалу, за угощение спасибо!.. – Ещё только, хоть и поздняя, со снегом, вишь, но всё же осень. На трудодни намедни получили. Боровка закололи. Шкуру сдали государству. – При последних словах он как-то хитро улыбнулся. – Коровушку дёржим. Так что харч пока что есть. Это к февралю, где-то… волчьему времени – зубы, считай, на полку. Как ни экономишь… да ведь разве чалдоны умеют экономить?.. чай, не немцы. Но пока всё есть, так что, спасибо тебе, Вова, за угощение. А то, что твой отец песенник и на тальянке умеет… я с НЭПа знаю. Было такое времечко золотое. Ты только задумайся, Женя, вы только подумайте, – Женька придвинулся поближе к говорящему. Его интересовал этот вопрос, так же как, в своё время, лётчика Казанцева Артёма. – Что творилось тогда, – продолжил свой рассказ бригадир полеводов, в свою очередь, встречно, повернувшись к братьям вполоборота. – Доносы, разные наговоры. Сосед на соседа… напоют… опорочут, обольют тебя грязью с ног до головы и не докажешь, что чист, не отмоешься. Был бы наговор. Волчьи законы… да и только. А на виду да на слуху, по радио, скажем, – справедливость. Равенство, братство!.. – Возчик помедлил немного и с горечью добавил. – А эти воронки знаменитые среди ночи!.. Ну, это уже в конце тридцатых. Подкатят… К нам тоже подъезжали… Обошлось как-то… А «Тройки»!! Но, ты!.. – прикрикнул дядя Сергей на чалую и продолжил, – Мы ведь с Андреем в Саргатской ШКМ вместе учились. Вожаком у нас комсомольским был. А как отца его Александра-то Моисеевича избирательных прав лишили, а вскорости, в тридцать первом году, раскулачили, да сплавили этапом на барже по Иртышу, в пору весенней шуги, к Васюганским болотам, то и Андрей не нужен стал комсомолу. Автоматически… тра-та-та… – при этом дядя Сергей отпустил вожжи, приподнял обе руки и повёл предполагаемым «ППШ» слева направо, – исключили… – как сына врага народа! Ваш отец ранен? – неожиданно спросил. – Да… – почти вместе ответили Женька и Вовка. – Ну, вот и ладно, вам тогда полегче: теперь Андрей как бы кровью смыл тот позор, видишь ли, и придумают же!.. каким тогда его пригвоздила пара знаменитая, и ведь свои ребята!.. Под руководством секретаря парткома совхоза, конечно, где он тогда уже работал зоотехником. И надо же такое придумать, правда, что. «Как… врага народа!». Да какой он враг, Александр Моисеевич-то, ёш твою вошь! Деревенский крепкий мужик. Видел я его. Знаю. Помню. С окладистой чёрной, как смоль, бородой. Ну, Карл Маркс, да и только. Так его и прозывали. Не посчитались… по первое число… Привозил он тогда, помню, в общежитие ШКМ из Аксёнова передачи Андрею: ну, сала, масла, там, соленья да варенья разного, ведь, НЭП же был до этого, жили сносно, можно сказать, хорошо даже. И мы, дружки Андрея, лакомились. Нежадный парень, наш, свойский – был тогда парень, – поправил себя бригадир.– Душа нараспашку. Одним словом – гармонист!.. Женьку эти оскорбительные откровения дяди Сергея страшно расстроили. – О своём отце, да чтобы такое!..– «сын врага народа!». Он ещё ни от кого, ни разу не слышал. Это что же, значит, стало быть, он – внук врага народа!?.. и кровью своей этого, позорящего его честь, пятна он до сих пор не смыл!?.. разве что в той драке с «деревенскими», не доходя до бани. В Боголюбовке. Но это же не в счёт… – тут Женька невольно коснулся пальцами шрама на переносице между бровями. И… вспомнил… почему-то Надю Кузнецову. Свою любовь… на одно мгновение вспомнил. А потом снова это, – На фронте не был? Хотел попасть, да не удалось. – Сбегали из детдома с пацанами, но… на одной из ближайших от Марьяновки станций их разбудил милиционер, мельтон… И вернул всю «тройку», как миленьких!.. в детдом. Боголюбовский. Так, что вот… теперь-то едут они в другой – Увало-Битиинский детдом.
Сергей Матвеевич понукнул кобылу и снова заговорил … без перехода: – Только Андрей успел, закончил эту школу, ШКМ, с отличием. Хвастал, и стал, в конце концов, «народным учителем»!.. а меня родители отозвали. Необходимость, вишь ли, если смотреть в корень. Не обойти, не объехать, значица: руки рабочие в хозяйстве нужны были. А то, что ваш тятька на фронте – узнал от Дуси Телегиной, кумы, солдатки, – вдовы тепереча. Она ведь, аксёновская сказывала. –
Сжал возчик после песнопенья ременный кнут из трёх ступеней. Берёзы стылые: куржа. Фронт — тыл. Война. Жизнь на ножах… –
Да, Вова. А этих, как ты говоришь, фрицев, так ить, их бить – не перебить. Их в Германии, – как у нас в Рассее Иванов. Тут уж, как Бог пошлёт. Андрей-то, ваш тятя, или, по грамотному, папа, вожаком у нас в шекээме был. – Повторился, как бы подтвердил значимое для него, Сергея Матвеевича. – Так что будешь писать, Женя, – тебя ведь Женей звать? – будешь писать на фронт отцу, передавай привет от меня. Скажи, что – отвоевался. И хошь орденом Славы награждён, на передовую … забраковали. С бабами-де, – теперь в тылу воюет! – Но, горемышная, – он поддёрнул вожжи, покрутил длинным сдверяженным их свободным концом между носом и торсом с выпуклой грудью и сходу поджавшимся хвостом лошадёнки, – ядрёна вошь!.. Телега торкнулась и… затарахтела…
– Но, ты, залётная!!.. – шутливо приструнил вспотевшую лошадёнку, дёрнув за вожжи. Но «Дарьюшка» приняла «комплимент» бригадира всерьёз и, таки снова прибавила рыси. – Но!.. но, кажется, Бог в нашу сторону доброжелательно глянул. – Сказав это, начальник надолго замолчал. До самой Увальной Битии.
–Уж извините, что не довёз до места… – Да что вы, дядя Серёжа, и за это вам огромное спасибо!.. – Женька. – Ну-ну… Позориться на телеге по деревне, – зима не лето, – как бы про себя пробурчал возчик и уже громче добавил: – Отсюда до вашего теперешнего дома-детдома, надыть, и километра не будет. Ничего, дотопаете. Поклажа у вас, я вижу, не тяжёлая. Одёжа, наверное. И не заблудитесь. – Дополнил, взглянув на небо, – даже в «такую шальную погоду», как в песне поётся. – Дом-то приметный: из красного кирпича. Двухэтажный. Один такой на всё село. – Высказывая эти свои соображения, – Сергей Матвеевич не бездействовал. Он приподнял санки-розвальни, только что протиснутые сквозь калитку дома сестры и выставленные возле ворот, и поставил на снег полозьями, как им и положено, и стал размещать на этих санках поднесённые Женькой и Вовкой узлы, озвучивая. (Такие санки Женька и сам ладил, мастеричил в Боголюбовке, когда жили ещё, до открытия там детдома, у бабы Раи по фамилии Щука…). – Вот мы ваши узлы уложим, увяжем, чтобы не развалились дорогой, потуже, да понадёжнее и… вся недолга. – Женька тоже согнулся и включился в укладку.
Подбежали двое какие-то деревенских мальчишек, в распахнутых пальтишках, шапки набекрень. Полюбопытствовали и смылись.
И вот возок … уже готов тронуться… в дорогу. – Ну, впрягайся, Жень, – будешь за коренника!.. коли уж ты старший, – молвил бригадир. Он подцепил на руку и передал Женьке достаточно длинную полупетлю (бечёвку, привязанную концами за оголовки полозьев санок). Женька последовал его совету. – Всего вам доброго, ребятня, – подтолкнул Вовку к постромке, левой ступнёй подковырнул санки по ходу следования и… возок тронулся. – Передайте Михаилу и Марусе Рогозиным привет от меня. Да пусть приезжают в гости, как-нибудь на выходные. Хотя свободных-то дней у них и не бывает, – Маруся работает в детдоме кухаркой, а кушают сироты и в субботу, и в воскресенье. Да и у Михаила забот-хлопот на скотном-то дворе этого приюта, как говорится, полон рот… но им не привыкать… – Сергей Матвеевич рядом с Вовкой и Женькой молча ещё прошагал метров 30 – 40 … – До свиданья, дядя Серёжа, спасибо!.. – поблагодарили Женька и Вовка (как бы дуплетом) возчика… уже шагающего к дому своих родственников.
Вскорости, через три – пять дворов от дома родни дяди Серёжи, Казанцевы поравнялись с ватагой ребятишек (человек 7 наверное), разнопланово и усердно созидающих снежную бабу: кто-то накатывал колобов, кто-то (от пуза) водружал их на нижние, а кто-то просто стоял возле и размахивал руками, – руководил…
…Заговорила: «Ребята, слишком круто!..» – снежная баба.
Женьке в зимнем одеянии стало жарковато. Он расстегнул и распахнул пальтишко и сдвинул ушанку на затылок. Один из пацанов, который недавно любопытствовал возле повозки, вдруг развернулся лицом к приближающимся братьям Казанцевым и, показывая на них пальцем, заорал: – Вот они, ребя!.. Жиды!.. Жиды приехали!.. все из этой ватаги (среди них было и две девчонки) отвлеклись от своего занятия, уставились на Женьку и Вовку. Стали показывать пальцами, пританцовывать и кричать: – Жиды приехали, жиды приехали!!.. с чего они, глупые, взяли, что братья Казанцевы евреи… ума не приложить было Женьке и Вовке… Наверное, всё-таки, вероятней всего, потому такое придумали, что Женька был смуглолицый, черноволосый (хотя евреи и рыжими даже бывают). В тесовых воротах дома, что по левому порядку Увальной Битии, распахнулась калитка, и из неё выскочил ещё один мальчишка. Впереди … наперерез… и тоже стал орать, приплясывя, спячиваясь и тыкая то в одного, то в другого Казанцева. – Жиды приехали, жиды приехали…
Словцо «жиды» – ох, и времена же были!.. – воспринималось тогда почти столь же обидно, как и слово фашист.
– Ну, на такое… – было взъерепенился Женька, приостанавливаясь. Но тут же опомнился и взял себя, как говорится, правда что, в руки: вступать в драку было не резон – их то пятеро, не считая двух девочек. И если даже учесть в этой схватке своего Вовку, и то… достанется обоим по горбу на орехи, – подумал Женька. Набычился и Вовка тоже, сжав кулак правой с утолщённым (галочка раннего детства) казанком среднего пальца.
Братья прибавили шагу. Тут они, пацаны, то есть деревенские, вспомнили, видимо, свою недокатанную бабу снежную и мигом отстали. – Так-то оно и лучше… И здесь, однако, не только в Боголюбовке, вредных да задиристых пацанов деревенских хватает. Всё как-то не так, да ладно…– Женька, глянув на небо. –
Буран усиливался. Опять повалил снег охлопьями. Следы братиков и прокладываемые салазками полосы незамедлительно исчезали. Лета – как не бывало.
Двухэтажный дом из красного кирпича возвышался (главенствовал, удивлял…) над обжитыми, как бы присевшими (с углами рублеными в обло) домишками.
Два братца Казанцевых упёрлись лбами («глухо поцеловали») в запахнутые ворота из толстых досок, крашенных охрой. На улице – никого. Безлюдно и тихо-тихо… Видимо, время «мёртвого» часа. Вовка, опередив старшего, поднял руку, будто в школе возле классной доски, чтобы стереть мелом написанное прежде, привстал на цыпочки и… повернул кольцо калитки без особого усилия, слева вверх направо…
Калитка издала скрип и умолкла. Снег чист. Ограда казённого дома.
ПРИЛОЖЕНИЕ ЧЕМ НЕ ДИВО В ЯВЬ Фронт – мечтай не завлекая…
НА СВОБОДНУЮ ТЕМУСнег, которым были ошарашены братья Казанцевы, приехав в Увало-Битиинский детдом, истлел, сошёл, его нет!.. Установилась отличнейшая пьянящая даже, можно сказать, погода. С утра на весь день — чистое небо. Лоску то, лоску!.. Неотступная зима на деле решила ещё немножко погодить с покровом, хотя одноименный праздник прошёл. Капризы погоды.
Встреча с Марусей, двоюродной сестрой, два дня тому назад была тёплой. «Нянька» кинулась обнимать, представила Вовку и Женьку директору Данилу Николаевичу Дубинину. (Инвалиду детства, вполне возможно, и юности, – кто его точно-то знает). Левую ногу его, от колена и ниже, заменяла самодельная деревяшка с удобной лункой под култышку. Маруся тогда же, после разговора с Дубининым, познакомила Казанцевых и с воспитательницами. Женькина – Зинаида Андреевна Кравцова – не очень ему понравилась… (с первого взгляда, конечно). Вспомнилась Елена Евгеньевна, Боголюбовка…
На удивление детдомовская ребятня приняла «новеньких» ровно.
Вечерело. Женька шагал к здешней школе по договорённости с Кузьмой, двоюродным братом из деревни Аксёново, сыном рукодельницы тётки Марьи. Он пришел в гости к сестре своей, Няньке, поварихе, а теперь, взобравшись на завалинку здания (скамья такая вокруг школы), изредка мотал босыми ногами, не доставая до земли, выкладывая что-то интересное детдомовским пацанам. Рассказчик… отменный. Заслушаешься. Кузя – на год младше Женьки. Невысокого по своим летам роста, но крепко «сбитый», коренастый, жилистый. С жизнерадостной физиономией. Русый. Весельчак, одним словом. Ловкий парнишка. В отца Ивана пошёл. Того, сказывают, никто в деревне Аксёново в своё время, до войны, побороть не мог! «Как, бывало, не прижимает к земле соперник – вывернется и уложит таки на лопатки охочего мужика». Кроме, разумеется, тамошнего силача Герасима!.. Тут уж, конечно, видели бы: перед ним любой мужик деревни – как щенок перед слоном! Вот уж диво так диво!! Но о Герасиме… речь пока впереди.
– Вот и Женя, – кивнул в сторону приближающегося Казанцева Кузьма. – Новенький, – сказал кто-то из сирот. – Новенький-то новенький, – огласил (с некоторой завистью) Кузька, – да он, – ты не смотри, что маленького роста, – в седьмом классе учится!.. в Калачовку определили. Помолчал многозначительно и, как бы шутовски, добавил, похлопывая ладошкой по ближнему осиновому венцу; – тебе не в четвёртом выпускном вот этой, жили-были, здешней. (Школа Увальной Битии в 1943 – 44 учебном году ещё не доросла даже до семилетки)
Снег-то сошёл, но лужи (лывы)… – поблёскивали. Кузьма не ленив, нет. Он бодро так, даже шустро сполз с утепляющего жакета-завалинки, осмотрел себя, одёрнул мешковатый пиджак серого цвета и добавил, обращаясь уже к братку: – Пойдём, Женя. Зови своего Володьку, вон он с пацанами о чём-то разводит тары-бары, толкует. К няньке в гости. Она приглашала на оладьи. И, переступая мокроты, пояснил: – Отпросила вас обоих у воспитательниц аж до вечерней линейки. До отбоя.
Доси не верится, но… так было и, думай не думай, – сколь ни двигай логарифмическую линейку в направлении пункт «У» — пункт «К» по карте Омской области (масштаб в 1-ом см. – 5 км), сколь ни прикладывай, а всё выходит, что от Увало-Бтиинского детдома до Калачовской средней школы – 5 километров. «Катись колесо шевронное, надоела мне жизнь шаблонная…»
…ба, – впервые вижу галку!.. здесь, что думает: «На крыше лучше – воздух не колышет». – Не сидится ей на кроне, галке, маленькой вороне.
Итак, не ради хороших оценок и не из-за боязни быть наказанным – посильным, – поди, ты!– бодрым шагом, с заплечной сумкой, начинённой канцелярскими принадлежностями, учебниками, да тетрадями, – (достатка сороковых), – Женька, наконец-то, добрался до этого учебного заведения.
Рановато. Калитка ещё была заперта (на кутак).
Нежаркое солнце пологим склоном небосвода – к закату, к лесу за деревней возле Иртыша. Оно как будто на заказ щедро купало своими лучами сизо-бурые тревожные клубы туч и внизу окрестный окоём.
Школа как школа, довоенной постройки. Похожа, как две капли воды на такие же сельские в сети народного просвещения – в Степном, в Шараповке… и даже на улицах «Северных» в Омске, где Казанцеву Женьке уже пришлось поучиться: рубленая в лапу из добротных сосновых брёвен. 17 – 20 венцов с прослойкой из мха (сухого, конечно) между каждым. Здание под железной крышей, выкрашенной зелёным, с широкими окнами без ставен. Обнесено деревянным штакетником. Ну, и так далее.
Над парадными дверьми – не очень аккуратно исполненным шрифтом, слева направо, — ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!.. – Смотри ты!.. – подумал Казанцев, – в прошедшие пятницу и субботу я этого приглашения не замечал.
Здешние ученики начинали слетаться-стягиваться. Но их было ещё считанные единицы. Погода – переменчивая. Ажур предшествующих дней рушился – по небу кувыркались клубы сизых облаков. И, чуть ниже, – нет… да, не «почтарь», а дикарь-голубь, клинтух – в стремительном полёте с востока на запад!.. видимо перемещался от леса-колка к колку… Да, но… выныривающее, блестящее, ослепляющее солнце вселяло надежду.
Из форточки окна, как из репродуктора, исторгалась мелодия и слова песни «Выходила на берег Катюша…», исполняемые силами вокального кружка. – Может, к гастролям в зимние каникулы готовятся, – подумал Женька. Из-за переполненности занятия в школе проводились в две смены. Казанцев приходил ко второй. И это было как раз то, что надо: учись он в первую – опаздывал бы на занятия.
«… выходила, песню заводила…», – долетало до слуха, а Женьку, почему-то вдруг, объяли, обворожили слова и мелодия песни про соловья и сироту. О его, беспризорника, доле:
«… запоё-от и просвищет, и опя-ать улетит, а моя-то лишь моги-илка всё лежи-ит да лежит»…
К чему бы?.. – мелькнула мысль опять же; Казанцев встряхнул головой, дёрнул на себя дверную ручку и… очутился в полутёмном широком коридоре школы.
Однозвучно зазвенел латунный колокольчик…
В проём двери «7-Б» класса косыми подвижками протиснулась учительница русского языка и литературы Ольга Михайловна Вольяшина, с высокой стопкой тетрадей перед собой… Она проследовала к столу. Присела и развела руки, тем самым определив тетради. Выпрямилась и ожидающе взглянула на класс. Шум-гам прекратился. Отроки встали. Все как один. Иначе и не могло быть в те лета. – Здравствуйте, ребята, – ответно поприветствовала учительница хорошо поставленным голосом, – садитесь, – и, намётанным взглядом окинув классную доску, повелительно спросила: кто сегодня дежурный? Со средины среднего же ряда класса вспорхнула, как жаворонок в поле, рыженькая девчушка домашнего вида Танечка Незнамова в поношенном форменном платьице в обтяжечку, с беленькой манишкой на груди… – Почему не намочена тряпка?!.. – Я – сейчас, Ольга Михайловна, – прощебетала канарейкой провинившаяся и, схватив пылящую тряпицу, скрылась за дверью.
Но доска оказалась чистой, вытертой. Видимо, уборщицей, усердной и сердобольной тётей Лидой (техничка, сочувствуя Женьке, открывала ему класс, когда он приходил в школу раньше времени). Мел был на месте. Ольга Михайловна взяла стерженёк, обёрнутый захватанной бумаженцией с торца, и… красивым почерком, с положенным «наклоном» и, насколько это можно, «нажимом», стала выводить жирными буквами:
СОЧИНЕНИЕ!–
Мел осыпался. Класс притих. Перешёптывались…
ТЕМЫ:
1. ……………… 2. ……………… 3. Героика Павки Корчагина по роману Николая Островского «Как закалялась сталь». 4. Как мы провели каникулы? (Чем ты помог, помогла фронту?) 5. На свободную тему.
Вся эта процедура заняла не менее 7 минут.
Скрипнула створка двери – вскочила, вернулась шустрая дежурная. Зыркнув на преподавательницу, положила мокрую тряпицу в ложбинку… и села на своё место, приглаживая ладошками каштановые волосы, заплетённые (втрое) в увесистую косу, внимательно вчитываясь в предложенные темы.…
Женька выбрал последнюю из тем. И… вспомнилась ему вся «околесица»:
«Боголюбовка. Тропа, хоть и была ходовая, но снег, нападавший за ночь, припорошил. Детдомовцы в недавно выданных казённых негнущихся серых валенках… Игнат Володин, Витька Нестеров, Женька Казанцев, Федька Иванов и, кажется, смешливый дылда Паша Петров – шагали в крестьянскую баню «по белому». Гуськом (в кильватер)…
…«Деревенских» было семеро. Три по правую сторону тропы, четыре – слева… с кольями наизготовку. Перед Женькой очутился один из них, и с этого момента Казанцев потерял контроль над собой. Видел только дергающееся из стороны в сторону матовое пятно, наверное, это и было лицо противника. Вырвал железную гайку сбечёвкой, намотанной на сжатую в кулак ладонь, из кармана пальтишка, взмахнул что есть силы и закрутил над головой!.. стараясь опустить её на макушку этого мутного овала. Не помнит, достигала ли она цели. Вдруг как-то невольно присел, почувствовав удар по голове, но… таки, продолжал упрямо взмахивать, уже как-то больно лениво. В глазах помутнело. Вот незадача – взмахивать и опускать грузило на предполагаемую голову «деревенского». Теперь даже как бы косвенно, как бы, косолапо лепил, не точно…
Сквозь мутную пелену в глазах успел ухватить взором момент подлёта бахилины на деревянной подошве к его лицу. «Эта обувка, видимо, сшита из шинельного сукна…», – тогда подумал и… провалился. Очнулся было, усмотрел вблизи головы алый снег: «Должно быть кровь…», – как-то безразлично подумал и снова потерял сознание.
Открыл глаза и посмотрел вокруг. Удивлённо так, как будто только что на Божий свет народился. Перед ним – медсестра Полина. В щепоти её руки – тампон ваты. Пахло нашатырём. Ну, наконец-то! – промолвила она, – слава Боженьке, всё будет хорошо, Женя, ты меня слышишь? – Женька слышал, но «голова закружилась». Глиняный кувшин с осенними цветами стоял на его тумбочке. – Это девчонки, наверное, – подумал Казанцев. А рядом примостился стеклянный гранёный стакан, наполненный водой, понятно, что кипячёной, из оцинкованного бачка, что в коридоре на табуретке. – Осмысливал. Ощупал голову. Она была забинтована. Под повязкой оказался и его левый глаз. Сразу-то Женька и не понял, что смотрит одним. В спальню заглянуло солнце. На половицах и заправленных постелях светлым пятном обозначился квадрат окна. Полина Борисовна приблизилась, наклонилась, задрала край повязки, освобождая глаз, и спросила: – Женя, ты и этим глазом видишь? – Да, – кивнув головой, прошептал Женька и поморщился от боли. – Ну и хорошо, что хоть глаз цел. И, вроде как, нет сотрясения мозга – мыслишь-то здраво. В голове шумело. Где-то между бровей саднило так, что хоть волком вой. – Посмотри, Женя, что тебе девочки подарили!.. – продолжила Полина. Она была всего-то лет на пять, шесть постарше Казанцева. – Я вижу, Полина Борисовна, – прохрипел Женька и откашлялся.
Не струсил, не убежал. Вступил в рукопашную; влип, правда, – блаженствовал Женька, трогая правой рукой (через наслоения бинта) переносицу, – шапка слетела. Будь она на калгане – не проломили бы. Внаглую , сзади, с тыла… бесчестно. Безжалостно били. Кольями по голове!!.. и…
Проснулся в третий раз за сегодняшнее утро, когда мальчишки, погалдев какое-то время, ушли в школу. Потянулся под суконным одеялом, что поверх простыни, перевалился с правого бока на левый, приподнялся, опираясь на локти, взбодрил соломой набитую наволочку, подоткнул под себя края одеяла. Уложил забинтованную головушку поудобнее и… зажмурился. Раны на затылке и переносице ныли. Пульсировала боль в рассечке посередь бровей.
Скрипнула входная дверь. Казанцев сквозь прищуренный правый глаз, как через смотровую щель танка (будто на фронте) увидел Надю Кузнецову. На алюминиевом листе с загнутыми кромками, который устойчиво расположился на ладошке с растопыренными пальчиками перед её личиком, были размещены глубокая чашка, столовая ложка (тоже алюминиевые). Кусочек комкового сахара и ещё что-то. Да плюс гранёный стакан с чаем, а поверх стеклянного стакана – горбушка хлеба. – Значит, она сегодня дежурит по кухне, – осмыслил. И не понятно почему, притворился спящим, определяя на слух, как Надя перебазирует завтрак с подноса на тумбочку, что стояла рядом у изголовья Женькиного топчана. Всё стихло.
И тут свершилось что-то такое неожиданно запредельное… – По Женькиному телу пробежали мурашки. От пяток до самого затылка под бинтом. Евгений почувствовал своими губами аромат прикосновения жгучих, как красный перец, девчоночьих губ… и… продолжал притворяться. Какая-то неизвестная приятная истома охватывала его тело.
Слышались удаляющиеся лёгкие шаги, скрип двери, снова всё смолкло. Наступила блаженная тишина. Женька раскрыл глаза и улыбнулся. Как дань времени, всколыхнулась было мысль: «Как-то там папка на фронте?..» – и тут же исчезла. – Милая, Надя!.. – подумал. Оглядел знакомое помещение: ряды заправленных косолапых топчанов, тумбочки, недавно подновлённые голубой краской. В чёрный траурный цвет (война же) – толстуха-печка (голландка). Дунька, как её прозвали меткие острословы-мальчишки. Зимой, судя по прошлогодней, когда в спальне было холодно, липли ладошками к «Дуньке» погреться, обнимали. Это и всё-всё остальное предстало с такой чёткостью, ясностью, объёмно… какой Женька ещё не видывал никогда в своей жизни.
Утром следующего дня Полина Борисовна медленно сняла бинт с Женькиной головы, по-матерински нежно, но решительно наложила железную скобку на просечку с левой стороны переносицы (было больно, но терпел) и снова так же осторожно забинтовала… Чалма такая.
После школьных занятий и вскоре после обеда в спальню мальчишек вторглись девчонки. Исключительно редкое явление. Их было трое: Надя Кузнецова, Верка Новицкая плюс ещё какая-то, а кто именно, Казанцев не помнит. Они торжественно, немного смущаясь, теперь уже воочию поднесли Женьке пучок веточек с листочками тёплых цветов. Пополнили букет, оживляя его своими голосами. Подчалили тумбочку к Женькиному изголовью. Развели в стороны половины штор. Стало светло. Запахло лесом и… ещё чем-то таинственным, щемящим Женькино сердце.
Смуглянка Надя Кузнецова сидела рядом. Ощущение счастья совершенно необъятного. Она вручила накануне заказанную книжку «Как закалялась сталь» Николая Островского. Женька с Надей посещали школьный драматический кружок. И готовились на зимние каникулы к выездному концерту в Омске в подшефном протезном госпитале, где Казанцеву предстояло прочитать (наизусть, конечно!) отрывок из этого романа.
Надежда была довольно спокойной. Как будто бы вчера ничего такого не было, не произошло… – Странно как-то, – подумал Женька, – уж не примерещилось ли мне?..
Пощебетав какое-то время, девчонки дружно поднялись и пошагали к выходу. В дверном проёме Надя задержалась, обернулась и помахала Женьке сомкнутыми прямыми пальчиками правой руки.
Посетительницы, между прочим, хорошую новость сообщили: «У нас в корпусе сегодня вечером будут показывать «Чапаева!»…
Галдела ребятня, а морозы крепчали.
Высунувшаяся из наволочки подушки соломинка кольнула Женькину смуглую щёку. Он привстал, выдернул её. Вновь опустил забинтованную голову и продолжал слушать.
Вечером смотрели обещанное кино. В широком коридоре между спальнями мальчиков и девочек, сзади сплотившихся зрителей, монотонно гудело «динамо» – агрегат вырабатывающий электрический ток, ротор которого вращали «от руки» через рукоятку огольцы поочерёдно. В качестве экрана служила белая простынная ткань, ссуженная (с отдачей, конечно), кастеляншей тётей Катей. Этим ситцевым полотном было занавешено единственное в коридоре окно. Всем пацанам кино показалось «законным», очень понравилось, хотя и тогда ещё… немое. Они были потрясены. И после отбоя долго не могли успокоиться. Обсуждали эпизоды в темноте. И многие из парнишек вскакивали даже во сне. Взмахивали рукой, воображая, видимо, что она с булатной шашкой клинковой стали. Женька тоже заснул не сразу. Смотрел на звёзды, если они вдруг появлялись в прогалинах облаков. Только что народившийся месяц висел на одной из них. Самой яркой.
Одними губами, глухим беззвучным шёпотом декламировал отрывок, который ему предстояло прочесть в госпитале перед тяжело раненными, из романа «Как закалялась сталь», разученный наизусть где-то перед войной под строгой режиссурой отца, теперь сражавшегося на западном фронте под Ленинградом. – «Корчагин охватил голову руками и тяжело задумался. – спокойно, чётко, хлёстко начал Казанцев уже во второй раз, – перед его глазами промелькнула вся его жизнь с детства и до последних дней… – Хорошо ли, плохо ли он прожил свои 24 года?.. – он должен ожидать чего-то ещё более ужасного…– и, войдя в роль, со всей отдачей своих сил и чувств (возможно даже переходя с шёпота на голос), – а ты забыл, как под Новгород-Волынский семнадцать раз в день в атаку ходили и взяли-таки наперекор всему. Спрячь леворвер, – Женька прочитал слово револьвер тогда именно так: «леворвер», – и никому и никогда об этом не рассказывай. Умей жить и тогда, когда жизнь становится невыносимой. Сделай её полезной».
Что, спрашивается, делили-враждовали «деревенские» и мы, тогдашние «детдомовские», между собой? И доныне не поддалось истолкованию. Согра, дебри какие-то. Глупость. Хотя что-то по этому поводу сказать можно. Но не сразу. Такое не спишешь. Гудит память, тревожит. Та «кулага» просится излиться на чистый, как свежий снег, нападавший за ночь на горбылину сугроба, лист бумаги. Заколдованность (закодированность)? Круговая порука?.. Но ведь и взрослые парни, чуточку не доросшие до призыва в армию, отправки на фронт, мужики, почему-либо не попавшие на передовую, дрались. Да ещё как!..– Ходили с кольями «улица на улицу». Так уж нам-то, тогдашним пацанам, простительно, вроде…
Оглушительной, как выстрел из пушки сорокопятки, была весть для Женьки Казанцева, а может и для братишки Вовки тоже, весть, прописанная химическим карандашом в письме-треугольнике с обратным адресом «полевая почта…». Отец братьев Казанцевых сообщал, что его просьба, о переводе Вовки и Женьки из Боголюбовского № 210 в детдом № 110 Увало-Битиинский удовлетворена. И что они, должно быть, об этом уже знают. Далее отец коротко и ясно (как на подоконнике) объяснял, что нужно сделать перед отъездом и во время следования. После полудня, ближе к вечеру, братьев вызвала к себе, в комнату для воспитателей, Елена Евгеньевна. – Женя и Вова, – сказала она из-за письменного стола, – присядьте на стулья. Когда братья разместились, она торжественно и вроде как грустно продолжила, – из ОБЛОНО пришла выписка решения о том, что вы…– и стала подтверждать уже известное братьям.– До «передовой» из Омска «добро» дошло почти одновременно, что и до Боголюбовки, несмотря на многотысячную разницу в расстоянии.
– Мы уже знаем, Елена Евгеньевна, и папка нам в письме подробно объяснил, как добраться до Увальной Битии, до того детдома, куда нас переводят, – сообщил ей Женька. – Тогда, братики, мне остаётся только сказать, что завтра утром, сразу после завтрака, завхоз Григорий Петрович подъедет к спальному корпусу на подводе и отвезёт вас в Марьяновку на станцию. К ветке «ИСИЛЬКУЛЬ — ОМСК». Ну, а дальше уж вы самостоятельно доберётесь. Сегодня же – увязывайте свои вещички в узлы. Верхнюю зимнюю одежду и обувь мы вам выдадим, – осень на дворе. Получите со склада у тёти Кати. Она вам и продукты выдаст на дорогу сухим пайком. Консервы: тушёнка, паштет, – помощь из Америки, – благо, есть чем порадовать. Хлеб, масло, сахар там и ещё что-то. В общем, тётя Катя положенное вам подберёт, она уже знает, – и, глядя на братьев, заметила: что-то вы, Женя и Вова, я вижу, не очень рады отъезду. Да и нам тоже грустно расставаться… »
Женька очнулся от воспоминаний, раскрыл новую выданную тетрадь, вывел большими буквами:
В ПОДШЕФНЫЙ ГОСПИТАЛЬ
и провалился в ещё более свежие воспоминания.
(Мало ли чего интересного произошло, стряслось в минувшее лето предвисокосного 1943 года и запомнилось Женьке на всю его долгую, конопатую, во всех значениях этого слова, эх, я – не я!.. – и в том детдоме 210, и в этом уже, Увало-Битиинском …)
Гастроли состоялись.
Казанцев Женька тогда, по приезде в Боголюбовку из Омска, был на седьмом небе, – ещё бы, раненые красноармейцы-зрители три раза вызывали его на бис после прочтения им со сцены довольно большого отрывка из романа Николая Островского «Как закалялась сталь»! Хлопали, кто как мог!!.. Да и совсем уж малюсенькая роль раненого бойца, из инсценировки чьей-то повести на военную тему, где он должен был отвести намерение сестрички перебинтовать ему голову и простонать: «Нет, не надо, – больно только будет…», – удалась. Вся труппа, ездившая в Омск, привезла «благодарственное письмо» от командования госпиталя, заверенное круглой печатью!..
В Калачовской школе, попробуй пойми тут – почему, отрока Женьку… прозвали Кренделем!.. Кличка Казанцеву страшно не нравилась. И он по этой причине старался меньше бывать в коридоре. И на переменах всё больше отсиживался за (отданной ему на прокат) 1/ 2 задней парты среднего ряда с краю, что ближе к окнам, привлекающим к себе учащихся своим широким обзором. По правую его руку сидел Гришка Чуркин. Второгодник. Дылда чубатая.
Строгий такой понедельник. Женька пришёл в школу раньше времени. Примерно за полчаса до начала занятий. Уборщица тётя Лида, добрая душа, по уже складывающейся традиции открыла ему двери класса. Казанцев огляделся и прошёл к своему месту. Вытащив необходимые принадлежности, учебники, тетрадки, поместил сумку в ногах под партой; от нечего делать извлёк из кармана штанов свой остро отточенный, сделанный ещё в Боголюбовке, ножичек… на шнурке от ботинка … и стал вырезывать на нижней стороне «откидушки» наклонной столешницы парты, выкрашенной в чёрный цвет, первые заглавные фамильные буквы: «К» и «Е», инициалы по-литературному. Покончив с этой проказой, Женька смёл (ладошкой в ладошку) мелкую стружку. Подошёл к окну и вышвырнул её в раскрытую форточку… Свита чутких разномастных голубей не замедлила себя ждать и встретила Женьку полыхающими крылами, «с распростёртыми объятьями», вроде как аплодируя даже. – Клюнули, обманулись!.. – улыбнулся Казанцев. По небу проносились низкие сизые тучи. – Чего доброго – снег выпадет!.. – подумал, сгорбатившись…
Не канонический звонок, а колокольчик («дар Валдая»), трепещущийся в поднятой над головой правой руке дежурного по школе, чумного пацана, солируя, разогнал по классам учеников.
Первым уроком значился «русский язык».
…Татьяна Заречная стала разноситьпроверенные тетради по партам. Женькино чутьё… предсказывало ему, что … что-то произойдёт, и он заранее онемело ждал.
Ну, вот: когда девочка раздала все тетрадки, выяснилось, что Женькиной почему-то… не оказалось. Казанцев поднял руку, чтобы спросить. Порывался встать, но учительница, заметив его нетерпение, жестом, (как вроде дежурный матрос недавно в Омске, на пароходе «Смелый», под портовым краном, – висевший груз какой-то по заказу для севера), осадила его на место.
– … Ваши сочинения, ребята, – лирически вроде как заговорила Ольга Михайловна, – меня на этот раз порадовали. Отдельные работы … славные. Есть, конечно, зелёные, образно говоря, и такие, что не в какие ворота не лезут. Или так даже – кривые как – преподавательница призадумалась и… выдала – как сохнущие стручья фасоли, скажу я вам. Ну, например, Гриши Чуркина, но ведь и не без этого. – Гришка насупился, взглянул исподлобья, ширкнул рукавом рубахи по парте и произнёс: – Вона!.. – схватившись за правый край столешницы. А учительница продолжала: …и, может, ещё Петра Меченого…
Ольга Михайловна подошла к напрягшемуся Женьке, потрепала его черноволосую голову…
– Прежде чем перейти к объяснению нового материала, я бы хотела прокомментировать одно сочинение на свободную тему, Евгения Казанцева. Зачитаю вам концовку-развязку этого рассказа, – и, сжато изложив содержание, Ольга Михайловна стала читать… «с чувством, с толком, с расстановкой»:
«… – Где вы запропастились? – с укоризной глянула на Кузьму Нянька, пропуская ребятню через калитку в ограду (дальше лидировал Кузьма, не раз побывавший в этом доме) и, приостанавливаясь, в саму избу (через сенцы). При этом продолжала наговаривать: – Проходите гостинёчки вы мои хорошие… Женька огляделся. Во дворе чисто.– Я уже и наварила и напекла, и на стол собрала, сопровождала братцев Маруся как-то по-матерински тепло, по-доброму. (Собаки не было). – Уж давно бы стоило пригласить вас в гости, да всё дела да дела. Теперь-то полегше. Хоть воду на себе не таскать, – на коне Удалом в бочке Миша привозит. – А где он, Нянька? – прервал её Кузьма. – Да он, Кузя, в погреб полез, гостинцев Жене и Вове достать: морковки да брюквы. Зубки-то у вас, братки, я вижу, все белые да вострые. Похрумкаете там, в приюте. Скоро придет Михаил-то, – и продолжала, – а то, ить, бывалоча, как только детдом-то открыли, приходилось самой из старицы в вёдрах под коромыслом на увал… крутой тропинкой. Встанешь в 5, а когда и в 4, надо же к завтраку еду приготовить: «второе» и «третье», да не на одного же человека, семьишша-то – вона, ну, да, ладно: выдюжила, стерпела – и ладно. –
Класс «7-Б» притих, заинтригованный. –
И сразу за стол, к оладьям. Вы же, Женя и Вова, поужинали, поди, не слишком-то голодные. Вот разве что Кузьма Иванович ненаглядный, ну, да, Кузя, хочешь, так возьми половник, начерпай себе щей из чугунка, вон, в печке у загнетки.
(Уместно сказать, что в Увало-Битиинском детдоме кормили несколько лучше, чем там, в Боголюбовском. Может, потому, что воспитанники первого – бывшие блокадники-ленинградцы, в основной массе… Оттуда детишек в своё время «повыдергали» на самолетах в ближайший тыл к ж. д. станциям, а там уж «500- весёлым» в теплушках-вагонах, в основном за Урал, в Сибирь, развезли по детприёмникам. Оттуда – по детдомам).
– А разве оладышки не еда?.. – отозвался Кузька и, подцепив очередную оладью вилкой, окунул её в густую сметану, наложенную (по-домашнему) в общую фарфоровую тарелку.
– Вот и Миша. – Заметила Маруся.
Михаил Яковлевич Рогозин, 33-летний мужик ростом под самые полати, сделал шага два к столу от порога и спохватился: – Я сейчас, только руки вымою. – Сказав это, он каким-то несуразным движением плеч спустил с себя пиджак и как бы стряхнул его на лавку (что – вдоль горничной стены). Я удивился: какие там руки?!.. правой-то не было!.. и рукав гимнастёрки был подвязан тесёмкой, что ли, перехлёстнутой подмышкой через «оголовок» плеча!.. Дядя Миша обернулся, подошёл сбоку… и левой ладонью тюкнул снизу вверх по соску рукомойника формы горшка из глины, (обожжённого, не глазурованного, но лощёного) или даже формы ананаса-соплодия заморского, должно, чтобы убедиться, что вода в умывальник налита. Полая, изменчивая струя полилась… – Ну, что ты, Миша!.. постой, – встрепенулась Нянька, – дай же я тебе помогу; подойдя к мужу, взяла его расслабленную лапищу в свои руки и… стала её мыть… потом сдёрнула с гвоздя льняное, с тесёмками в один ряд, белое-пребелое, с вышитыми крестиком по концам полотенца задиристыми петушками и стала вытирать эту лапу, руку то есть. А дядя Миша стоял и улыбался себе как ни в чём не бывало, как… блаженный или младенец, неспешно подошёл к зеркалу, пригладил светлые волосы и, приближаясь к столу, забасил: – Ну, здравствуйте, Женя и Вова!.. давно на вас хотел взглянуть, там, в детдоме, да замотался, – он сел за обеденный стол на самодельную табуретку, пристально посмотрел на меня, лоб наморщил… и вдруг произнёс: – Постой, постой, паренёк, где-то я тебя видел, да уж не ты ли это читал в госпитале со сцены перед нами отрывок про Павла Корчагина?!.. Я удивлённо взглянул на него и кивнул головой. – Ух, ты, – воскликнул Михаил Яковлевич, – вот это встреча, вот это да!.. – он, как-то растерянно взглянув на Марусю, на Кузьму, вроде как печально договорил, – растрогал ты нас Женька тогда до слёз. – И процитировал: «А ты забыл, как под Новгород-Волынский семнадцать раз в день в атаку ходили и взяли-таки наперекор всему!» – смахнул со щёк непрошеные слёзы, – на всю жизнь запомнил.
С тех пор мы подружились и в свободное время (чаще по воскресеньям) я помогаю завхозу дяде Мише ухаживать за скотом: задаём корм, чистим в стайке и в хлеву. Подметаю ограду. Ну, и ещё что-то там, по хозяйству. – Вот собираемся в лес по дрова съездить.
Ольга Михайловна замолчала. Муха пролетела …
Учительница снова подошла к напрягшемуся Женьке, потрепала его черноволосую голову и проговорила: – Женя, моя оценка твоей работы по литературе – отлично!.. —
Первая страница тетрадки и последующие её развороты были испещрены, (как попа Витьки Нестерова, Женькиного друга по детдому, исхлыстанная сторожем Боголюбовского фруктового сада Дзызом корзиночной лозиной. В тот памятный вечер… всяко, в косую…) исчирканы настоящими (фабричными) алыми чернилами!.. – Но, дорогой ты мой Женя, ошибок у тебя, увы – свёкольный разлив, Красное море. И твои знания по грамматике русского языка… плачевны. Будем работать.
А за рассказ спасибо.
Юдоль се, Калачовка, вот, такая: и смех, и грех вам, хоть стой, хоть падай.
Хвост сочинения, ПРОДОЛЖЕНИЕ, которое Ольга Михайловна по какой-то причине не стала оглашать… –
Ох, снегирей-то!.. – Птах разных – уйма: «знакомыши» – воробьи, (мясничок) жулан… и птиц хватает, как же: ворон-сорок плутовок… Выпал снег-первач – сошёл, подметаю во дворе, – неловко дяде Мише, и Лёшка помогает. Хороший пацан. А чем займёмся завтра, угадать трудно. Дядя Миша назначит, что будет, то и будет.
Навоз отвозим в специальную яму.
Бык (вол) «Комолый» ниже среднего роста и… большущий, складный собой – «Пестрый» Черно-белой масти. С рогами острыми-преострыми ухватом (под корчагу, может). Странное дело: такие разные по характеру и стати, а ходят в одном Ярме!!
…Пёстры, как пырнёт!.. Комолого-то, вдруг, ни с того ни с сего. В бок! – тот бедняга, зажмурит глаза коровьи (может, от боли), ужмётся, скрючится, рад сбежать бы до лучшей поры, ну, хоть в тартарары!… что ли, да… ярмо не пускает.
Кроме волов на скотном дворе детдома ютятся: мерин «Удалый», две коровы, штук семь овечек и три хрюшки-боровка, оставленных в зиму. А из крестьянского инвентаря – два плуга, две бороны и ещё что-то. На одну-то Руку!!
Лёшка Колмаков иногда помогает… Толковый парнишка. В пятом классе учится. Не лентяй, не засоня. Его из Ленинграда – на У-2, а потом поездом в Омский детприёмник… Папка мой в первый раз под Ленинградом был ранен. И его наградили медалью «За оборону…».
Вот и колокольчик-звонок латунный. Это вам не ступка с пестиком (чугунные)… Кончаю.
Евгений Казанцев.
но и не вымарала же окончательно!.. а только испещрила ручкой, макая пёрышко «Пионер» (в галстуке) в … чернила.
А жизнь катит себе… своим чередом.
ПРИЛОЖЕНИЕ:
КУЗЬКИНА МАТЬ
Мы ждали, кажется, оладий Пасхальных ждали, а пока – То возносились на полати, А то бесились у шестка.
– Да не мешайте, кыш, чертята – (А ребятишки всё снуют) – Где деревянная лопата, Которой тесто в печь суют? –
Нас тётка Марья унимала. … И Кузьке-братке, а не мне, Что называется, попало. Плашмя лопатой по спине.
Межа жизнь личная – двоична: И очень плохо, и отлично…
ДИЛЕММА Нынче… в окна снег не лепит, – вёдро, день великолепен!.. Сед почти, но не совсем. Мне уже 77. Как бы апостериори, встреч мне ветер дует в поле. Горе луковое – я!.. сиверко, ну как хвоя, мне ж в лицо, а не кому-то, колкость ветра-баламута. Школа. Сумка-маята… в те далёкие лета. Я детдом свой не ругаю… А деревня-то другая, не Увало-Бития (Калачовка, помню я). С ума ж в пору материться: ночь теперь, а мне не спится!.. А в Увальной Битии лиши до шёстого свои!!.. День изо дня (без ночёвки) в энтой школе Калачовки (Я немею!!..) – ребятня… кличет Кренделем! Меня…
– Хоть ветра против, но, кажется, вовью я и свою струю…
ИЗ ШКОЛЫ
– Если желаете, то извольте. Только, к сожалению, я не умею говорить и меня не всегда можно понять. Доктор подумал и начал: …
«СТЕПЬ» А. П. Чехова.
Нахватав, словно цепких, сохнущих на корню пампушечек, репейника, отметок: 3 «плохо» (за невыполнение домашних работ: по геометрии, русскому языку, алгебре) и «хор» – по литературе, отпросившись у военрука с последнего урока, предварительно, как из ППШ, отстрочив ему очередью ответ на вопрос «Устройство затвора винтовки?» – «Стебель, гребень, рукоятка, пружина, боевая личинка, курок с пуговкой…боёк», новичок-семиклассник Женька Казанцев, вышел из учительской и открыл (чин-чином) по договорённости двери коморки технички тети Лиды.
Выволок лыжи с бамбуковыми палками и вышел на улицу. Снежок приземлялся ровно по нити отвеса. Было градусов 10, не больше. Ревностно судачили две хитроносые сороки, присевшие на сучках верзилы-придворного тополя, словно воровки, а птицы-то всё равно Божьи. Дуэтом цитировали нечто заученное, а, возможно, и скороговорку, – тренировались. Затмение на них нашло, что ли (как, впрочем, и на самого Казанцева). – Хорошо!.. – подумал Женька. Огляделся. … Выложил обе лыжи между воткнутых палок, вдвинул ноги (в пимах) в ременные настороженные крепления-хомутики из бычьей кожи согнулся, опоясал ремешками запятники, сделал шага три, притопывая, и… заскользил…
Справа по ходу, впереди следования — жулан молоденький, ещё даже ни разу не перезимовавший (мясничок), шустрый воробышек и одна из тех двух, кадровая служительница «сарафанного радио» сорока-белобока. Она до того последовательно перелетала с места на место вдоль заборов, от одного невысокого (осинового) телеграфного столба на другой, от усадьбы к усадьбе и что-то, как отче наш, стрекотала, стрекотала!.. что Женька даже приостановился в замешательстве. Но надо было поспешать, хотя бы, как… возникший ниоткуда лёгонький, почти невидимый, снежный вихрь, – день то короткий. Этот край деревни расселялся на пологом склоне невысокой гривы…
Наискосок улицу деревни Калачовки перебегал какой-то мальчишка. – Парень, это дорога на Увальную Битию? – Куда?.. – вроде как не понял встреченный оголец. – А тебе куда надо-то? На Увальную?.. ну-ну – шагай. И Казанцев продолжил скольжение. Благо, снег был ходкий, не липкий.
«За-агудели, за-ашумели, провода, Мы-ы такого не-евидали никогда…», –
пришли на ум Казанцеву строки популярной в то время песенки-стихотвореньица. Почему-то вспомнилась вдруг Степановка, которая бала от Калачовки ближе чем от Увальной Битии, баба Лиза, дядя Зотя, – он, правда, теперь где-то там, на западе, разъезжал на своей полуторке по фронтовым дорогам, – Толька, двоюродный брат по матери же и другие из тамошней родни. – Летом отпросимся с Вовкой, он ведь в Степановке родился!.. и давно умершая (помнится, в селе Горькое) от брюшного тифа мамка родная, она же тоже тамошняя, степановская, сходим в гости к тёте Нюре. Поговорю с Полиной Семёновной, своей бывшей учительницей. Она – жена дяди Зоти… – подумал. Солнышко светило. Настраивалось на закат (за горизонт). Заулыбалось новизне предстоящих видов, возможно. И Женьку… манила дорога. Кумушка-сорока отстала. Но проявилась неболшенькая стайка красногрудых пионеров-снегирей. Эти птахи по одной взлетали, вспархивали на деревца рябины и тала, оставляя после себя неглубокие полые формы-луночки.
Ветерок-то, и он попутный, и буран, и он уютный… стих… С неба манна, нет?.. но грей хоть осевших снегирей!!..
Ночь приближалась, но до полной темноты (если луне не суждено быть на небе или если её и звёзды тучи скроют) – часа два будет.
Слева, в ограде последнего дома, протяжно, по-волчьи, залаяла собака.
– Писем с фронта от папки давно не получали… Успею, доберусь засветло, –
Широка страна моя родная, много в ней лесов полей и рек… –
мысленно пропел Казанцев, но и прибавил шагу. Дорога, змеясь всякими там эвольвентами и Коробовыми кривыми: овоидом и прочими, впрямь (и вкривь) поскрипывала. Было хорошо. Шлях шероховатился, но не круто, так, отлогими волнами. Природа, как говорят, «шептала». И Женька, где шагал (если — на гриву), где скользил под горушку. Благо, «поклажа… была… легка…». – Где-то там Боголюбовка, – баба Рая по фамилии Щука, «Емельянов» («Глубокий») колодец, детдом № 210 и… Надежда Кузнецова!..
Всё шло как надо: Калачовка была давно за спиной…
«О русская земле! Уже за шеломом еси!..– вспомнил и заговорил было Казанцев… Словом о полку Игореве, – и ещё, – Седлай, брате, свои бръзые комони, а мои ти готови, оседлани у Курска напереди».
И тут вдруг ему показалось, что идёт-то он вовсе и не туда, не в Увальную Битию!.. – Странно?!.. – мелькнула мысль. Парнишка остановился и огляделся. – Верховой снежок подгонялся попутным ветерком оседал и – задирался, стелился… канителился…
И казалось продрогшему, несмотря на ходьбу, Женьке, что он с каждым продвинутым шагом приближается к Увало-Битиинскому детдому, какому-никакому уюту, теплу. Должно быть ясно, что никто его там не вспоминает. Вот разве – брат Вовка, да Маруся-повариха, сестра двоюродная, жена дяди Миши, ублажив уже две смены ребятни, поджидает его, Женьку, чтобы покормить да уйти по темну, наконец-то, домой к семье и заняться своим хозяйством, – дел-то по дому тоже невпроворот.
– Поторапливаться надо, тьма наступает, – путались мысли в Женькиной голове, как снежок под ногами, гонимый неприкаянным ветерком.
Между двумя колками лиственных деревьев солнце склонялось к горизонту. Еле подвижные тени от деревьев и от стога сена дотягивались почти до дороги… Вдруг одна из этих тёмных полос мотнулась, как маятник огромных ходиков-часов!.. Казанцев убавил шаг и глянул вдоль этой тени. В её начале красовался… лось! Большой и светящийся, как бы, казалось, позолотой в ореоле, со старинным вычурной формы на голове креслом. Подобное Женька видел в Омске, в историческом музее. Лось-великан с лопатообразными рогами – зверь дюжий, дикий!.. и не дай Господь ему не понравиться, – посадит с разгона в это костяное сидение – пиши, пропал!.. Во рту пересохло.
– Слов нет, – кресло!.. –
вдруг невольно, как вкопанный Казанцев, Женька. – Детдомовец остановился, не зная как поступить: то ли продолжать двигаться в Увальную Битию, то ли уж вернуться. А куда?.. спрашивается. Да и было уже поздно: вот-вот солнце присядет на горизонт, словно петух ослепительной красоты на кромку кади над верхним обручем, вспыхнет заревом и… скроется. Наступит ночь. – Первая «звёздочка» (это – Венера-планета) уже появилась.
Обдало холодным потом.
Зверь тоже насторожился было, но понял, что парнишка для него – не угроза. На всякий случай, всё же зашёл за стог (с глаз долой). Несмотря на страшный испуг, Женька всем своим существом вдруг прочувствовал свежий аромат осеннего душистого сена, словно это уж и не лось уткнулся чуткими влажными ноздрями в сухое «марево»: клевер, везиль, вику, прочие бобовые и всякое там разнотравье. …Засосало под ложечкой, – … есть захотелось. Шарахнулась куропатка или, возможно, рябчик, – одно за другое, круговая порука Природы…
– Хорошенькое дельце, если я заблудился, – как-то даже весело подумал. Кто-то недавно проехал, – следы полозьев саней (знатка) и особенно лошади от распочатого стога, стоящего рядом с означенным только что, к дороге были глубоковаты. Позолоченное с запада небо продолжало бредить звёздами. Зауживающаяся просёлочная дорога, что привело Женьку в первое замешательство, стала пошире, понакатанней. Снег под лыжами и под опорными кольцами бамбуковых палок безропотно поскрипывал.
– Этого ещё не хватало!.. – ужаснулся Казанцев, вдруг окончательно и бесповоротно уразумев, осознав, осенило! – что идёт не по той дороге, вовсе не в Увальную Битию!.. но куда?.. –
Натакался, вступил на накатной мосток из бревёшек, через малую речку, вроде как через Камышловку, но ведь она же в Марьяновском районе!.. протекает возле села Степное, где они с отцом и Вовкой жили сводной семьёй. …Учился в первом классе. А теперь-то — в седьмом!.. Всплыла из забытья маленькая сестричка в люльке, подвешенной к потолку на пружине. Этот малюсенький гамак с лялькой Зоей Женька старательно качал, примерно так же, как зыбку с братиком Вовой (5 лет до того): сверху вниз, сверху вниз… Зоя с матерью Александрой Семёновной теперь в Омске на улице «7 Линия» живут.
Сумерки. К Женькиному спасению на небосводе собственной персоной появился не месяц-рог, а дива полная луна! и… покатилась невысоко от горизонта своим невидимым небесным виадуком, высвечивая сорное мелколесье, кустарник и, естественно, поблёскивающую просёлочную дорогу, ведущую, для Казанцева Женьки казалось уже теперь, неизвестно куда.
Хорошо хоть, снег не валит и пурги нет.
А между тем, быстро темнело. В перспективе дороги, на западе, повыше горизонта, самую яркую звезду, планету Венеру, стала окружать её свита. Объединялись созвездия.
Звезда тьмы ночь уж это точно – сверкают…
Меряются не на вёрсты Млечный путь-то – мерцают звёзды…
Зажглись первые огоньки, – наверное, какой-то деревни. Хотелось есть.
Скольжение. Опора на палки, – прогиб туловища назад, прогиб – и к ногам, прогиб – и к ногам… низина… сплошной кустарник. Залаяли собаки. Деревня!.. идти дальше не придётся, – вот её дома!.. – Буду проситься на ночлег, – подумал, смирившись, что заблудился, Казанцев.
Справа, наперерез Женьке, по снегу ходким шагом шёл мужик высокий, здоровенный и вроде как (из долговременной памяти) даже знакомый. Женька удлинил шаг, чтобы не упустить этого единственного прохожего в пустующей улице.
– Дяденька, дяденька!.. – альтом закричал, – это какая деревня?!.. – А тебе какую нужно-то?.. – густым баритоном спросил в свою очередь верзила. – Я из школы, из Калачовки, иду в Увало-Битиинский детдом. – О-го-го!.. да ты, паря, в Аксёново пришёл. «Хотел быка нарисовать, а вышло, что корова»!.. – В Аксёново!?.. дяденька, тогда покажите, пожалуйста, где живёт Заковряшина Мария Александровна!.. – А ты кто ей будешь? – Да я её племянник, Женька Казанцев, она моя тётя, родная сестра моего папки Андрея Александровича. Он на фронте воюет, а меня с братишкой Вовкой в Увало-Битиинский детдом перевели из Боголюбовского. – Андрюшкин сын?!.. – Чей!?.. – сначала было не понял Женька, но тут же осознал, подтвердил кивком и заулыбался. – Пойдём, Женька, я тебя доведу. Да тут и далеко идти-то не придётся, – «забаритонил» добрый человек. – Вон её дом, наискосок, через улицу. Окошки светятся, видишь. …Вот удивится Мария. Ты давно у неё был-то? – Да, года три, как… – О, тогда дай-ка я в окошко-то постучу, а то ишо не признает…
– Викула Ефимович, ты, што ли?.. – Да, я, Марьюшка. Вот, глянь-ка, привёл тебе гостя, сказывает, што – родной племянник. Казанцев, выглядевший лилипутом по сравнению с этим верзилой, выступил из-за громадной фигуры мужика. – Ба, да никак – Женя?!.. да, надо же!.. – Я, тётя Маня!.. – прослезился племянник…
– Принимай гостя, Марья Александровна, а я пошёл, – нараспев произнёс добрый Вакула, невесть откуда взявшийся, будто свалившийся с неба. Он развернулся на 90 градусов и бодро пошагал в сторону «истока» дороги на Калачовку.
– Да откеда ты, Женя, в такой поздний час?.. из Увальной Битии , што ли?.. мой Кузьма сказывал, што вы тепереча там в детдоме, – наговаривала тётка Марья, по-матерински, не казённо, приобнимая племяша. Парнишка, не слишком-то избалованный лаской, и того пуще зашмыгал носом. – Вижу, што ты. Узнала, – как-то нежно, словно курица-наседка, продолжала тётя. И растворив широко калитку, придерживала её створку. Ждала, пока Женька не продел в проём уже совмещённые с бамбуковыми палками простенькие (без прогиба) деревянные лыжи и не очутился в ограде. Тётя направилась к дверям сеней (предызбицы), а племянник – следом. – Всё как прежде, – отметил для себя Казанцев, – лишь, вроде как, поуменьшилось в размерах. Темней стало. Женька глянул на небо. Звёзд и луны не было видно.
– Проходи, Женя, раздевайся, мой руки. Умывальник – там же и тот же. –Дай-ка я тебе помогу сумку-то снять, проходи… Казанцев стряхнул варежки. Засунул в наружные карманы. Снял шапку, пальтишко…. Когда мыл руки, обратил внимание на две уздечки и связку (в виде вытянутой квёлой цифры «8»). Эта часть конской упряжи висела на гвоздях в простенке между косяком двери и русской печью.
Тётя повернула рубчатое латунное колёсико семилинейной лампы. Подала фитиль, насыщенный «карасином», вверх. Плоское пламя за стеклом подскочило. В избе, во всю ширь, светлее стало!.. А два оконных проёма — как чёрный пан-бархат. То ли буря? Ребятня была уже вверху, на полатях, но хитрецы высовывались, словно цветные карандаши из картонной коробки, носатыми «головёшками», любопытствуя. Слева направо: Гена, Кузька, Вовка, Ариша и Нинка!!!!! – Проходи, Женя, залазь за стол на своё место, помнишь, а я из печи штей достану-налью, хлебца белого отрежу, без лебеды, Женя! – На трудодни же недавно выдали… по 2 фунта пшенички за палочку!.. и ишо кое-чего из яровых…
Как бы с потолка, без умолку, раздавался детский шёпоток.
– Ешь с хлебушком, пока ишо есть, – подсовывала тётя горбушку к Женькиной руке, и он жевал, коротко излагая своё путешествие. Всё по порядку.
Цепкий Кузьма спустился… на печку, на пол и … от дверей в горницу по гладкой лавке, опираясь ладошками на столешницу, проскользил на заднице под божницу с зажжённой лампадкой. Внимательно слушал, из чистого любопытства, и лицезрел, подперев голову руками, облокочёнными на обеденный стол, помалкивал. И тётя не перебивала. Не баловались и остальные, те, что на полатях. – Ешь, я вот тебе молочка топлёного налью. Женька втянул румяную пенку… и зажмурил глаза от удовольствия. И они, глаза то есть, явно, сами собой, стали слипаться…
Когда Казанцев закончил говорить, казавшаяся Женьке Божьей Матерью, сошедшей с иконы, что на божнице за едва теплящейся лампадкой, тётка Марья, со строгими чертами лица, суровая, справедливая, вдруг возмутилась! И, время от времени, мотая руками хлопая себя по бёдрам ладошками, жестикулируя, вдруг разразилась:
– Всё дела да дела!.. ближний свет!.. да они што там, совсем из ума выжили!.. сироту посылать в школу за три версты в другую деревню на ночь глядя!.. а день убывает, а морозы ударят!.. Да стыдобиша-то какая: брат Андрей Маруське нашей под крыло, можно сказать, определил своих сынишек, а она што?!.. позором покроют, не оберёшься!.. – ну Маруся, ну Маруся!.. – не унималась тётя, – да и Дубинин директор, бабник, хорош!.. прости Господи, он-то в первую очередь должен бы был позаботиться! Нет, штобы угол снять у стариков каких-нибудь в той же Калачовке, на кошт поставить парнишку! Да как ишо не заблудился парень, не врюхался в лавды*!!.. не утонул!.. – ведь озеро Пёстрое-то как близко перед мостом через речку Саргатку – рукой подать!! Морозов-то настояшших ишо не было же! Считай, не один рыбак-охотник там жизнь свою загубил! Хорошо ишо, што бурана, да низовой позёмки-метели Бог не ссудил!.. – Услышав наговорённые тётей ужасы, Женька почувствовал, как по трошне забегали мурашки то снизу вверх, то сверху вниз. – Всё, – строго сказала как отрезала тётка. – Спать, спать, – утро вечера мудреней, што-нибудь придумаю. Кузя, марш на своё место. А ты, Женя, снимай свои казённые валенки, и кидай их на общую кучу возле шестка. Наши-то катанки помягше, поудобнее, не спутаешь; – Женька знал, помнил, что когда прогорят поленья, синюшные огоньки осядут, погаснут, исчезнут, тётя выгребет угли клюкой в загнетку да покидает эту обувку в печь на просушку, – а я вот вас угомоню – покручусь в кути, свои дела поделаю. Скотину проведаю… –
Тётка Марья перевела дух, ладошками пригладила поблескивающие (может, маслом оливковым смазанные) черные волосы с проседью, поправила чёрный (цвета вороньего крыла) платок, сбившийся было к затылку, и уж тогда снова заговорила:
– Слышь, Женя, варежки-то засунь в печурки, а сам залазь на печь. Там почивать будешь. Прогреешься с морозца. Вот тебе шабур, – заботилась тётя, окидывая взором избу и снимая эту грубого самотканого сукна одёжку с вешалки, – подстелешь под бока, штобы не жгло; вот рядно, сложи его вдвое, озябнешь –
_____________ * — Плавучие трясины — см. ДЛ.
укроешься. А под голову пальтишко своё сверни. Понял?.. – и потрепала Женьку по голове, взъерошивая чёрную же как смоль чёлку. Казанцев не увёртывался.
Русская печь. Нутрь. Загнетка. Бугорок углей ещё в огне –«тканье» синевою… Ночь. Уздечки (две) из кожи – и вожжи…
– …Вставай-вставай, Женя!.. я тебе што говорю! – Сквозь глубокую дрёму, еле-то, еле, – до парнишки стал доходить смысл её слов. И он расслышал, начал осознать, наконец-то, родной голос тёти. – Ну очнись, поднимайся, ну сколько тебя можно тормошить, сынок!? – И когда Женька сел, продирая глаза спустив ноги с печи, переходя ото сна уже к яви, объяснила: – Собирайся, пойдём в контору. Просить буду председателя, может, смилостивится, выделит подводу. Отвезут тебя в Увальную-то. Ведь там, поди, издёргались, ночь не спали. Тебя ишшут!..
Женька застёгнул пуговички пальто. Напялил на голову помятую шапку-ушанку… –
Уздечек и вожжей на месте не оказалось.
– Значит, Геннадий уже смотался на базу, на ферму. Он два года как работал возчиком. Ему правление колхоза доверило пару лошадей!!.. с бричкой, как совершенно взрослому, как мужику! Не волов-быков доверили, а именно коней!!.. Про это Казанцев узнал от Кузьмы, когда тот гостил у сестры (Няньки) Маруси в Увальной Битие.
– Поторапливайся, а то наряд закончится, все подводы распределят по работам, тогда трудней буде договориться, – оборачиваясь, произнесла тётка Марья и прибавила шагу. На Женькином правом плече, как ручной пулемёт, – лыжи с палками (в собранном виде), а на спине – сумка (вещмешок) со школьными атрибутами.
Шагали потемну. Из труб почти всех ближайших домов пошатывались, виясь, возвышаясь, сивые дымы. Деревня уже давно бодрствовала. Взошли на мосток через речку Саргатку (в её начале). Подёрнувшийся льдом, запорошенным снегом, небольшой пруд… – слева по ходу. А сколько-то ниже – гать, а еще ниже – дамба, которую возвёл, давным-давно когда-то, Аксёнов, не без помощи местных крестьян. Поставил водяную мельницу и с тех пор деревенька Верхняя Саргатка получила название – Аксёново.
Душевный трепет, – «вот какой теперь ты, дедовский дом!..», – охватил Казанцева, поднимающегося следом за тёткой Марьей по крыльцу конторы, колхозного правления деревни Аксёново…
– О, Марья Александровна, ох, мать-героиня!.. ты-то какими ветрами сюда в такую рань?!.. – Полно-те, Трофимыч, скажи лучше – вдова-солдатка, с двумя похоронками под иконой на божнице, – парировала Женькина тётя. Председатель замолчал и вроде как пристыженный опустился в кресло, скрипнув протезом, не в кресло, скорее –на деревянный стул с высокой спинкой, за большим, похоже, дубовым столом, покрытым сукном зелёного цвета, на какой-то вершок не достающим до пола, вроде юбки пожилой крестьянки. – Ну, ладно уж, – виновато проговорил председатель, переставляя с места на место массивный малахитовый письменный прибор и, поднимая голову, переиначил тот же вопрос, – зачем пришла-то с мальчуганом черноголовым?.. – Да это Женя, сын моего младшего брата. Сам-то на фронте… – Сын Андрея, што ли? – Ну, да, – подтвердила тётя. – Да вы садитесь, – спохватился Трофимович.
Внимательно выслушав доводы истицы, председатель почесал затылок, призадумался и, прокашлявшись, продолжил: – Не могу тебе отказать, Марья Александровна, совесть не позволяет. Да и Андрею тоже. Дружить не дружили, не то что Савелий Зуев, там уж было – не разлей вода, но и не враждовали. Понять можно: они-то в соседях жили, да и ровесники по возрасту, а я их года на 2-3 постарше. Открой-ка, Женя, дверь в бригадирскую. – И, уже в распахнутую, громко скомандовал: Кто там из возчиков ещё не получил назначения, заходите ко мне!..
Один из трёх вошедших оказался Заковряшин Геннадий, сын тётки Марьи…
– Вот што, Гена, – насупился председатель, – коли так уж случилось, то тебе, выходит, и… вожжи в руки: забирай своего братку, поезжай на конюшню, перепряги одного, на выбор, из своих залётных в мою кошёвку, скажи конюху Тимофею, што — разрешил, и понужай в Увальную Битию. Отвези внука Александра Моисеевича в тамошний приют. Да не задерживайся, – может, после обеда… куда по хозяйству ишо успеешь. – Он подошёл к окну с тёмно-сивыми стёклами, глянул во двор и, вроде бы, так, не к селу, отвлечённо, заметил, – мой-то короб кошёвки – уже на санях, да и вам пора бы уж запрягать коней в розвальни, – зима.
– Спасибо тебе, Егор Трофимович!.. – Буде, Александровна. Думала, – прервал её председатель, –што я уж совсем бесчувственный, непонятливый. Все мы, аксёновские, перед вашим родом, считая от Александра Моисеевича, виноваты…
… Марья спускалась по осевшему, в свою бытность высокому, из толстых простроганных досок крыльцу, родового дома, следом за отроками…
По воле неба Казанцев оглянулся – и… завертелось:
Наружу ввысь – горячий вихрь стоячий, – из трубы черно… сочно взвинчено… На печи жизнерадостный Емеля!.. на лихом коне – Чапаев скачет! Ночь. Звёзды. «Хорошо!..» – грезит мальчишка. – Шероховато зеркало-Луна. Отрока зовут Андреем. Деревня. Дом. Высокое крыльцо. Ограда. Я – Женька. Андрей – мой папка, воюет под Будапештом. Он – военфельдшер…
Выждав какое-то время, Марья вплотную подошла к повозке и вдруг прослезилась. Промокала непрошеную солоноватую влагу мыском тканого бежевого полушалка. – Ничего, тётя Маня, – успокаивал её Женька, стоя в бричке на узости подвижного настила из мерных жердей и держась обеими руками (в сухих рукавичках) за верхнюю тетиву верхней же обрешётки повозки.
В бричке, а не в розвальнях?.. – бело же. – Допонимаю: Егор Трофимович и жители деревни, кажется доси (тогда) не верили, что стег залёг на всю зиму.
Чу, дворняжек лай…
Генка, отцепив пару гнедых от обглоданной коновязи, ловко, как заправский возчик, запрыгнул на передок этой телеги, произнёс, почти баритоном, волшебное слово «НО!..», туго натягивая правую долготину вожжей, и лошади тронулись.
ПРИЛОЖЕНИЕ ИЗ БЫЛИ – Нет-нет, я не почему-то
ВШИВЫЙСогласно сводке Информбюро, переданной по репродуктору хозяев, бабушки Ули и её мужа-дедушки Павла Гавриловича, которую Женька слышал перед уходом, фашисты не могли противостоять нашей силе! Откатывались. Советские войска сражались уже за пределами владений Великой Родины. И все Жители Союза, без исключения, (так представлял себе ситуацию Казанцев Женька, шагающий в школу), понимали, что враг будет разбит, победа будет за нами! И, наверное, недалёк тот день, когда Гитлер капитулирует!
Жизнь – мгновений лад.
По каким-то неведомым Казанцеву причинам изменили расписание занятий и класс «7-В», теперь учился в первую смену.
Сумерки. Трепет снежинок чарует.
Серенький день. Пролетали уроки…
На последнем – «литература»: – Что ты всё ёрзаешь, Крендель, чешешься?!.. – со свистом, прошептал Гришка Чуркин, поворачиваясь за партой всем туловищем и, подозрительно пристально глядя ему в глаза, отодвинулся к краю общей скамейки. Лицо Женьки без спроса владельца побагровело до верхушек ушей. Ольга Михайловна, их классный руководитель, молча вывела на доске (белым по-чёрному) прописными буквами: «ТЕМА УРОКА: БАСНИ КРЫЛОВА».
И тут вдруг Гришка Чуркин, нетерпеливо привскакивая, стал тянуть вверх руку, просить слова. Затараторил: «Можно, можно?!..», обращая внимание учительницы на себя. Женька, повернувший голову в его сторону, с ужасом узрел, что крупная ядрёная вошь, как с луны слетев, пересекает невидимую границу парты, переползает на территорию Чуркина!.. Казанцев хотел было придавить её ногтём большого пальца, но Гришка отпихнул его руку…
– Ну, что тебе? – недовольно вскинув подбородок, спросила Ольга Михайловна, обратив, наконец-то, внимание на Гришку. – Что случилось, спрашиваю?!.. – Ольга Михайловна! Пересадите меня на другое место!.. – завопил Чуркин. Казанцев онемел даже. – Это ещё почему? Вон Женя совсем уж небольшого роста, сидит с тобой на задней парте и не просится, а ты!.. вон какой вырос, – рассудительно выговаривала учительница. – Да вы гляньте, Ольга Михайловна, он же вшивый!… ну, подойдите и посмотрите, если не верите!.. – Женька снова хотел было счикнуть ладошкой непрошенную перебежчицу, но Гришка и на этот раз опередил его и огородил виновницу этой сцены своей ладошкой, прошипев, – у, оглоед!…
Ученики повскакивали…
– А ну-ка, все по местам!.. – скомандовала классная дама, но, видимо, заинтригованная необычной ситуацией, подошла к их парте и, вглядевшись, брезгливо поморщилась и промолвила, – ну и ну. Хорошо, Гриша, подумаю… – Я кому сказала, сядьте на свои места!.. – повысила она голос, поворачиваясь лицом к классу. Побледневшие было щёки Женьки наливались кровью, из глаз брызнули слёзы. – Не хватало ещё зареветь!.. – бичуя, себя подумал Казанцев, силясь сдержаться. – А, впрочем, – после непродолжительной паузы, подходя к первому от двери ряду парт (и первому же их ряду учеников), подперев указательным пальцем правой руки щёку, так, что появилась небольшая ямочка, при этом, взявшись левой рукой за локтевой сгиб правой, Ольга Михайловна «призадумалась». И через какие-то полминуты распорядилась, определяя сопровождающим жестом руки действие: – Ребята этого ряда, встаньте!.. и слушайте меня внимательно! ученики незамедлительно поднялись со своих мест, недоумевая. – Вы сейчас соберёте учебные пособия и переместитесь на одно место… ближе ко мне. Понятно?.. Ну, вот. Разъясняю: Варя от этого момента будет сидеть здесь на первой парте, а Витя перейдёт на её место… и так по всему этому ряду. С последней парты на предпоследнюю переместится Вова. Ребятишки, наконец-то, поняли её требование и… засобирались. – Женя Казанцев поменяется местами с Петей Меченым, командовала учительница. – Сборы были недолги. И когда класс в основном успокоился, Ольга Михайловна завершила: – Не крутитесь!.. Таня Незнамова, не оборачивайся!..
Женька оказался один за партой. Сник. Сдвинулся к стене, что ближе к коридору. Очутившись в изоляции, он машинально и в растерянном состоянии, со слезами на глазах, раскрыл тетрадь в косую линейку, «прижался в угол задом», обмакнул пёрышко «Пионер» в чернильницу и дождался, когда никчёмная капелька наконец-то упадёт в устье непроливашки. – Шлёп!.. Вывел с красной строки, стараясь соблюдать в нужных местах «нажим» и держа положенный «наклон», как учила его любимая первая учительница (на чистописании): « ТЕМА УРОКА: БАСНИ КРЫЛОВА».
Прозвенел, взорвал атмосферу долгожданный колокольчик, оповещая о конце урока, а для подавляющего большинства учеников – об окончании занятий. Казанцев Женька сгрёб собранную заранее сумку, сгорбившись, глядя в половицы, «вшагнул» в образование потока соклассников. Многие сорванцы не преминули оглянуться и крикнуть: «Эй, Крендель вшивый!.. Ну, ты, вшивый!»… и был вынесен, сначала в широкий, кишма кишащий галдящей ребятнёй коридор, подхвачен этим (турбулентным) течением и выброшен в ограду, а затем и за пределы школы, на улицу деревни Калачовки. Сердечко Женькино трепетало…
Навострять лыжи для следования в Увальную Битию уже не приходилось, потому что Казанцев теперь жил неподалёку от школы, в переулке через 5 — 7 домов по направлению к детдому. После того злосчастного случая с заблуждением, (в деревню Аксёново, в которую он, Женька, негаданно пришёл на лыжах недели две тому назад) ему – сняли-таки, угол у дедушки с бабушкой, как и разумела тётка Марья. После того досадного случая Женьке строго-настрого наказали не приходить в детдом, в Увальную Битию, в средине недели и даже лыжи велели сдать руководителю физкультуры и военного дела.
«Кто бы мог подумать, что ты доживёшь до такого дня!..» Несчастный ». Поднявшийся авторитет Казанцева, после его сочинения «В подшефный госпиталь», (в котором он рассказал как декламировал отрывок из… «Как закалялась сталь » раненым), рухнул ещё на более низкую отметку.
Сыпал мокрый снег. Женька пришёл на квартиру не сразу.
Заледенелый, униженный, он открыл калитку, поднялся на крыльцо, дёрнул за скобу двери.
– Ну, вот и ты пришёл, – ласково проворковала бабушка Уля, – а я, как знала, на стол накрываю. Раздевайся, Женя, ужинать будешь. Пока светло, а, за тобой, должно быть, скоро приедут, суббота сегодня, подкрепишься перед дорогой.
Баба Уля – маленькая, но значительная! Подвижная. Веснушчатая. Лоб у неё высокий, наверное, умный. С морщинистыми (в сеточку) щеками, но это ей было даже к лицу. Глаза живые, весёлые, озорные такие. В простенькой кофте с отложным воротником, застёгнутой на все четыре пуговки. В платке ситцевом синем в белый горошек, затянутом под подбородком в узел, а когда и вперехлёст сзади на шее. Руки у неё сильные, с полнокровными венами…
Женька снял шапку и пальтишко. Повесил их между шубеек… подхватил сумку за лямки, подошёл к своей тумбочке, привезённой из детдома (она стояла между кухонным столом и кутью), но не стал выкладывать содержимое сумки, а небрежно поставил её возле, пинком подвинув к тумбочке вплотную. Сходил к умывальнику… сосредоточился… вытер о полотенце руки.
Молоденький петушок в деревянной клетушке, что расположена от порога вдоль горничной стены, неумело, дерзко, шутейски так, загорланил и куриц встревожил: закудахтали.
Женька подошёл к столу и пополз на заднице (как младенец по полу) по лавке, едва не касаясь спиной стёкол окошка. Остановился на «своём месте» (в простенке между окон) и присмирел. Бабушка Уля, в старом переднике, налила половником шей, горячих-прегорячих, в большую тарелку и поставила перед ним. Отрезала горбушку. Женька «оттаял» вроде, даже заулыбнулся, себе на уме. Углубился в еду и размышления. Сопит, изредка почёсывая голову – ему, как старшекласснику, разрешили носить чёлку. Вспомнились школьные неприятности. – Будь как дома, Женя, – промолвила добрая бабушка Уля. А через какое-то время вдруг спросила: – Что ты чешешься всё, хлопчик, ай вши завелись?.. Женька вздрогнул, вылил зачерпнутые щи в тарелку и посмотрел умоляющим взглядом на бабушку. Кусок хлеба, застрял в горле, Казанцев чуть не подавился. «Вот допью молоко и собираться буду в детдом…», – думает.
После обеда баба Уля убрала со стола и принесла на небольшом листе из жести глиняные игрушки, налепленные им и ею, бабушкой, недели полторы тому назад. Высохшие и обожжённые!..– коровушки, Мишки-медведи, суслики-свистульки, крестьянин с трубкой, нищенка, конь, Полкан… ну и так далее! Женька стал их, то одну, то другую, поднимать, рассматривать, любоваться. – Ловко!.. – вырвалось. Поглядывал то на игрушку, то на Ульяну Ивановну. Улыбался.
– Ну, насмотрелся, Женя?.. давай я их составлю на полку. Приедешь в понедельник, расписывать будем. Я красок в сельпо подкуплю. Скоро уж и Михаил Яковлевич Рогозин приедет за тобой. Давай-ка я тебе в головушке поишшу, может, вша какая завелась, высмотрю да выдавлю, ложи голову-то на стол. Женька глянул на неё и чуть-чуть не заплакал, а она спокойным голоском продолжала: – Да не стесняйся ты, мы же ведь, женщины, бабы-то, ишшемся. И ничо. Соседка у меня, я у соседки, а как же. Давай-давай… Женька нехотя склонил перед ней голову. Она взяла в руки кухонный нож… одела очки…
– Ох, Женя ты Женя!.. Ну, сынок, как же это!..
Когда просмотр головы был закончен, она велела Женьке снять защитного цвета толстовку, а потом и нижнюю белую рубашку. Вывернула её наизнанку, присмотрелась и… подала Женьке, строго сказав: – Одевай – тут ещё и гниды, а их не перещёлкаешь, в детдоме разберётесь.
С улицы пришел дедушка Павел Григорьевич. Разделся… Не спеша сел на лавку ближе к закутку. Бабушка что-то ему нашептывала. По секрету.
Заскрипела дверь. – Здравствуйте! – громко произнёс дядя Миша, захлопнув дверь за собой и проходя от порога ближе к столу. Юный петушок «золотой гребешок» в курятнике снова было запел, завопил, но смолк почему-то. Гаврилович поднялся, встала и баба Уля. Дядя Миша пожал дедушке руку (левой – правую). И поклонился Ульяне Ивановне. – Как поживаете? Повернулся к Женьке: – Одевайся, Женя, поторапливайся, поедем.
– Погоди-ка, Михаил Яковлевич, присядь-ка, разговор имеется. Женька прислушался. – Вот что, – она прокашлялась, – вот что я хотела тебе сказать: сегодня у Жени после школы вшей в голове искала. Их там… – и покачала головой, – видимо-невидимо. Передавила. И гнид тоже. Потом велела ему показать нижнюю рубашку. Вывернула её и ужахнулась!.. Не поверишь! – там их не перебьёшь. Разве что утюгом … Я ишо в его постели не искала. Посмотрю. Найду – вынесем в сени, или сразу на улицу. Вымерзнут, поди. Да кто его знает. Воша, она живучая, можа, и уцелеют… – И мы с дедом так решили, Михаил Яковлевич, передашь это решение наше директору Дубинину. Она снова прокашлялась: – А оно такое: мы… – глянула на своего дедушку, – ну, что помалкиваешь сидишь, на меня ответственный разговор переложил. Не буду долго тебя задерживать, Михаил Яковлевич… Мы, если Женю в понедельник привезёшь вшивым, мы вам отказываем в квартиранстве! Доложи директору. Так, что ли? – она глянула на деда, и он кивнул, соглашаясь с её доводами. А она продолжила: – И жалко, Михаил Яковлевич, парнишка-то хороший. Помогает по хозяйству. Женя для нас, как внучек, что ли. Своих-то детей нетути. Были, да померли… Петя – от скарлатины в раннем детстве, а Гриша – от сыпного тифа в 14 лет. Вот, в погреб лазили за овошшами да за картошкой, глину там усмотрел. Женя-то. Оставили для замазки щелей печи, появятся, подымливать станет, так…вот принёс ведёрко. Сколько-то водицы добавил, замесил… и лепить стал. Да ловко!.. Как вроде от Бога руки-то умные, умелые! И меня в детство вманил. Погляди-ка, вот, – она подошла к полке, на которую игрушки составила и сдвинула занавесочку…
– Мы с дедом, – она кивком, подбородком указала на Павла Гавриловича, – ведь, из деревни Гарь, Каргопольской волости, Архангельской губернии, так у нас тамока, в зимнее-то время, ремеслом разным занимаются и теперь ишо. Кто режет из дерева ложки, игрушки, кто лепит из глины. Там на одном крестьянском труде не прокормишься – земли мало. Это здесь, в Сибири, широко, раздольно, а там нет. Так что я-то знакома с этим занятием, а вот от кого Женя-то научился? Лепить стал. Да ить, и хорошо лепит!.. И меня как вроде растормошил, разбудил. Вспомнила. Вот мы с ним и занимаемся в свободное время. Ребячимся. Но и дед даже иногда присаживается! Печку русску натоплю – дров берёзовых два беремя – обожгу, когда игрушки хорошо высохнут. Увлеклась бабушка Ульяна Ивановна: – Мы-то сюда в Сибирь перед самой войной приехали. Как чуяли. По здешному-то мы – кацапы…
И вдруг как бы опомнилась, договорила своё окончательное решение: – Но, всё равно, если привезёшь Женю в понедельник вшивым, откажем!.. Она строго посмотрела в глаза дяде Мише и перевела взгляд на деда, всё так же сидящего с краю стола на лавке. Он снова закивал, не промолвив ни слова. Павел Гаврилович, высокий, поджарый, с бритыми щеками и седыми жёсткими усиками, похожими на две зубные щётки (без ручек, конечно), состыкованными под носом. Седые волосы стрижены «под польку». В старенькой глаженой гимнастёрке, перетянутой солдатским ремнём на поясе, и в широких шароварах, заправленных в голенища поношеных, яловых сапог. (Это по дому, да в ограду, пока погода не установилась, а на службу – пимы наденет). Работает он сторожем сельпо. Доказательством тому – ружьё одноствольное, висящее на гвозде в горничной стене у входной двери над курятником-клеткой.
Женьке стало невмоготу выслушивать бабушкины рассуждения, и он, наспех одевшись, выскочил на улицу со слезами на глазах, готовый в любой момент взорваться, разрыдаться.
– Сплошные сов-падения. Будто на заказ нынче, начиная, можно сказать, с полуночи, всё круче и круче. Точно, что спина леденеет, как вспомнишь!.. – подумал с горькой самоиронией.
За оградой подошёл к коню и погладил его по лбу. Проверил узел супони, – одной-то рукой дяде Мише трудно хорошо завязать. Опустился на подстилку из сена в короб кошёвки с правой стороны по ходу. Затолкал сумку себе под ноги. И заплакал горькими… Неутешно.
Скрипнула калитка. Вышел дядя Миша. Отвязал мерина Удалого и завалился в короб. Дёрнул за вожжи. Поехали.
Дорогой дядя Миша вдруг натянул вожжи, притормаживая коня, переводя его с рыси на шаг, повернул голову в Женькину сторону и заговорил: – Женька, я вижу, ты разволновался, не переживай, выбрось из головы. Пустяки сущие, но всё же правда то, что наговорила на тебя хозяйка? Казанцев кивнул. Хотел промолчать, но не выдержал, заговорил, страстно, со слезами на глазах, будто бы отчёт держал: – Дядя Миша, ты, может, не поверишь. Но вот честное пионерское слово! У нас… в простынях этих широких, в спальном белье и в нижних рубашках, и трусах столько их расплодилось!.. Да у нас-то на втором этаже, в спальнях старших ещё ладно, поменьше, а вот у ребятни Вовкиной группы, так там, вот честное пионерское, Гарька Потехин, моего Вовки сосед по кровати, их, этих вшей, вывернет рубаху наизнанку и со злости коренными зубами давит, швы прожёвывает. Правда-правда! Рычит и прожёвывает. Да ещё и что-то сердито приговаривает!
– Ну, Женя!.. а что же воспитатели-то, не видят, что ли?!.. – Не знаю. Может, и видят. – Вот это да, вот это новость!.. диво! Ну брат!.. расскажу Марусе. А она, наверное, воспитателям и директору Дубинину доложит. Что-нибудь придумают… без прожарки не обойдёшься… Ох ты, косуля, смотри-ка ты, как сиганула!.. – и взмахнул плетью…
Долго ехали молча. Женька немного успокоился. Хватал ртом свежий воздух, смотрел по сторонам и думал: «Надо же, как это я ухитрился-спутал эту дорогу с той, что привела меня в Аксёново. И при выезде из Калачовки, и потом, в начале пути. Совсем не похожи… эта – шире и торная. И растительность непохожая. Можно было бы разглядеть. Да и вернуться, пока было не поздно»
Снег застилал глаза.
Раздвинулись тучи. «Полыньи» на небе. Солнце-шаньга — на закат.
Нелепость какая-то. Затемнение нашло тогда.… Вспомнил озеро-болото Пёстрое, лавды… утомился, начал погружаться в дремоту…
– Ох, Женя, – разбудил его дядя Миша, – совсем из ума вышибли, надо же, эти ваши «последние известия»!.. Вот, на-ко тебе передачу от Маруси. Проголодался небось, время-то позднее, поди, не евши, а до деревни ещё далеко. – Да, нет, дядя Миша, бабушка Уля меня покормила перед дорогой. Она добрая. Славная… – Ну, всё равно, не возвращать же.
Казанцев развернул тряпицу и несколько слоёв газетной бумаги, а там – два толстеньких, нежных творожника, вроде как тёпленьких, – пар ещё, дух вкусный, и каждый творожник – между двумя румяными оладышками!!.. как будто мороженое, которое в Омске покупал на вокзале. С папкой тогда перед отъездом в Шараповку. Только побольше. Тогда только-только война началась, а уже три года с лишним длится…
– Это мои любимые, – заметил дядя Миша. Женька заулыбался, а дядя Миша повернулся лицом в сторону мерина Удалого, причмокнул, дёрнул за вожжи и покрутил их свободным концом для острастки. Коняга прибавила ходу…
СОЛДАТСКАЯ КАША
Пойдёт беда, растворяй ворота.
Пословица.
Душа свои не помнит годы, Так по младенчески чиста, Как говорящие уста Нас окружающей природы…
Николай Рубцов.
Сороковые – зима детдом 110 тиф поголовный
Евгений Казанцев.
Казанцев проснулся среди ночи от прикосновения чего-то горячего к его высунувшемуся из-под одеяла голому плечу. Это была ладонь Федьки Ботова. Сумерки. – Женя, – простонал Федька и за несколько приёмов изложил: – что-то меня всё морозит, голова болит, будто разламывается и сильно лихотит, вот-вот, наверное, стошнит. Принеси мне скорее поганое ведро из-под умывальника, потом и пальтишко моё с вешалки сними, накинь на меня, слышишь, Женя. До Женьки, наконец-то, дошёл смысл услышанного в дрёме. Тут же откинул одеяло, спустил ноги на пол. Потрогал непроизвольно лоб соседа по койке. Горячий!.. При лунном свете, босиком, в полумраке быстренько приблизился к умывальнику, выставил и подтащил ведро к лицу уже рыгающего Федьки. – Фу, пакость, – пробормотал Федька. – Помотал головой. – Брр!..
Луна светила отрешённо и гордо.
Казанцев сбегал к вешалке, что так же как и умывальник, располагалась у дверей, и… накинул на содрогающееся скрюченное в три погибели тело друга его же пальтишко. Сочувственно подоткнул под оба бока одеяло, да полы принесённой одёжки. Ещё раз потрогав его пылающий лоб, улёгся в свою кровать. На улице залаяла собака. «За сорок!.. Заболел, наверное, сильно Федька! Утром вызову, приглашу медсестру», – подумал Женька, перевернулся с левого на правый бок, свернулся «калачиком». Это была общая привычка всех детдомовцев, и … вскорости, видно, сказывались перипетии прошедшего дня, был пленён мертвецким сном.
Ртуть раскатилась мелкими шариками – градусник выпал…
– … То ли повезут меня завтра в Калачовку, то ли нет? – подумал Казанцев. Включил электрическую лампочку и, вот ротозей, обратил своё внимание на тени… Почесал затылок, зевнул, оттаивая от морозца, отходя от дворовых работ, которыми они занимались почти весь воскресный день с завхозом дядей Мишей. –
Острые вилы. Быки… хвосты, кормушки. Сено солома.
Силой заставил себя, на всякий казённый пожарный случай выполнить школьные домашние задания. Вытянул за наплечную лямку из-под койки свою сумку, похожую на солдатский вещевой мешок, вытащил необходимые «доспехи»: учебник русского языка, тетрадь в косую линейку, ручку, пузырёк со свёкольными рябыми (рыжими) чернилами… дневник. Придвинувшись к тумбочке, раскрыл его, прочитал: «Параграф 13…». Мученически подумал: «Да, ничего себе, назадавали!..»
Ну, кажется, всё. – Врубил радио. Шопен!.. Вещь! Небесный дар!!.. Подошёл к окну. У фасада кирпичного здания детдома, на верхушке телеграфного столба – железная рогатина-консоль. На ней висит и горит маленькая электрическая лампочка, высвечивая ближайшее окружение. Ветер силится сорвать с ветвей несколько чудом оставшихся окостыженных листьев.
Туш (музыка) марш…
А потом выступал, шутил Аркадий Райкин… под хохот и ураган аплодисментов!!..
Пригласили на завтрак. Каша ячневая. Пропал аппетит. Не доел. Ещё стакан компота. Без фруктов. Выпил.
…Но в понедельник Женьку в Калачовку не повезли. Вчера, на вечерней поверке был объявлен карантин, и к общей радости всех детдомовцев: «не идти в школу!» – Сразу 3 девочки и 4 пацана не поднялись с постелей. Один из них, Федька – Женькин дружок. Такие кадры хлопотные…
После завтрака Казанцев пошёл во двор помогать завхозу по хозяйству. Сначала стал запрягать в кошёвку мерина Удалого для явно расстроенного чем-то директора Данила Николаевича Дубинина. – Детишек много заболело!.. – комментировал тот своё состояние, расстилая овчинный тулуп (шерстью на мороз) в коробе кошёвки. – Что делать, поеду в Саргатку. Отчёт держать. Доложу зав. Районо…
А утро было славное. Ветер стих…
– Второй тулуп-то зачем? – поинтересовался дядя Миша. – Врача, может, выпрошу. Хотя бы на первое время, установить диагноз. Как-то всё нелепо, неожиданно…
– Я что вам посоветую, Данила Николаевич, – ездил я в субботу за Казанцевым, забрать его на воскресенье в детдом… да вам, наверное, моя Маруся или воспитательница Зинаида Андреевна Кравцова говорили, что вот у этого лоща, Женьки, хозяйка обнаружила вшей. Много вшей. Предъявила ультиматум: отказывают в квартиранстве, если привезу его вшивым. – Слышал, говорили, докладывали. Я вчера проводил экстренное совещание с персоналом. Дал кое-кому нагоняй. Будут помнить. – С таким количество вшей, или лучше сказать вам, как охотнику, «бекасов», просто не справиться, – сочувственно улыбнулся завхоз. – Но… вот, у нас в части, на фронте, для этих целей на вооружении была прожарочная камера на колёсах. Разборная. Она имеется при любом большом подразделении. Начиная от батальона и выше.
В стайке скотного двора замычала корова. Заблеяли овцы. Мерин Удалой бодро переминался с ноги на ногу в предчувствии долгой дороги. За оградой снова залаяла собака…
– А в Калачовку и обратно, пока не снимем карантин, возить Казанцева не придётся, – сказал Дубинин.
Женька подошёл погладить лоб лошади. Чёрная кошка перебежала от одного столба ворот к другому.
– Вот, если бы вам, Данила Николаевич, удалось договориться с командованием воинской части, размещённой в Саргатке или поблизости, в окрестности, чтобы они прислали денька на три к нам эту камеру, то… тогда, да, тогда – другое дело, – продолжил своё завхоз. – А что, это – идея! Правда, дельный совет. Предложу её зав. районо. Наверное, сумеет договориться. Спасибо, Михаил Яковлевич.
Между разговорами умница лошадь податливо прядала ушами. Директор поместился в короб, на подостланный тулуп, поудобнее устроил деревянную ногу, укрыл обе полами и тронул вожжи. Поперечный брус был снят и отнесён в сторону. Послышался лязг щеколды. – Но!.. Женька и дядя Миша распахивают ворота.
Дел у дяди Миши и Женьки опять по горло: за ночь намело, снег надо убирать… Мычит, блеет скотина – пора кормить. Навоз. Солома.
Голова, как вран на ветке, я сижу на та-абуретке – состригают чёлку-чуб, чуть не плачу (мне) молчу, –
– Женька привычно рифмует.
«Снегу сто тонн!.. за ночь навалило, тут попотеешь», – подумал Казанцев, выйдя из корпуса в ограду. – О, солнца восход лиловый… под тучей… ну чем не чудо!.. Под ногами скрип звёздочек. Славно. Лад круженье Жизнь.
Утром, во вторник, завхоз детдома, сказал Женьке, когда тот нёс навильник сена в ясли Бурёнке, что вчера, поздно вечером, уже при луне, директор вернулся из Саргатки. Привёз медика: женщину-врача. И ещё то, что его совет Дубинину пригодился: военные прожарочную камеру пришлют. – Так что жду. Будем ждать, – поправился дядя Миша, глянув на Женьку, улыбнувшись, – вот-вот должны подъехать.
Возмущённые друг другом, Грудь вперёд, или плечо, Перед дракой скачут кругом Воробьишки: «чё-ты, чё!»
– Ишь, два задиры!!.. – Вихрь небольшенький торопко пересёк ограду по диагонали. – Пусть не лезет!.. – шаркнув крылышком по снегу, злится правый, один из серых.
Через некоторое время на улице за оградой засигналила автомашина. – Ну, вот и подкатили, я же говорил, – заторопился завхоз… и левой рукой стал поднимать перекладину из железных уключин, что на столбах ворот. Женька, сшаркивающий с наста широкой деревянной лопатой, поваливший вновь снег, метнулся помогать… растаскивать полы ворот.
Эта спецмашина, насколько понимал любопытствующий подросток Казанцев, была… – «на базе пятитонки». Выкрашена передвижная установка в темно-зелёный цвет и выглядела несколько странно, нелепо: с наружной тыльной стороны кабины во всю ширину кузова, возвышалась узкая будка. Очевидно, для перевозки людей (солдат, в данном случае). За крюк сзади машины была прицеплена кухня о двух колёсах.
Кот, затаив дыхание, следил за воробышками.
ВЗМЕТНУЛСЯ КЛОК СЕНА… Хоп,.. и пташки малые улетели. Как ветром сдуло.
Машина остановилась, но сильно газила. Из кабины выскочил парень – судя по лычкам, старший сержант. Ещё трое солдат спрыгнули с кузова.
– «Зачем это им для пятерых понадобилась такая кухня большая?» – удивился Казанцев, подчищая уже проторённую дорожку до туалетов. Где железной лопатой, штыковой; а где и деревянной. Сопел, опять же-таки шаркая по насту. Пот…
Зарный уголёк-снегирь животом и грудью оседал в рыхлый покров. На карнизе под кровлей ворковал белый голубь: « И я вижу, и я вижу, ты самая красивая!..». Стрекотала сорока, жизнерадостно сообщая всему миру: «Гитлеру – капут!.. скоро – победа»!.. «Хок-хок… катом… снега наворочено… навалом… хук-хук», – изо всех сил старался, пот – градом, упрямый Женька.
А в самом кузове наштабелёваны щиты, потолще доски «сороковки», и ещё что-то. И снова показалось странным для Женьки Казанцева… — зачем же всё-таки прибуксирована к машине походная кухня!? Примерно такую кухню с тремя котлами он видел в Омске на военном параде.
Мёртвый час был отменён.
Между тем, старший сержант, подошёл к завхозу, переговорил с ним, размахивая руками, и, вернувшись к машине, стал жестикулируя, объяснять шофёру, куда рулить. Радиатор парил…
Полевая кухня была отцеплена возле забора, справа от ворот, а саму, в разобранном виде, прожарочную камеру подвезли к широкому простенку между входной дверью и высоким узким окном справа от входа в кирпичный старинный корпус детдома.
Старшой команды попросил завхоза провести его к директору.
И тут взялись за дело проворные солдаты… Быстро стащили щиты, не задумываясь, а доверяя навыкам, молчком, – собрали установку и опробовали форсунки!!..
О, шуму, вони-то — было…
«Ловко это у них организовалось». – подумал Женька. Несмотря на то, что детдомовцы-мальчишки вертелись, то и дело лезли куда не надо, мешались под ногами – глазели – часть у прожарочной камеры, часть у полевой кухни.
Из корпуса детдома, вышел, директор («Бабник» – вспомнил Женька его прозвище, данное ему тёткой Марьей) без шапки, в накинутом на плечи демисезонном пальто хорошего чёрного сукна с узеньким бархатным воротником, тоже чёрного цвета. Потоптался, с трёх сторон обошёл камеру и, перекинувшись словами со старшим сержантом, вернулся в здание.
Тем временем, сержант, набил топку походной кухни мерными попиками-чурочками, наверное, сухими и берёзовыми. Глаза слезились. Раскочегарил. Дровишки разгорелись. Тёмно-сивый дымок из железной трубы зазмеился вверх… И когда Казанцев приблизился, жестом подманил его к себе и, соскочив с рабочей площадки, попросил провести к повару детдома, то есть к Марусе Рогозиной.
Женька ширил шаг, старался смотреть на погоны, идти в ногу с военным и даже, как направляющий, немножко впереди. А тот, в свою очередь, сдерживал… В столовой они подошли к раздаточному окну, и парнишка представил одного повара другому. Сам же вернулся в ограду.
Но, видимо, напрасно возвращался, потому что Лёшка Колмаков, тип ещё тот!.. без пальто и шапки, крикнул от двери: – Женя, иди в спальню, воспитательница Зинаида Андреевна зовёт!..
Через 15 – 20 минут Казанцев появился в ограде с мягким узлом в руках и стал развязывать его по требованию солдата-оператора. Двое солдат одетых теперь уже в глухие «засупоненные», по необходимости, комбинезоны с глухим воротом, затянутыми обшлагами и штанинами поверх сапог, ждали, когда Женька закончит.
На подоконнике рокотал, откровенничал, азартно ворковал голубь лапчатый что-то нежной подружке, брал под локоток…
Вскоре возле камеры образовалось, из принесённого барахла, несколько копёшек, а Казанцев и другие мальчишки, среди них был и Лёшка, второй сосед по кровати в спальне, вернулись в корпус за своими ватными матрацами.
Через какое-то время Женька снова появился около прожарочной камеры, неся перед собой в обнимку свёрнутый в толстый рулон матрас. Такую же процедуру он проделал и со спальными принадлежностями заболевшего Федьки Ботова. (Мог бы и Лешка Колмаков, да почему-то увильнул, исчез. Проворный, с хитрецой парнишка). Военнослужащие-операторы стали развешивать на крючья и штанги и раскладывать по полкам принесённое шмутьё. И когда камера была заполнена, запахнув широкие двери, закрыли её на щеколду. Столбик подкрашенного, цвета крови, спирта в большом термометре, прикреплённом с левой стороны дверей камеры, торопко пополз вверх…
Позвали на обед.
…После далеко не сытной трапезы, мальчишки, в основном, и несколько девчонок, не заходя в спальни плотной гурьбой вновь столпились возле камеры для прожарки, да полевой кухни. Гомонили. А Женька направился было на подопечный скотный двор — помочь завхозу задать сена Удалому и коровёнкам в их ясли, но тут увидел, как блеснул отсветом выглянувшего солнца половник из нержавейки!.. А повар, на своей рабочей площадке, зачерпнув, может, овсянки, (а, может, и рис!) выпрямился во весь рост и объявил громогласно: «Ну, кто хочет узнать, чем кормят в Советской армии, попробовать солдатской каши-малаши?.. быстро в столовую, берите каждый по чашке-ложке, да кружку под компот не забудьте прихватить!.. Я вас угощу кулешом!»–И тут же продемонстрировал – крутанул этой поварёхой варево и приподнял над котлом.
«Угостить кулешом, угостить кулешом!..» – тараторила наблюдательная сорока.
Услышав такое, ребятишки, которые толпились у камеры, первыми ринулись в столовку и вскорости окружили кухню, но стали настырно друг друга отталкивать, атаковали, откатывая, отжимая сани, стоявшие поблизости.
Увидев это безобразие и осмыслив, видимо, дикие нелепости «гражданки», старший сержант, находящийся неподалёку, с горящими от возмущения глазами, зычно произнёс: – А ну, пацаны!.. ратники, взвод, – слушай мою команду!.. – толпящиеся парнишки оторопели, смолкли, а «прожарочный» командир встал по стойке смирно, вытянул правую руку и так же громко заключил: – В одну шеренгу стано-вись!..
И, надо же, сиротская братия беспрекословно подчинилась. Война. Пацаны выстроились, вытянулись один за другим, построились и девчонки в самом конце. Казанцев оказался примерно десятым, а вот Колмаков Лёшка – правофланговым. Старший сержант, не торопясь, прошагал вдоль шеренги от правофлангового в сторону замыкающей. Остановился против стыка: « мальчишки — девчонки», рассёк строй ладошкой и тихо сказал: – Девчонки, вот в таком порядке быстренько подходите к повару и получайте обед.
Старший сержант, уравновесив ситуацию, вернулся к правофланговому, кашлянул и крикнул:
– Новобранцы, слушай мою команду, – смирно! Напра-во! Шагом марш к полевой кухне!.. – А когда Лёшка приблизился к девчоночьему хвосту, крикнул, опять же:
– Приставить ногу! – И только потом, увидев, что пацаны…— ласковые, шёлковые, уже тихим голосом сказал: – В этом порядке и получайте свою порцию. –
И тут только казавшееся Женьке недоразумением его умозаключение: «Зачем такая большая полевая кухня для пятерых солдат?» нашло своё разрешение.
А пристыкованная к кирпичной стене камера, с шумом-рёвом продолжала вести своё соло.
Тут из дверей бытовки вышел завхоз, Михаил Яковлевич Рогозин, с котелком в руке, решив, что уж кому-кому, а ему-то, хватившему лишений страха и горечи, положено…
Повар-сержант, уразумев, что приближается фронтовик, а это было бы и Емелюшке понятно: кроме пустого рукава фуфайки, дяди Мишина шапка-ушанка была солдатской, та, в которой он и пришёл с фронта (через протезный госпиталь). Отороченная мехом шапка, но искусственным, не сизого и не сивого, а «спецфического» цвета, с тёмным на более светлом фоне пятном, намёком на пятиконечную красную звезду «во лбу!». – Подходи, вижу, что служивый, ублажу, отпотчую вне очереди. Давай твой котелок. Он, поди, с тобой по окопам таскался?! – уважительно заговорил сержант. – Не ошибся, – отвечал Михаил Яковлевич, протягивая котелок сержанту.
И пока повар накладывал, зачерпнув с вывертом со дна, самой гущины, дядя Миша, высмотрев Казанцева, подошёл, положил на его узкое, еще неокрепшее плечо свою единственную ручищу и пригласил: – Жень, помощник ты мой, пойдём в клетушку, вместе пообедаем. Из солдатского котелка кулеш намного вкуснее.
Сержант подал завхозу полнёхонький котелок густой рисовой похлёбки, а два больших куска пшеничного белого хлеба, вдобавок, в придачу, принял Казанцев. – Подождите-подождите, не торопитесь, ещё не всё, вот вам на двоих консервную банку. Тушёнка говяжья, американская помощь. Одна на трёх солдат полагается, а вам — и на одного не жалко. И, сняв на ощупь со стального рифлёного приполка загодя открытую банку, подал её Казанцеву. – Нет, хватит, спасибо. – Поблагодарил дядя Миша. – Да, за компотом, Женя, приходи. Отпущу без всякой очереди! – крикнул повар.
Ворона чёрно-белая проследовала прямиком, не задерживаясь, видимо, в ближайший околок. Над оградой детдома. Сорока же, проявляя свой норов, с нижнего сучка тополя, зырила, казалось, следила за каждым движением повара. Ждала промаха…
– Пацаны, да вы не толкайтесь, не суетитесь, всем каши хватит! Всех накормлю без карточек, не по талонам!.. – успокаивал сирот-детдомовцев повар.
Михаил Яковлевич Рогозин и Казанцев Женька уселись на самодельной высокой скамейке, возле верстака. Рубанок обыкновенный и шерхебель отставлены, стружка сметена. Котелок, наполненный кулешом, водружён на столешницу верстака с продольной щелью в Женькин мизинец, между двумя широкими простроганными досками «сороковками».
Женька хорошо знает, как полагается есть из общей посудины. Он, было, хотел отчерпать в свою алюминиевую чашку этой густой духмяной похлёбки, отделиться, но дядя Миша не позволил, сказав: – Поди-кось, не подерёмся.
Ладно, чинно сидели. Ложку — как старший, дядя Миша, а потом, за ним — Женька… вприкуску с хлебом пшеничным. Тушёнку поделили поровну. Поглядывают друг на друга, улыбаются. И каждый думает о своём: Женька вспомнил отца, который ещё на фронте, воюет где-то уже под Будапештом!.. а дядя Миша, возможно, о том последнем бое ещё под Конотопом. (Огромной шваброй, а, может, и дубом там тогда взметнулась, ад кромешный, земля!..) когда его правую руку чиркнул-обжёг осколок разорвавшейся невдалеке бомбы. Казанцев, почесав затылок, подумал, взглянув на дядю Мишу: «Наверное, этот клок седых волос тогда там и возник»… – Мы с ним всю войну прошли, – промолвил завхоз детского дома №110, тронув пальцами котелок. – Да?!.. – удивился Женька. – Только то и сказал…
И снова… каждый думает о своём. Переглядываются. Молчат.
– Я, Женя, на войне был связистом, – вдруг заговорил дядя Миша.– Домой комиссовали в марте 1944 года. На ногах обмотки. Долго жалел, что в то время постеснялся попросить сапоги, ведь левой рукой сложно наматывать на ноги обмотки. Домой не сообщил, пришёл, все бабы сбежались, мороз под тридцать, а я в шинельке… Сели за стол… Потом уж моя мама подошла сзади, обняла и поняла, что рукав пустой, а перед этим как бабы увидели, что кто-то идёт с профиля и на Михаила вроде похож, на меня, то есть, побежали матери сказать, а она шла с озера, старицы Иртыша, на увал по крутой тропке. И на коромысле несла воду, зашла в ограду и всю воду на землю разлила «Управилась», – как сама позже смеясь, рассказывала. А то, что я пришёл с войны без правой руки, маме вещал сон: видит она, что над её домом летит самолёт и из него прямо в ограду падает сапог, мама проснулась и говорит, – «Михайло (именно так она меня и зовёт) придёт без ноги или без руки… – Встряхнув пустой рукав толстовки, дядя Миша замолчал.
Вот такова жизнь-неделя. Перечит. Мета за метой…
После обеда, полного, сытного, Женька помогал перетаскивать вещи своего брата Вовки и его заболевшего дружка.
Суматошный день подошёл к концу. Вечер. Сыграли отбой.
…Дядя Миша мне оставил
Ночью Женька Казанцев занемог, затемпературил, заболел сыпным тифом.
КУРИНЫЙ БУЛЬОНИзгнан сор. Его не стало.
Метель, плетёт на улице, но и, в то же время, мороз целует крепко. За сорок.
Где-то перед новым 2009 годом, числа 18-го декабря, поднял трубку, набрал номер сотового. На третьем входном звонке сын пробасил: – Привет. – Привет, Изот. – Как здоровье? – Слава Богу. Когда приедешь? – Изот, видимо, посоветовался со своей Татьяной, вскорости ответил: – Второго января. На том и порешили. – Теперь, ведь, долго не поговоришь, времена крутые пошли. Люди скупы… черта времени. Да и кто я такой, собственно говоря? Ну, создал ситуацию. Родил ребёнка. Подумаешь тоже мне, цена-то этому…
Несмотря на крепчайший мороз, слушателей собралось достаточно много. Творческий вечер в Солнечном зале библиотеки имени Маяковского прошёл… – что надо! Участницами народного театра нашего города не без успеха были прочитаны два моих небольших рассказа: «Колечко» и «Проводы». Про житьё бытьё братиков Казанцевых в Боголюбовке… в детдоме. И я «отмахался», судя по выражению лиц присутствующих, в их числе и Майи Павловны Барыкиной, руководительницы народного театра!.. «не так уж плохо». Хвалили, но была и отрезвляющая критика. Надарили всякой всячины: продуктов деликатесных на целую неделю. Конфет шоколадных к чаю. Бутылку шампанского… Рад – такой вот кошт Божий, да мне?!.. и даже цветы живые – три розы!!!.. завёрнутые в целлофан.
Дома, после творческого вечера, проводив помощников по доставке подарков, сочинил, отражая действительность:
Висят на стене, но не тикают часы – маятник замер.
А через некоторое время –
Вдруг засветился экран телевизора – в доме напротив.
* * * Мороз и солнце, день чудесный Александр Пушкин. Вечор… стихи читал не даром: Мне – три классических… подарок!!! Теперь они стоят в кувшине. Красивы, трепетны… так ныне.
… Клюкой в печи дрова шурую. Не ровен час… издал вторую. Горят. Язык обыкновенный, Просторечивый, – мир-то бренный.
Осели, – рушится опора. Пишу роман не шибко скоро… И вдруг на стих потянет с прозы:
Дымы возвышены!!!.. Морозы.
Очарован. Заря… – Мир единый. Утро. Я раздвигаю гардины – Горы снега!.. И перед порогом, ночь длинна, наворочено Богом.
Развиднелось: не зарно розам, – Увы, прихвачены морозом.
20.12.08.
…31 декабря. Праздник, как дважды два, решил встречать один. В стенах квартиры, возле разобранной постели. На письменном столе – базар. Телевизор у меня отключен, радиоприёмника нет. Не стал приобретать новой системы, а старый, кабельный, как говорят, не ко двору. Правда, компьютером перед пенсией обзавёлся. Да я уже об этом, как-то, где-то вроде упоминал.
Луна за окном в три четверти будет, растущая. Любопытствует. И звёзд … пасть, зёв полный, купол. Да, что – хоть лопатой греби!
За 15 минут до встречи, я, лох, деревня, – смахнул вон с кухонного стола крошки хлеба и ради встречи с Новым годом вынул из холодильника бутылку шампанского (не «Советского…», а, вот именно, Шампанского!), подаренного мне, как уже сказывалось, на моём творческом вечере 19 декабря.
Отвлёкся, седобородый… водрузил её на кухонный стол, потеснив берестяной туес с чёрным чаем «АКБАР» к плитке шоколада. И, зацепив носом столового ножа из нержавейки… содрал «серебряную» фольгу. Раскрутил повод и снял, пока ещё немо, не в азарт, не торопясь, лениво, оголовье (уздечку) из мягкой, стало быть, отожжённой стали. Определённо. (Поди, инженер по образованию и опыту работы, – этапы жизни!.. не лёгкие), с верхушки, этаким фертом. Освободил от неволи, оголил пробку. Настоящую, опять же, не виниловую, а из пробкового же дерева. – Такие вот излишества, не скажите, лирики городишка нашего, дорогие моему сердцу. Торжество момента… А время пошло на минуты. Летит время. Выглянул в окошко, задрав ситцевую шторку – луна!.. не рог-месяц. …и приступил к вытаскиванию её, этой пробки-дурёхи. Из горлышка бутылки – пошатал, потянул. Влипла!.. попытался прокрутить… не тут-то было. Кого попросишь помочь? Один живу, если не считать ещё не уснувшей надоедливой мухи… складно. – Что же делать? – себе на уме подумал. Понял, что виной всему холодильник… С помощью барашка вентиля подал горячую воду, другим – сделал её терпимой по температуре. Поместил наискосок бутылку этого шампанского в раковину под струю. Подержал некотороё время. Вынул и продолжил операцию по извлечению. Пробка – как «встрелянный» дюбель!..
«Как же её, упрямицу, ухитриться сорвать с места?» – Подумал. И тут мне пришло на ум: «Идея!» мудрая, ширпотребная… – Пошёл в маленькую комнату. Раскрыл двери кладовки и снял с полки на буртиках шкафа из ДВП трубный ключ № 3 (меньших размеров, ключи №2 и №1 сын забрал к себе в Красноярск). Слесарное дело мне знакомое – почти 8 лет, на славу Родины, вкалывал сантехником в «Нептуне»-бассейне. Жизнь-то железяка долгая… вода и трубы. Суета-сует. Чего бояться-то – нажитое, я, чай, не ворованное, час не ровен…
– Ну вот, теперь-то, милая, трепетная пробочка, в ёмкости-бутылке не усидишь … – Отставил фужер в сторонку. – Теперь-то я тебя извлеку!.. – Расшеперив зев ключа, подвигнул опорную гайку и… За окном – буря…и вдруг луна, суждено – не беспросветной погоде, любопытствует, и время летит безудержно.
Защемил пробку между (относительно) неподвижной и подвижной рубчатыми губками трубного ключа. Левой рукой приобнял бутылку с настоящим шампанским и, прижимая её к своему торсу, глянул опять, лох, не утерпел на электронные часы микроволновой печки, что – на холодильнике.
Время – без пяти минут – Новый (младенец), а у меня… – тупик настоящий. Поторапливаться надо. Немо топчусь, как путный… зело…
Обнял я покрепче смуглянку-бутылку левой рукой, и, ухитриться надо, сжимая два конца правой, попытался прокрутить затычку этим трубным ключом. Бесполезно. Пробка-сука – как попик!..
А время уже новогоднее!.. Ох, мать твою за уши!..
…На пятой попытке бутылка вдруг как взорвётся: – Бабах!… Осколки стекла вперемешку с брызгами (кляксами- лягушками) шампанского — мы так не договаривались — в стены и потолок!!.. Я отскочил: – Ничего себе… пронесло… во множественном числе.
На кухонном столе – донная часть бывшей толстостенной тёмной бутылки хищно ощерилась, уставилась в небытие сквозь все пять потолков и крышу дома. Шампанского – на самом донышке.
Вьюга вьёт, но небо голое и звёзд на нём… как золотистых карасей в тазике.
Вылил я этот остаток заветной влаги в фужер – половинка. Поднял за узкую талию, глянул на часы – 10 минут Нового. И, мысленно поздравив родных и близких знакомых, выпил до самого, сходящегося на нет, донышка фужера из кварцевого стекла.
Взрыв!.. осколков год. Старый. Одиночество. Фужер – шампанским…
А пробка-сволочь, так и осталась торчать в горлышке, оторванном от тулова бутылки.
Вот, а на улице дуло, нет спаса, и… свет луна ухмыляется.
… Подарки были. Самый значимый – шапка синего цвета. С козырьком. Ушанка. Лёгонькая. «Утеплитель гусиный пух»…
Третьего января 2009 года, во втором часу после полудня, за два часа перед отъездом к своей Татьяне в Красноярск, сын, гость долгожданный, решил навести порядок: убрать лишнее, в своих владениях, на отведённых ему полках общего шифоньера, что в большой комнате, а я лежал в маленькой на мягкой низенькой тахте, установленной поперёк, изголовьем на север. Я её расположил так после смерти брата Володи. Вычитал где-то, что так сориентированные магнитные силовые линии Земли-матушки, такая мудрость, успокаивают нервную систему человека. – Кто его знает, чем чёрт не шутит, тогда подумал… Не шевелясь, смотрел в потолок. Томился, так себе, размышлял. Не помню о чём. Выкрашенная в белый цвет, застеклённая на 2/3 площади, но занавешенная (затемнение) скатертью, сложенной вдвое (в клеточку тёмно-синие полосы), дверь швыркнула, скрипнула и приоткрылась. В комнатку зашагнул Изот, держа в руках две никелированные, покрывшиеся патиной с плешинками латунного цвета, хорошо сработанные вещички: баночку с плотно пригнанной крышкой, которая использовалась при кипячении на спиртовке в походных армейских условиях игл для шприцов, и тонкостенный цельнотянутый футляр (верхняя и нижняя части — по «тугой», или «скользящей» посадке!!) для медицинского градусника. Это — бывшие принадлежности фронтовой санитарной сумки нашего с Володей отца (Изотова деда) – Андрея Александровича. Он два последних года Великой отечественной воевал на 2-ом Украинском фронте в должности военфельдшера роты управления отдельного танкового батальона, в звании младшего лейтенанта.
– Пап, – кашлянув, пробасил с хрипотцой Изот, – я возвращаю тебе этот футляр градусника, используй его по назначению, а вот баночку оставлю, сложу в неё мини-фрезы для ювелирки. – Добро, Изот.— Сказав это, я глянул на ручные часы, доставшиеся мне тоже по наследству, но только уже от брата Володи, и проворчал: – Ты в три уезжаешь?.. Ну, вот, тоже мне гость мимолётный. Но и то – ладно. Хоть так не забываешь, спасибо. – Сын подтвердил время отъезда, ретировался и стал круто собирать свой полегчавший рюкзачок. Время поджимало. – Суббота. Рождественские каникулы же, и задержаться мог бы… Передай от меня привет Татьяне. И спасибо вам за подарки.
…Теперь не провожаю своих гостей, будь то дочь, внучки, правнучка, до автобусной остановки, ни к чему всё это, одни расстройства, а только — до входной двери в коридорчике- прихожей. Вот и на этот раз… хоп… отец утонул в объятьях сына. Тот похлопал «предка» панибратски по спине и… был таков… «как не был».
Я посмотрел поверх полупрозрачной шторки с разводами, напоминающими очертание женской фигуры, в окно. Засвидетельствовал отбытие.
Не слышу воплей, рёва дебильного, но вижу: пурга… жуть.
Проводив сына, ещё во время обеда понял, что мне сегодня придётся готовить, наверное, после ужина. Сварю густую кашу, крупяную составляющую обычного моего рациона. Постного (подсолнечного) масла – полбутылки. Мяса, в прямом смысле слова, я не употребляю. Борща, густого, ложкой не провернёшь, осталось дня на два.
Поспав с часок, сходив, несмотря на непогодь, прогуляться (на ближайшую сопку за музыкальной школой, где потише), пообщался с природой. Заштопал носки, тоже надо, морока, но что поделаешь, в квартире – один, опять надолго, как перст (в напёрстке). Такая моя доля.
А время летит торопью повитухи, ревёт: «Уа!..», оголтело мотает, как за окном вьюга.
Решил сварить рис. Целую 3-х литровую кастрюлю. Чтобы хватило дней на 5. Благо, есть вместительный холодильник ОКА–3 М, купленный на паях с братом Володей лет 15 тому назад. Плита у меня газовая, четырёхконфорочная.
Поставив эмалированную снаружи, а изнутри покрытую противопригарным составом кастрюлю, я залил в неё из ведра, отстоянной воды, вымеренное количество, зажёг от «балабановской!» спички… газ «пропан-бутан» (под напором), горелки. Прикрыл крышкой. Когда вода закипела, всыпал кружку риса. Помешиваю… Давно уже знаю, что варить нужно 25 минут. На среднем огне. И за 5 минут до готовности ввожу столовую «со стогом» приправу:
РОЛЛТОН Бульон домашний куриный
настоящий домашний вкус!
Благодать!.. и солить не надо, этой «поруке» доверяясь.
Я взял непочатый пакетик, пузатенький снизу, ножницами состриг верхнюю часть… что-то тревожное, как лезвие ножа, задержало моё внимание. Набрал этого, вкусно пахнущего бледно-зелёного мелкотья (в каштановую крапинку) столовую ложку из нержавейки и рассыпал, размазал по поверхности пыхтящей каши, – посолил… Убавил астроподобное пламя горелки. Замешал приправу в кулеш и пошёл в маленькую комнату.
Перешагнув отсутствующий порожек, повернул голову направо, поглядел в зеркало, тоже оставшееся от брата, размерами 40 х 25 см., висящее в узеньком простенке, справа… а слева – окно. Володи, Вовки, давно нет – он скоропостижно умер от онкологической болезни. Промысел Божий… Из зеркала на меня глянул, будто из колодца, что – в Боголюбовке, немолодой, смущённый чем-то, встревоженный седой человек с длинные волосами сивыми и такого же цвета «шикарной» бородой. Он чем-то напоминал, судя по семейно-родовой фотографии, нашего с Володей деда Александра Моисеевича. В лихое время ни за что, ни почто раскулаченного и сосланного «За Васюганские болота», своего рода Сибирские Соловки. О чём, дорогие мои, даже компьютер и тот знает – не подчеркнул красной чертой! Что толку то время хулить…
Вот, допью чай, горячий … швыркаю, и продолжу…
На однотумбовом письменном столе, среди моих, покрывшихся пылью поделок-деревяшек – резьба и корнепластика (глиняные-то, терракотовые, я разместил в большой комнате на подоконнике, во всю его длину – смотрятся, особенно хорошо, – когда заря утренняя), возле глазурованного кувшина с тремя засохшими розами, лежал себе оставленный Изотом латунный футляр для медицинского градусника.
Заголил бордовую гардину, служащую теперь в качестве скатерти, вытянул на одну треть ящик (предназначенный для «всякого») стола, высмотрел и достал градусник в картонном футляре…
И вот тут-то на меня нашло затмение, или, вернее сказать… просветление памяти
– Женя, поставь мне обезболивающий укол, – страдальчески попросил Володя, приподнявшись и опершись на локоть, и печально добавил: – невтерпёж без допинга. Работая на секретнейшем Электро Хим Заводе, предприятии по расщеплению ядер урана, брат попадал в аварийные ситуации местного характера. Облучился. «Плохая кровь» … рак.
Володя лежал по правую руку от входа в свою комнату, на тахте, приставленной к стене, разделяющей маленькую и большую, застеленный тюфяком покрытым полосатой простынёй, косо свешивающейся до самого пола. – Нет спасу. – Сел, оголив исхудалые ноги. Еле шевелит губами. Бледнее луны… –Ты бы прилёг, Володя.
Я свернул направо и прошёл вглубь комнаты. Открыл дверь (застеклённую, но не занавешенную) в кладовку, снял с полки коробку с ампулами. Слава Богу, их ещё было штук 9, стало быть, дня на два хватит. Вынул одну из них, возвратился к Володиному столу, кухонного типа, но приспособленного для всяких других нужд, застеленного, потускневшей (с дыркой) от времени клеёнкой, с зелёненькими и голубенькими цветочками вперемешку. Положил ампулу на столешницу рядом с градусником в латунном отцовском футляре, и возвратился в большую комнату. Достал из общего шифоньера шприц. Все иглы к нему были использованы. – Потерпи, побереги силы, Володя. – Ладно, ты только не долго… Пришлось снять с той же полки предназначенную для кипячения латунную никелированную баночку. Наш отец, царство ему небесное, который в последнее время жил вместе с Володей, военфельдшер времён 2-ой Отечественной, привёз её с фронта, так же как и футляр градусника.
Поместив иглы в эту посудинку, я наполнил её водой, поставил на самую маленькую горелку плиты и зажёг от спички газ… «бутан-пропан». Продезинфицировав таким образом иглы, пинцетом извлёк одну…. Когда игла остыла, насадил её на шприц и возвратился в комнату брата.
Он уже стоял с приспущенными хлопчатобумажными штанами. Я посмотрел вправо. Из зеркала на меня, большущими ввалившимися, светло-зелёного цвета глазами, уставился исхудалый («кожа да кости») человек. Бледный, неопределённого возраста. Лицо его выражало страдание и нетерпеливую мольбу – ожидание избавления от боли. Взывало об этом и ни о чём больше. Мольба… А мне ещё нужно было время…
Пропилив-надрезав стекло шейки ампулы спец. образивчиком и обломив её, набрал в шприц наркотика. Шоркнув смоченной в спирт ваткой по ягодице брата ввел, подкожно… Крапинка крови.
Володя поддёрнул трусы и штанишки… а я снова глянул в зеркало и наблюдал, как глаза его наполняются интересом, оживают… пьянеют, радуются… розовеют щёки… Брат присел на тахту: «Спасибо Женя, подай мне, пожалуйста, градусник я температуру замеряю…», – снова поблагодарил и, пристально посмотрев то на градусник, то на футляр, вдруг загадочно и озорно улыбнулся: – выдал, – а помнишь?.. – уже совсем весело, продолжил, засовывая градусник подмышку и укладываясь в постель, – помнишь, когда мы с тобой жили в Увало-Битиинском детдоме… – Лежи, Вова, лежи… – всё ближе была Победа, – продолжал брат, – а ты болел сыпным тифом и находился в палате, и все уже знали, что скоро умрёшь, мне разрешили, как исключение, тебя навестить. Наша Маруся, тогда так и сказала: «Как исключение»… а мы досыта редко когда наедались, да ты садись, Женя!..
Я пододвинул табуретку на трёх ножках, и с треугольным верхом из ДВП, с облупливающимся бесцветным лаком, одну из двух, доставшихся нам от прежних жильцов, и сел возле изголовья залезшего под одеяло брата.
И события полувековой давности придвинулись.
Тревожным рёвом скрипнула дверь. В больничную палату, в которой лежал Казанцев Женька и ещё четверо мальчишек, вошёл его младший братишка Вовка. Женька приподнялся с постели и радостно, но тихо произнёс: «А, Вова!.. проходи…». – Вовка не спешит. Огляделся. Шагнул было, в палату, но вдруг опешил, глядя в сторону говорящего. На него смотрел чёрноволосый оголец со сверкающими глазами, худющий-прехудющий, волосы стрижены под машинку, с приоткрытым ртом, кожа да кости, глаза соловые, но, поняв, что это и есть его брат Женька, приблизился к сидевшему уже на кровати, собрался с духом, лизнул пересохшие губы и произнёс: – Здравствуй, Женя!.. вот, смотри, что я тебе принёс – почему-то вытер лоб рукавом, и поставил узелок на тумбочку больного, брякнув содержимым, – и ещё два письма, от папки с фронта, и вот, из Боголюбовки от Надьки Кузнецовой. – Вовка глянул на старшего брата и хитро улыбнулся. Женька принял письма. Надеждино — засунул под подушку, треугольник от отца с фронта положил ближе к окну. Володька распустил узел салфетки, содранной со своей тумбочки, оголив тем самым глиняные поделки. Взял в руку облюбованного «крапчатого суслика» свистульку. Поднёс ко рту. Хотел было свистнуть, но передумал. Принёс от двери табуретку и присел возле Женьки, не выпуская из рук поделку. Лето представил. Уживчивых кур… коршуна-хама… сено. Вилы… лес… – Вижу, что это Баба Уля прислала.– сказал Женька. – Ну да, дядя Миша мне тоже сказал, что привёз из Калачовки. Что она обожгла налепленные вами из глины, теперь они смотри какие крепкие!.. – Вовка нажал пальцами на свистульку. – Тебе, я вижу, этот суслик понравился? Вовка закивал головой, выражая душевный трепет: – Очень!.. – Ну, так пусть он будет твоим, Вова. – Глаза братишки заблестели. Он благодарно взглянул серыми очами на Женьку, взмахнув густыми, длинными (коровьими) ресницами: – Не жалко? – Нет. – Спасибо, Женя!.. – Помолчали. – Как твоё здоровье? – А, в одной поре. Собачий лай донёсся с улицы…
Поговорили. Вовка, ёрзая на табуретке, сообщил, что в их группе осталось человек семь здоровых. Остальные – где-то здесь в палатах, или в изоляторе, на подозрении. И во всех спальнях примерно также. Но Федьку Колмакова вчера видел в столовой. Иногда помогает дяде Мише по хозяйству в ограде и, что не наедаются досыта. – А ты, Женя?..
Под конец разговора, Вовка напрямик спросил брата: – Женя, а чем вас-то здесь кормят? – Ну, чем – вот сегодня утром на завтрак принесли кружку куриного бульона и… сухариков, чтобы набирался силы, как сказала нянечка, тётя Люба.
– Куриный бульон!.. – вытаращив глаза, звучно произнёс Вовка, – и ты не врёшь, Женя?!.. Вот это да! – О!!!.. какой пополз запах, по больничной палате в Вовкином воображении… аж слюнки потекли. От полноты охвативших его чувств он свистнул… в полумрак затянувшегося утра.
Вошла нянечка. – Всё, всё Вова, свидание закончено, – сказала. Не грубо, по-матерински, прикоснулась к его плечам. – Женя устал, ему отдохнуть надо. – Да мы ещё и не поговорили толком!.. – В детдоме наговоришься, а здесь больница, тишину соблюдать надо, а ты рассвистелся тут!.. Вовка нехотя поднялся с табурета, одёрнул казенную рубаху бурую, засунул крапчатого суслика-поделку в карман. Согласился: – Жаль, конечно, расставаться. Ну, ладно, Женя, пока, выздоравливай. Я пошагал, решительно нажал ступнёй ноги на дверь. Она стала распахиваться, а он, сбросив с плеч халат, превратился из белого лебедя, как померещилось Женьке, в домашнего гуся из овощехранилища Боголюбовки и… был таков.
Голова Казанцева закружилась. Он прислонился щекой к подушке, закатывая за брови глаза, на бледном как луна исхудалом лице.
Суслик-свистулька… – Жидким кропим-брызжем по Бурому рыжим…
Когда головокружение прошло, Женька достал из-под подушки Надино письмо. Распечатал и стал читать: «Здравствуй, Женя, в первых строках моего письма я сообщаю, что у нас всё хорошо…» – и перечисляла детдомовские новости, коротко излагала. Самой значительной почему-то для него была весть, что Вера Новицкая стала дружить с Витькой Нестеровым. «Во, салага!!..», – отметил про себя, без особого душевного трепета, его активность Женька. И ещё, между прочим, то, что Елена Евгеньевна теперь – директор Боголюбовского детдома. И что Игнат Володин занял первое место по лыжам на общешкольных соревнованиях. И что они снова, во время зимних каникул поедут, «смотри-ка ты!», с концертом в Омск, в подшефный госпиталь. И что учится она на одни пятёрки, что сильно скучает («высылаю тебе прядку своих волос – помни!..»), без него (Женьки!)… А кончалось письмо такими словами: «… Жду ответа, как соловей лета… целую…». Вот это да!..
Казанцев повеселел, улыбнулся… отложил письмецо и стал рассматривать присланную Надей небольшую фотографию. На ней были изображены рядышком сидящие Надя Кузнецова и Вера Новицкая. В форменных школьных платьицах с белыми воротничками. Улыбающиеся. Надя с косой, а Вера с тёмными волосами, подстриженными по плечи. – Славные обе, – Женька снова улыбнулся. Подержал фотографию перед глазами. Полюбовался, припоминая эпизоды из жизни в Боголюбовском детдоме… На обороте фотокарточки, красивым Надеждиным почерком аккуратно, в косину, густыми (с перламутровым отливом-отблеском) фиолетовыми чернилами было выведено:
«На память Жене от Надежды. Женя! Пускай хоть эти черты тебе надпомнят о дружбе далёкой.
А внизу, параллельно нижней кромке :
Память лета 1943г. Вера Новицкая и Надя Кузнецова.
Женька вдруг испытал прилив нежности.
Ещё раз посмотрев на лицевую сторону фотографии, вставил её в сложенное письмо. Засунул в конверт и отложил на тумбочку, почему-то адресом вниз. Какая-никакая… сила распространилась по телу Казанцева. Взял и развернул треугольник отцовского письма… Наши побеждали! Сражались уже «За Вену»! «… Будьте здоровы, сыны!!– писал папка, скоро увидимся…». «Ладно, пап, будем, – усмехнулся больной и ласково глянул на присланное Надеждой – вот бы только из палаты поскорей вырваться…».
Форточка невдалеке от Женькиной кровати была приоткрыта. Вдруг раздался гул самолётов. Ревели… как трактор. – Здорово… наверное звено наших истребителей!!!.. – подумал Женька, вспомнив братка Артёма-лётчика «не вернувшегося с боевого задания» в начале войны, «без вести пропавшего», опуская голову на подушку и привычно сочиняя:
Ну вот и Стали на крыло Як-3 за Всё врагу назло – Даёшь Победу!..
Отдохнув, Женька снова приподнялся с постели и стал по одной брать в руки и рассматривать глиняные игрушки, налепленные там, в Калачовке, отожжённые и раскрашенные бабой Улей. Вот её Полкан, освободитель Солнцевой девы, персонаж русских преданий, с грудью и головой бородатого весельчака –мужика в шляпе надвинутой на брови, с поднятой правой рукой и подбоченившись левой, с росписью во всю грудь-пузо — Ярила… и … с задней частью тулова коня!.. … кур, петуха, двух воробьёв. А вот — коровушка, бабы Улин заказ, которую, однако, Женька старался сделать похожей на их довоенную красавицу Хариту, и ещё какие-то игрушки… теперь уж и не припомнит Казанцев. Ого сколько!..
Вовка – нет-нет – да и вспомнит то, что в больнице «дают куриный бульон». Весь длинный день, до отбоя, эта мысль им и руководила. Преследовала. Вспоминалась домашняя лапша, которая «сидит на ложке, свесив ножки». И так безудержно ему захотелось отведать этого лакомства, что…
Проснувшись ещё до прихода в палату медсестры Татьяны Демьяновны, во всей полноте чувств, представил — как бы он вкушал эту ароматную вкуснятину. Ещё в боголюбовском детдоме его друзья и даже воспитательница Надежда Васильевна выделяли Вовкин «абсолютный нюх»… Поднялся с кровати. Выглянул в окно, а луны не видно. Пурга прёт. Сизая пьяница вьюга мелет, кто его знает… что-то невнятное. Трепещутся космы берёзы…. Деревня дремлет. Прилёг на кровать. Не спится. Через полчаса, наверное, снова в окно выглянул – хотя и луны нет по-прежнему, но вьюга утихла, и звёзд на небе, как нуликов-блёсток жира в курином бульоне.
И тут Вовку… мысль осенила!..
Утро. Морок. Светало медленно. Дверь в спальню средней группы мальчиков приоткрылась. Вошла медсестра. Щёлкнула выключателем. И стала раздавать градусники. Замер температуры у всех воспитанников теперь, в связи с карантином — обычная процедура. Вовка с нетерпением ждал своей очереди. Наконец, и к нему подошла Татьяна Демьяновна… в зелёной кофточке, в модной юбке клёш и в белом халате нараспашку. Володя принял от неё продолговатенькую с блестящим кончиком, стекляшку и засунул её, холодную сударыню, подмышку. А когда медсестра отошла подальше, для чего-то залез с головой под одеяло, сделал его «домиком» и… средним пальцем правой руки стал нащёлкивать по макушке градусника…
Медсестра вышла из спальни. Через некоторое время вернулась, приступила к высматриванию (определению) температуры тела каждого пацана, сообщая её владельцу. Вовка протянул ей свой градусник. Татьяна Демьяновна склонила его под электрической лампочкой, покачала так, и сяк и, видимо не поверив показанию, прислонила свою ладошку ко лбу Казанцева. Вовка изобразил на лице страдальческое выражение. Медсестра пожала плечами. Ещё раз, удивлённо посмотрев на градусник, коротко объявила: – 41 и 6!.. Казанцев, Вова, собирайся во всё верхнее зимнее, я тебя отведу в изолятор!.. Поторапливайся. Вовка-проказник, что-то буркнув для блезира, стал собираться.
Проснулся и Женька в больничной палате и что-то слагал-рифмовал по привычке… про Боголюбовку.
И вот Володя уже там, в изоляторе, который располагался в крестьянском рубленом «в лапу» доме (пятистеннике) напротив основного двухэтажного кирпичного корпуса детдома.
Развиднелось. День продолжался…
После обыкновенного, к Вовкиному удивлению, обеда «не досыта», перед «мёртвым часом, и та же медсестра Татьяна Демьяновна, раздала градусники предполагаемым больным (их было трое в палате), в их числе и Вовке. Поднесла табуретку и, взяв с тумбочки газету, настырная, стала читать. Возможно сообщение ТАСС, про баталии… поглядывая искоса на Вовку.
Посмотрев на градусник, медсестра возмутилась: – Ну, вот что, Казанцев, одевайся, собирайся и марш к себе в спальню!.. мудрец, симулянт несчастный, кому мозги мутить-туманить вздумал!.. знаем мы ваши проделки!
Только то и сказала.
… Стынь зимняя, схлынь!.. не тут-то было, брат, – Февраль-то, ох… метелится снег вьётся… Опять палата, судьба-больница. – Лоджия. Большой аквариум. Жизнерадостные «золотые рыбки».
Рак у брата. Он сеть-«невидимку» вяжет… – считанные дни, два месяца – и Вовка ушёл из жизни…
А Земля всё кружится (вот и рыбки в аквариуме кружатся и кружатся)…
А я пишу, пишу и пишу… такое вот судьбоносное.
ОДОНКИ… Кошевой. Кино. Крутили динамо.
Победу ждём воспрянуть духом. … не только детям голодуха, Нет фуража и у волов. Воз мал. Тягло – пара быков: рогатый пёстр, комолый кроткий. Зима. Февраль. Снег. День короткий. Детдом. Скот худ. Скрип. Мнится мне одонок сена при луне.
Дорога. Метёт ветер снег по насту – вдруг канители ввысь полетели…
Дрань сено «вилософмя» – одонки.
Конец февраля.
Ещё со вчерашнего вечера, перед ужином, завхоз предупредил Казанцева: – Женя, завтра поедем за одоночным сеном. Может, с возок добудем, кормить-то скотину совсем нечем стало. Хоть режь. Овец, так точно придётся. Одна пустая солома. Я предупрежу ночную няню, она тебя разбудит. Оденься, потеплей. Шарф не забудь. Варежки, само собой. Мигом в столовую. Позавтракаешь и – на скотный двор… быков запрягать в сани с утра пораньше, ещё до свету. Вон и погода – как на заказ, установилась. Может, возок наскребём, накидаем.
Надо сказать, что, переболев сыпным тифом и, в связи с этим, пропустив почти два месяца занятий, Казанцев Женька не посещал Калачовскую школу. Отстал. Не догнать. И что без толку сидеть за партой, штаны протирать. Да, так и директору детдома спокойней. Хлопот меньше. Учебный год считай, пропал. Оправившись после болезни, Женька стал ежедневно вплотную помогать завхозу по хозяйству, с утра до заката солнца. Работать не официально, вроде как по собственному желанию.
– Пардон, пардон… одонок сена б!.. – Так – бык, худея постепенно: коль своего в детдоме нет – сшибать одонки по весне – ну, хоть бы клок сенца свисания: не тётка – голод. Низки сани, – скот ест солому без всего. Зима. Февраль… Но, ничего. – Мы выехали с дядей Мишей Завхозом!.. ну, а чо, глядишь и… из долгой памяти на стих строфы три можно наскрести.
Была ясная погода. Солнце ещё не взошло, но звёзды догорали. Их на небе становилось всё меньше. Морок. Луна, а точнее – узенький серп, склоняла к горизонту свой лик. Залихватски лаяли собаки. Деревня просыпалась. Самонадеянный асимметрично-разномастный детдомовский кобелёк (хвост – вопросительным знаком), Шалун, по псу и кличка, неизвестно кто его так нарёк, следовал за санями, а то, вихляя, принюхиваясь, молчком, норовисто забегал в сторону, щербил снег, не обращая внимания на перебранку сородичей. В воздухе, подчиняясь зову приближающейся весны, разминались две серые вороны. В передней части розвальней, застеленных нетолстым слоем соломы, возле топора, лопаты и двух вил, граблей, бастрика и верёвки, стоит на коленях, обутый в пимы, в пальто и шапке, понятно, Казанцев Женька. В правой его руке берёзовый дрын – средство управления быками: огромным и важным Пёстрым, с длинными, острыми-преострыми рогами. Такие же были у их коровы Хариты, когда они ещё в селе Степном жили… и горбатеньким, часто мигающим, убогим бурым волом, Комолым. – Основная тягловая сила детдома №110. Завхоз дядя Миша сидит с левой стороны саней, поджав ноги. Казанцев, нет-нет, да и глянет на радующегося бытию Шалуна, баловня, любимца сирот.
Хвостовство – Пред-сто-виляет собака…
Да и у самого Женьки, настроение прекрасное. Хотя ещё и не развиднелось, дремота прошла. Здоровье после болезни улучшается. Сил с каждым днём прибывает. Хочется жить. «Жить, Жить!..» – опять же звучно поскрипывает и наст-снег под полозьями саней. Волы сопят, вполне возможно, в предчувствии сена.
– Сворачивай, Женя, на Аксёновскую дорогу. – сказал завхоз. – Цобе, цобе!.. – прутом подтвердил-продублировал на украинский манер (не зря же три года прожил в хохлацкой деревне Боголюбовке) команду Казанцев, стегая Комолого по левому боку. Шалун, кобелёк-умора в избытке сил сновал, мотался по обочине дороги. Не доехав до кузницы, свернули направо в переулок с покосившимися плетнями и невысокими, рублеными в полдерева из осиновых брёвен, домишками. Сизые завихрения исторгались в небо печными трубами.
Выехали из села. Пошли перелески.
Стремительный лесной голубь, а, может, и витютень, бликом пронёсся, с запада на восток пересёк дорогу. Однако, сова?.. Да, это сова размашисто шаманила крылами, возвращалась с охоты. Справа и слева – неказистые сорные деревца: берёза, осина, выглядывающие из-под снега кремового цвета лозы тала, кустарника…
Тихо-тихо. Будто уши золотом завешены. И звёзды «меркнут и гаснут». Женька варежкой вытер мокрый, вспотевший под козырьком шапки лоб. Счастливо улыбнулся – тому, что… больничные палаты уже позади, что сугробы стали сокращаться (были оттепели) в размерах, приближалась весна, что Надежда Кузнецова его, Казанцева Женьку, ждёт. Явилась уверенность, что всё, как по заказу, будет хорошо. И, вообще, в широком, без конца и края, смысле, тому, «что жить на свете стоит»!..
Яркая звезда Венера ещё мерцала. Морок, утренний туман, рассеивался. – Ты, я вижу, бодрый, оживаешь, Женя. – глянув на Казанцева, сказал дядя Миша. – Правильно. – и помолчав, продолжил, – Поедем в сторону Аксёнова. Там у тебя тётка Марья живёт, знаю. Моя тёща. Хорошая женщина. Добрая. Справедливая. Ишь, как Шалун-то, лоботряс, – радуется! Носится, в ударе!.. – не злобно заметил Рогозин. – Там, вначале рощи, слева, наш покос. Мой, точнее. Так мы с тобой начнём обследование, не доезжая. Я ещё с поздней осени заприметил между околков несколько стожков. Основное сено к этой поре хозяева уже увезли, а мы с тобой загребём остатки. Мы не жадные… Только бы до зелени дотянуть. Корм-то на исходе. Даже солома. Хоть плачь. А что толку-то выть. Выследил, когда своё сено вывозил. Тут не так уж и далеко будет. Ты в больнице тогда лежал. Совсем было… Ладно. Поправился. – дядя Миша замолчал, тоже улыбнулся, чему-то своему и, глянув на Женьку, завершил: – Думали, что помрёшь. А, гляди-ка, поправился! – сказал и левой, единственной, рукой осадил курицей сидевшую на лопоухой голове шапку. Солдатскую шапку, с выцветающим отпечатком железной красной звёздочки.
– До чего же хорошо!.. – подумал Женька. – Снег под полозьями розвальней всё поскрипывал. Рассвело, развиднелось. – Родина!.. – осознавал Казанцев, озираясь и что-то припоминая. Деревня Аксёново приближалась. Он в ней нередко и довольно подолгу, годами, можно сказать, жил-был до начала этой проклятой войны. «Вот, потеплеет, отпрошусь в гости к тёте. Один, наверное, Вовка-то ещё учиться будет». – подумал он.
– Сила тяготения!.. – вспомнил Женька свой седьмой класс в Калачовке. Спускались с гривки. Самокатом. В лог. Всё ниже и ниже.
Сани катились сами, наседая, смущая этим добросовестных быков. Слабенький попутный ветерок увлек за собой лёгкие снежинки… блики и тени. – Если лёд на пруду ещё не растает, а только посинеет и вспучится, то и гольянов из проруби с Кузьмой, да Вовкой Заковряжиными, сыновьями тётки Марьи, половим. Им же, гольянам этим серебряным, там, подо льдом к весне дышать становится нечем, они сами в эту отдушину-прорубь лезут мордашками вверх, так что знай, черпай саком, бери свою долю!.. – лениво текли мысли А потом… если уха, то – юшка!.. Или просто их, гольянчиков, тётя нажарит на большущей семейной чугунной сковороде. Если не жира, не сливочного масла, то постного, самого вкусного, да пахучего рыжикового плеснёт в сковороду и три-четыре яичка куриных туда же разобьёт!.. Здорово!.. а может и толчёными сухариками ещё посыплет!.. Пальчики оближешь!.. Ловко. Так, что – почерпаем, их там, в проруби-лунке… кишмя кишит!.. Гольянов этих. Да, если ещё с хлебом бы!..
С неба донёсся тяжёлый гул самолётов. – Ишь ты, наши пошли!.. – круто глянув на небо, отметил Рогозин. А далеко-далеко рвутся снаряды, падают люди, свистят пули. Скрежещут траки гусениц боевых машин. Проливается кровь.
«…Смешались вместе кони, люди И залпы тысячи орудий Слились в протяжный вой.
Ну ж был денёк, сквозь дым летучий…», – вспомнилось Лермонтовское «Бородино».
Где-то там возле Вены воюет и его, Женькин отец. В отдельной танковой бригаде. Может она в это самое время, хоть и невелика по сравнению со Вторым Украинским Фронтом, сноровисто катит, устремляется в тыл врага, чтобы положить начало нового большого боевого успеха наших частей!.. Лихо, напрямик между дорог врезается в тыл врага ночью колонна танков Т-34. Десант на броне!.. и его папка военфельдшер с санитарной сумкой через плечо, с пистолетом «ТТ» в кобуре на широком ремне с правого боку… пересекают вброд маленькую речку.
Наверно, полк бомбардировщиков шёл за линию фронта бомбить Берлин. Фюрера и его слуг. Гул самолётов смолк. И снова – тишина. Снег скрипит. Быки шагают, мотая хвостами и головами. Комолый – безрого, а Пёстрый ухватисто, рогато. Раз два, три… влево вправо… « Для чего фашисту ноги? Чтобы топать по дороге левой правой – раз и два. Для чего же голова?.. – вспомнились Женьке слова популярного тогда стихотвореньица.
– Тишина. Волы шагают. Михаил Яковлевич задумался. Шалун счастливо бесится, носится взад-вперёд… славно.
Пёстрый независимо шёл себе, правда, старался придерживаться дороги, а вот Комолый, нет-нет, да и семенил ногами, подстраиваясь, выправлял положение скосившегося парного ярма.
Вело к делам бытьё само… Не скажешь кто из двух упрямей, быков, но общее ярмо их, право, сделало друзьями.
Волы намерились, было идти по свёртку влево, но дядя Миша предупредил: – Ты што, Женя, уснул, што ли!.. Казанцев опомнился и тут же принял экстренные меры: хлестанул Пёстрого дрыном по правому боку: – Цобе, цобе…
И снова быки-шалопуты мирно шагают, шагают-ступают молча, свободно … будто понимают, что из этих остатков им-то в первую очередь сенца перепадёт
Солнышко медленно приподнималось над верхушками деревьев.– Ну, вот, считай, и доехали, – оповестил завхоз, – давай-ка мне прут, теперь я буду править, не всё тебе.
Ветерок перебирает, треплет пряди берёз околка. – Скоро весна, соку можно будет набрать… – мельком подумал Женька. И неуклюже сместил обе затёкшие ноги. Развернулся и подвинулся ближе к обрезу саней, уступая место.
Дядя Миша стегнул Пёстрого по правому боку, и с глубокой горечью сказал: – Совсем оскудела скотина – кожа да кости… запасы фуража на исходе, а до зелени ещё, считай, дней сорок – пятьдесят…
Свернули с дороги. Снег по колено быкам. Типают…по еле приметному санному следу, кое-где по провалам от ног коня, или вола, может, да по натрушенному сену, «доскрипели» до бывшего стога одонка. Дядя Миша перестал пошевеливать прутом и волы остановились. Они же такие!!
Светало. Серп месяца исчез, – то ли запал за горизонт, то ли истаял. Узоры неба… – чёрный бархат светлел, редели звёзды.
Оставили розвальни.
Женька, подумав: «Везучий!..», – воткнул вилы и штыковую лопату в сугроб. Завхоз, ухватив левой рукой черен вил посредине, прижав култышкой их конец, как-то через колено, выкрутил клок сена. Бросил под носы худющих с ввалившимися боками, быков. Те, в свою очередь, накинулись, с жадностью стали его уплетать-поглощать. Немо мотая головами. Переминаются.
– За ушами скрипит, – сказал завхоз, – мало ли, что одоношное, подопрелое. Проголодались, родимые, соскучились Дядя Миша подкинул быкам ещё три навильника. – Ладно, пусть хрумкают. Насытятся. – Посмотрел-подивился, потом достал из-под соломенной подстилки узелок, с провизией, обедом в скатёрке, собранным Марусей и поместил его невдалеке на видное место. Распорядился: – Вот что, Женя, ты сбрасывай снег с одонка, а я схожу в разведку – тут где-то неподалёку ещё два стога стояло. Осенью высмотрел. – поправил ушанку и пошагал.
Шалун, увязался за ним, как чумной, лазил, прыгал галопом, утопая по брюхо в сугробы. Хватал пастью снег, бесился, в общем, радовался славной погоде и тому, что его взяли с собой в дорогу.
Дел – навалом. Оставшись один, Казанцев взял было лопату, но подумал и для начала стал «отаптывать» контур одонка, приставляя пятку левого пима к носку правого… следуя по угадываемой, предполагаемой траектории. Снегу сверху одоношнего сена было – почти в обрез голенищам валенок. На поверхности – мышиные, птичьи и чьи-то еще следы означали присутствие. А с внешней стороны – … отпечаток подковы.
Солнышко светило ярко, не скупясь
Покончив с выявлением контура, Женька взял лопату и стал сбрасывать снег с площадки одонка.
Тени деревьев заметно укорачивались.
Сбросив снег, взял вилы и стал неторопко набрасывать сено на сани поверх соломенной подстилки.…
– О, да ты молодчина, Женя!.. – весело произнёс дядя Миша, вернувшийся из разведки. – Вот уж и начало «наступления» положено. И я рапортую тебе: отыскал, таки, те два бывших стога. Одонки – толстенькие, пышные. Хозяева не скупые… так что, уже – кое-что!.. А троп заячьих!.. Надо бы петли поставить… Вот и Шалун тут как тут. Ну, Шалун и есть шалун!.. выдался.
– Теперь, Женя, так: продолжай набрасывать сено в серёдку розвальней, а я буду выкладывать бока. Ты присматривайся, мотай на ус. В жизни всё пригодится… Видишь, понял?..
Космы берёз трепетали.
В околке, рядом с которым находился бывший стог сена, тёмные гнёзда – как чёрные чары на просветлённых голых берёзах, пустовали. Грачи ещё не прилетели. Примечал Женька: – Может, вырвемся, сбежим с пацанами весной, позорим. Яичек напечём… «да сами и облупим»!..»
Солнышко пригревало. Снежок в затишках жух, достиг «кожетвёрдого». – как говаривала игрушечница баба Уля в деревне Калачовке, характеризуя состояние сохнущих глиняных поделок, когда можно было проводить лощение, то есть заглаживание поверхности до блеска, чем-нибудь твёрдым, например верхней частью костяного гребня для расчёсывания волос. Чёрно-белые, то есть серые, норовистые же! вороны кучковались и разлетались, распределившись парами. Чу, – соло какой-то пичуги, насвистывающей скорый приход весны!.. Солнце-колесо, движимое Божественными силами, живо закатывалось на небесную гриву. День, хоть и удлинялся, но был ещё коротким. А позёмка вьёт… Так, что приехал – дуй себе, не стой, вкалывай, здесь соловья баснями не кормят… Сани-розвальни стояли рядом с одонком. Быки жевали, уминали сено. Это вам не пустая солома. Примащивались гнездиться и две сороки. Поднятый Шалуном на крыло, выводок чумных куропаток, пролетев саженей тридцать – сорок, рухнул, зарылся в сугроб, но вскорости вынужден был снова густо, разом взлететь… Кобелёк носился, не знал, куда себя девать. Женька подцепил на вилы пласт сена. Из-под него выскочила на снег довольно большая полевая мышь!.. Шалун-лоботряс – тут как тут!.. изогнулся в дугу, азартно, швыдко, как-то неловко хлопнул по снегу два раза вместе сложенными лапами в разных местах!!.. гавкнул… но где там ему – мыши и след простыл… – Эх ты, тетеря!!.. – выпалил, с интересом наблюдавший за ним Казанцев. Кобчик пролетел над колком. Шалуна увлекла дичь покрупнее: заяц-беляк. Надолго.
…Приподнимая скатёрку с разных сторон, завхоз детдома сместил крошки хлеба к одной из кромок. Сшоркал приставшие к полотну… – Высыпь-ка мне их на ладошку, – попросил Женьку. А когда крохи были на его широкой ладони, ловко забросил их в рот и сказал: – Мёртвого часа не будет. – Встал. Взял грабли в руку. Стал сгребать с места бывшего стога остатки сена. Женька понял его намерение … вилами забросил навильничек сенца на подрастающий, раз от разу, воз.
Когда подвернули к пятому одонку, колесо-солнце уже осело коснулось, поджигало верхушки деревьев дальнего леса.
– Слышь, вот, уже что-то!.. – одобрил совместные действия завхоз, вилами охорашивая возок сена. – Дело, считай, сделано. Осталось довезти, да разгрузить. Подберём, снимем, выскребем сено с этого одонка и… домой. Вот только набьём сена под будущий бастрик, «зарядим» эту «катапульту». – Похоже! – Подтвердил Женька, забрасывая вилами пласт сена, – оп, оп! – улыбаясь, вспомнив уроки по истории в Калачовке. «Древний мир». Засосало под ложечкой. – Скорей бы до места добраться, да поужинать. – Подумал.
Дикая коза со скоку шарахнулась в сторону, нарвавшись на людей. Отбросив сон, сова вылетела из вётел, склонилась к бреющему полёту. Будто граната взорвалась, шумно взлетела куропатка. Шалун притомился, прилёг возле розвальней. Женька в последний раз копнул в центре одонка, и жиденький навильник сенца определил на кладь, привставая на носки казённых валенок. Прислушался к своему учащённо бьющемуся сердцу. В голове независимо от него, слагался стишок: Смерклось. Околок. – Одонок сена. Пара волов. Розвальни.
Укрепив сено с помощью бастрика и верёвки, выехали на просёлочную дорогу, ведущую в Увальную Битию. Юный Шалун, отдохнув, бегал, сходу прыгал аки бесёнок.
Завывало, завьюживало – февраль проявлял свой характер. И тоже юный, как и пёс-шалун, серп-месяц выглянул из-за тучи, жутко чутко, живо прислушивался, всматривался.
Ночь. Звёзды.
– Дядя Миша, посмотри, что это за огоньки подвижные, парные нас преследуют?!.. – Волки, Женя. Я уже давно их приметил. – Взволнованно ответил завхоз. Сила жизни обостряла чувства.
Звери. Штук семь будет. Сожрут, как землеройка тараканов!.. Слитный вокал…
Женька на короткое время не стал присматривать за быками, развернулся и, держась за бастрик правой рукой, сместился к заднему обрезу воза. Глянул вниз. Стая волков приближалась. – А надо подниматься на гривку!.. самое неподходящее место. (Умные…), – мелькнула мысль в голове Казанцева Женьки.
Наделённый властью вожак скакал впереди, раскрыв хищную пасть. Шалун вплотную прижался к возу, заскулил, но в последний момент прыжком развернулся (морда к морде), присел, сгруппировавшись, ощетинился, ощерился!!.. кадром…
Волк-вожак схватил его зубами за горло!
Женька хотел было спрыгнуть с воза.
– Куда ты, сдурел, что ли!.. –– поймав за шиворот, вне себя, осадил его дядя Миша. – Следи за быками!.. одонок, несчастный, – сместил железную штыковую лопату, лезвием вперёд, к левой ноге и топору с вилами, лежавшими рядом.
Визг!.. дискант и всё смолкло.
И в это время… встречно высунулись из темноты две лошадиные морды!!.. – Две конные парные упряжки стали огибать слева их сани… Наверно, аксёновцы едут домой.
А спустя минут пять, раздался ружейный выстрел, и повторился эхом. Стало тихо. Чуткий, любопытствующий серп луны выглянул из-за седой, косматой тучи. Волчья стая, опьянённая кровью Шалуна, по всей вероятности, развернулась на сто восемьдесят градусов и преследовала конные подводы!..
…Подвижные зелёненькие огоньки во тьмеисчезли. Быки успокоились и шагали, шагали, мигая, виляя хвостами, конечно, поторапливаясь… к заслуженному спокойствию, отдыху.
Вскоре показались долгожданные огни Увальной-Битии. Обнадёживающе залаяли собаки. Запахло дымом.
– Пронесло, – вздохнул дядя Миша.
Звёзды блестели.
…Маруся, повар детдома, двоюродная сестра Казанцева, и родная жена завхоза, налила густого борща в глубокие алюминиевые миски, и поставила перед Мишей и Женей. Положив возле каждой по горбушке белого хлеба, продолжала взволнованно: – …Схожу. Вернусь. Нет, не сидится. Иду снова. Уж не загрызли ли их волки, не за горами, было, подумала, и ужахнулась вся. – Нас-то – нет, а вот Шалуна, баламута, и впрямь не стало, – пробурчал Рогозин, уткнувшись в чашку. – Как?!.. – побледнелв, прошептала Мария Ивановна.
Женька, было, зачерпнул борща, и тоже… уткнулся в чашку носом, зашмыгал и вытер тыльной стороны ладони непрошенные слёзы.
ПРИЛОЖЕНИЕ
* * *
Вдруг осознал всем сущим, торопея, Перед – упасть, насколько жизнь плотна. Над поясом лоснилась портупея. А ниже – Знаменатели гранат.
* * *
Ночью, сидя на снегу, Волк матёрый: «Не могу!» – Взвыл, нечаянно, и смолк. Одиночка – старый волк. Виснет шкура, как пиджак: Отставной сидит вожак.
НЕ ДОЛОГ ДЕНЬ, НУДА-ДОРОГА Увальная Бития – весь. И голодный скот (детдом 110). Средь звёзд луна. (Навроде шаньги). И, чу, быки прядут ушами!!.. – Сова… Комолый вол и Пёстрый, беду воспринимая остро, устали, всё же молча сами рысцой бегут, хлещут хвостами!!.. – Он неказистый воз-от санный (те ж розвальни на два касанья) с одонков сена… Волки воют… воображение живое.
* * *
Корм – во главу скоту. Февраль. Снега метут. Одонки сена где? Там?.. Тут… короткий день… – Увальная Бития. Детдом. Завхоз и я…
Стая. Волки. Для волка вьюг… – «У!..» тьма. Звёзд нет, глаза сверкают… Волы спешат… вокал принадлежит волкам!?..
И, галоп!.. тех слов не знаю, – улыбаюсь, вспоминаю: «…Нет, не то!…», – я на возу… – тяга к «мат. анализу».
УРОК
Два месяца прошло с тех пор, как отгремела Великая Отечественная война. Победу отпраздновали, отликовали!.. но горечь утрат, нужда и голод окопались в деревнях надолго. Увально-Битиинский детдом № 110 продолжал жить в обычном распорядке. Никто из воспитанников не выбыл. Пайки хлеба урезали на пятьдесят грамм. Карантин, наложенный ранее в связи с поголовным сыпным тифом, сняли. Несмотря на большое количество переболевших, летальных исходов не было. Сокращённый учебный год закончился. Детей распустили на летние каникулы. Отец Казанцевых, Вовки и Женьки, прислал коротенькое письмо. Сообщил, что их часть брошена на подавление бандеровцев и расквартирована в городе Луцке, западная Украина. И что скорой демобилизации ждать не приходится. Разве что на побывку осенью выпросится. Будет писать рапорт командиру части.
…Это произошло неожиданно, как снег на голову летом, при ясной погоде. В спальне перед «мёртвым часом» Казанцев обматерил свою воспитательницу за то, что ему не выделили новенький диагоналевый костюм, такой же, как Лёшке Колмакову и Федьке Ботову!.. его соседям по спальне.
– Ты же у нас, Женя, в этом году, считай, не учился, а костюмы получили только отличники и хорошисты!..
– Ах, ты… – вдруг вспылил побледневший Казанцев. Неожиданно для самого себя он закричал на неё и стал пронзительным голосом произносить матерные слова. Женька воспринимал свершающееся, как цветной, широкий, объёмный сон, отделил себя от гнева и ощущения боли. Наблюдал происходящее как бы со стороны. А язык его «молотил и молотил» откуда-то набрасываемую матерщину, «отвеивал», выдавал в… превосходном виде. Зинаида Андреевна остолбенела. Не перебивала. А когда Женька выговорился, всхлипнула и выскочила из комнаты.
Мгновенно пришли раскаянье и готовность в полной мере ответить за свой поступок. Возникший мелодичный звон в ушах утих. Произошла разрядка… пришла успокоенность. Женька решил просить прощения, но было уже поздно.
Вызвали к директору. Понуро шагал парень узким бесшумным коридором. Мёртвый час. Навстречу ему шла воспитательница. Казанцев хотел было остановить её, чтобы извиниться, но Зинаида Андреевна, с бледным, как луна лицом, прошла мимо. Вошёл в кабинет.
Дубинин Данил Николаевич сидел за канцелярским столом и поигрывал толстенькой новинкой-авторучкой салатного цвета. Вся обстановка с головой выдавала заядлого охотника. На стенах были размещены богатые охотничьи трофеи: хвост косача, крылья белого лебедя, оленьи рога. Здесь же – тульская двустволка ручной отделки. Окинув взглядом кабинет, Женька, словно притянутый на аркане, неловко присел на краешек жёсткого стула. Его кидало то в жар, то в холод. Маруся и дядя Миша в качестве свидетелей сидели молча, как воды в рот набрали. Слышно было тиканье старинных, с двумя гирьками, ходиков… Вдруг между распахнутыми створками оконца часов возникла кукушка, и, прокуковав два раза, спряталась.
– Ну, так, докладывай, Казанцев, что ты там выдал, какой такой у тебя сегодня матерщинный сверхсшибательный разговор с воспитательницей Зинаидой Андреевной Кравцовой состоялся. –тронув гранёный графин с водой, ровно, но строго сказал директор, – коли она вбежала ко мне в кабинет вся в слезах, тени под глазами и бледная, как только что выбеленная гашёной известью с подсинькой вот эта стенка. Сжимая под столом колени руками, Женька молчал. Во рту пересохло. – Вот что, Евгений, – усмехнулся директор, – я вижу, ты уже повзрослел, но не по возрасту, а по тому, какие слова ты знаешь. Вон как отчитал воспитательницу – как опытный парняга, избалованный вдовушками да девахами. Все диву дались. – он помолчал. – А заведение наше называется детдом, детский дом, значит. Директор посмотрел в сторону Рогозиных, приподнял листы бумаги, лежащие у него на столе, и заключил: – Вот тебе твои личные документы: справка об окончании шести классов в Боголюбовке, которую ты мне год назад предъявил. А у нас, правда, по независящим от тебя причинам, будем считать, ты и не учился… и мой тебе наказ: прикрывай роток, держи язык за зубами, – усмехнулся он. – Вот тебе рекомендательное письмо в железнодорожное ремесленное училище, с директором которого я лично знаком
В окно заглянуло солнышко.
– Он ко мне приезжал. Охотились на косачей. В конце бабьего лета, а вернее осенью, обещал подъехать. К открытию сезона. Водоплавающих постреляем, – обращаясь к дяде, Мише, сказал директор. – Я не стал, Казанцев, тебе карьеру портить… тропу: расписывать твою сегодняшнюю выходку. Ты по документу – пай-мальчик, просто переросший наше воспитательное заведение, – директор привстал и протянул Женьке документы. – А язык – он мелет… Так что, счастливого тебе путешествия. Достукался, Казанцев. Да, ещё вот что: мы уже договорились с председателем колхоза, – он глянул на завхоза, и дядя Миша кивнул в знак согласия. – Завтра утром бригадир тракторной бригады едет за запчастями в Нижне-Иртышское… Вот, собственно, и всё, можешь быть свободным. Вырос. Волен делать что хочешь!.. но не в стенах детдома, – строго проговорил директор, неловко привставая со своего жёсткого кресла.
Ранним утром следующего дня Казанцев зашёл в каптёрку проститься с завхозом Рогозиным.
– Это как же так ты, Женька? Отмочил. Отдубасил. – Я и сам не знаю, не помню, дядя Миша. Будто и не я вовсе. И сил нет уняться. – Да, что тут скажешь. За всё приходится отвечать… Вот чадо и выросло, – вздохнул Рогозин. – Приедешь в Омск, определишься в ремеслуху, оглядишься, – напиши как да что, слышишь? – Ладно.
Слёз на этот раз не было.
Вышли на улицу. Тёмные тучи, те, что только что были врозь, стянутые в одну большую, затмили солнце. Казанцев нёс узел с зимней одеждой. На спине потёртый, выцветший вещмешок, его собственность, набитый шмотками, подвернувшимися под руку, и едой, сухим пайком, уложенным в скатёрку Рогозиной Марусей. В кармане штанов деньги на пароход. За воротами уже стояли остальные провожающие. «Раз-два – и обчёлся, не то, что в Боголюбовке», – отметил Женька, окидывая их взглядом, – ничего, как-нибудь проживу. Вальку и Настю дяди Макаровых увижу…»
Рядом с нянькой стояли его братишка Вовка, Ботов Федька и Колмаков Лёшка.
Отстранился, как бы отсёк себя Казанцев от них…
Дубинин и воспитательница Зинаида Андреевна провожать не сочли нужным. Оно и понятно. А больше-то из детдомовцев о случившемся и об отъезде Женьки Казанцева никто и не знал.
Послышалось как будто блеянье овец. «Уцелели всё-таки, не стали их резать, дотянули до травы», – подумал Женька, но это уже для него был «пройденный материал».
«Влетит мне от папки, наверное, если узнает всю правду», – вздохнул Женька.
– Женя, – спросила Маруся после затянувшегося молчанья, – ты у кого из родственников на первое время, пока не зачислят в ремесленное училище, решил остановиться – у дяди Макара или у дяди Бори? – Не знаю, Маруся, не решил ещё, – неуверенно сказал как-то вдруг сразу повзрослевший Женька. – Наверное, всё-таки у дяди Макара. – Они же строгие, дядя Макар и тётя Лена… Женька вздохнул и ничего не сказал.
Верхушку тополя, что напротив окна бывшей спальни Казанцева, тронул ретивый ветерок, листва завозмущалась было и утихла.
Пригорюнившийся Вовка молчал, стоял возле няньки Маруси, к которой подошёл и дядя Миша. Жалко, грустно, наверное, было Вовке расставаться со старшим братом. С его защитником и опорой. Всю войну, считай, прожили вместе… по квартирам и детдомам. Но Женька теперь за него не беспокоился – братишка оставался в детдоме под присмотром Маруси. Да и война уже кончилась.
Пасмурно.
«Ничего, скоро, может, папку демобилизуют, – думал Женька. – А я уже в ремесленном училище.»
А вот и подвода. Возле заднего колеса телеги – лисоподобая собака. Куры уступили дорогу…
– Ну, что, едем?!.. – кашлянув, спросил, покуривая, дяденька. Бригадир тракторной бригады колхоза. Женька его узнал. – Как договаривались, – ответил дядя Миша.
Пацаны пожали Женьке руку.
– До свидания, Вова, – произнёс старший брат, положив ему свои ладошки на плечи и заглядывая в серые глазищи. Глянув на няньку, строго наказал: – Вов, слушайся Марусю!.. и воспитательницу. Устроюсь, напишу письмо. И ты мне пиши, ладно?!..
Вовка сопел, изо всех сил сдерживал слёзы.
Послышалось шипенье гусака, переводящего своё семейство через дорогу под увал к воде на старицу Иртыша, погнавшегося было за мальчишкой из младшей группы. Гусак вытянул шею… и ужал, прекратив погоню.
Жизнь продолжалась. В полном объёме.
Жалко было Женьке расставаться, но понимал Казанцев, оглядываясь назад, что детство кончилось. Что заслужил, то и получил. Он закинул поклажу и сам запрыгнул на телегу. Возчик дернул и приотпустил вожжи. Поехали.
Чёрный кот намеревался пересечь улицу, но раздумал.
Перед кузницей, возле которой Женька и дядя Миша узнали о Победе!.. о том, что кончилась война, дорога сворачивала на Аксёново. К тётке Марье, в гостях у которой после окончания учебного года братики Казанцевы уже побывали… как дома. Женька обдумывал случившееся, не слишком-то бичуя себя, а так, отстранённо… А вот на этом пустыре, заросшем репьями и полынью, прошлой осенью встретила Казанцевых, следующих в детдом, деревенская ребятня возгласами: «Жиды приехали, жиды приехали!..». А вот уже дом родственников…
Выехали за село.
… То и дело приходилось «уворачиваться» от свисающих, покрытых тёмно-зелёной густой листвой ветвей деревьев. Пролетела хищница-сова… Берёзы и осины колков выглядели смуро, неприветливо. Небо было затянуто тучами. «Как бы градом не хлестануло!», – подумал Казанцев.
И между тем Увальная Бития всё удалялась. Смешанный лес поредел, деревья стали какими-то мелкими. А ведь в округе совхоза № 46 когда –то рос лес богатырский. Пошли вырубки… Дорога петляла по пустырю, заросшему кустарником.
Бригадир-возчик молчал, покашливая…
Вспомнилась Боголюбовка, деревенское житьё-бытьё, дом, где жили учителя, с печками в ограде, с ворохом хвороста, и… Надя Кузнецова. … От невесёлых дум и тряски Казанцев стал «поклёвывать!» носом … похоже, заснул и, как будто тут же, очнулся. Возчик притормаживал коня. – Всё, ты приехал, Женя. Дуй, не стой в Увальную, в свой детдом, а мне надо по делам в Нижне-Иртышское. Казанцев был сбит с толку. Моргал глазами. А когда до него дошёл смысл сказанного, тут же сбросил с повозки на обочину дороги вещмешок и узел, и сам соскочил. – …Женя, – тебя ведь Женей звать? – прибудешь в приют, доложишь директору Дубинину и Михаилу Яковлевичу, что наказ исполнил, как мы с ним договаривались, – улыбаясь, заключил бригадир трактористов.
– Но, горемышная, – он поддёрнул вожжи, покрутил их свободным концом, – мать твою так!.. Телега торкнулась и… загрохотала по колдобинам.
И так вдруг хорошо сделалось Женьке, что как-то махом на ветер выдал:
–… Но! – На телеге лихорадит, так сказать, потехи ради, зуб на зуб не попадёт, стих… ушами конь прядёт!!..
Тучи раздвинулись, выглянуло яркое-преяркое солнышко, и всё Существование стало ликовать вместе с Женькой!.. Он обернулся и, улыбающийся, счастливый, помахал бригадиру тракторной бригады и крикнул:
– До свидания!.. Дядя Игнат!!..
Казанцев бодрым шагом подошёл к запахнутым воротам детдома (из толстых досок, крашенных весёлой, золотистой охрой). Бог не рок. Мытарства кончились.
На улице – никого. Безлюдно и тихо-тихо…так же как в первый приход. Видимо, время «мёртвого» часа. Женька поднял руку, будто в калачовской школе возле классной доски, чтобы стереть мелом написанное прежде, повернул кольцо калитки без особого усилия, слева вверх направо…
Калитка издала скрип и умолкла. Солнце светило Ярче прежнего!..
По счастливому совпадению, навстречу Женьке шёл улыбающийся дядя Миша!!.. Они обнялись…
Этот урок я запомнил на всю жизнь.
НА ПОБЫВКУ…
Жизнь сложна… на час не ровен – бренный мир суров, условен, варнак, не криво, – буйный лес – такой стишок – (два узла и вещмешок), – мы идём невольно прямо просекой пугливой ряма неторопливо (из Увальной Битии: там – детдом, а здесь – свои!)… в гости, как бы коридором … встретят нас родные скоро!..
Вчера вечером смотрели картину «Как закалялась сталь». В спальне до полуночи мальчишки… трактовали.
В письме младшего лейтенанта медицинской службы Андрея Александровича Казанцева, по гражданской специальности «Народный учитель», посланного из Луцка (Западная Украина, где расположился после Победы отдельный танковый батальон), в частности говорилось: «…Женя, ты бы сходил в Степановку погостить, к семьям своих дядьёв Ивана, да Григория. Сами-то, наверное, служат, ещё не демобилизованы. Всё-таки, сынок, там твоя родная мамка появилась на свет и выросла. Мы с ней там и поженились, а в тамошней школе и наш Вовка родился. Он, правда, ещё мал для такого похода, почти в тридцать километров, а ты, Женька, уже можешь! Передай Марусе мою к ней просьбу об этом, – пусть походатайствует перед директором детдома… А я по школе соскучился и, само собой, по вас тоже».
Закат солнца предвещал хорошую погоду.
Июнь. Суббота. Весёлые хлопоты. Женька был счастлив… Размечтался: «Увижу Тольку, Бабу Лизу, тётю Полю…», – Тетей Панной, он называл свою учительницу Полину Семеновну. Когда он, третьеклассник, перед войной в сороковом году приехал в эту деревню, к Зотовым на годик, вскоре после начала занятий в школе, его учительница вышла за дядю Гришу замуж и перешла жить в их дом. Вот ведь как бывает!..
Сразу после завтрака он поднялся на второй этаж в спальню и возле своей кровати стал собираться на побывку – мигом-мигом наполнять вещмешок, поместив его между койками. Вниз – пиджачишко и ещё что-то из одежды, которую и помять было не жалко. Потом – сухой паёк, на целых пять дней, «чтобы не объедать родственников»… Сверху – томик стихов Никитина, между наглаженными брюками и гимнастёркой новенького, «с иголки» защитного цвета костюмчика, всё-таки, выданного ему по ходатайству перед директором детдома завхоза дяди Миши. Посчитали, что два наказания за провинность парнишка нести не должен. Его воспитательница Зинаида Андреевна Кравцова, которую Казанцев обматерил неделю тому назад, об этом, по-видимому, не знает, потому что получал обновку Женька лично у Маруси – зав. складом, а не из рук воспитательницы, как недавно его соседи по спальне.
Казанцева Женьку и двух девчонок с отрастающими после карантина волосами отпустили навестить своих родных в деревне Степановка. Вовку отговорили – мол, и впрямь дорога длинная. Рыженькую, небольшого роста Вику – погостить у бабушки, а черноглазую худенькую Асю – к дядиной семье в пять ребятишек. Сам-то дядя ещё не вернулся со службы.
В итоге, когда вещмешок был собран, Женька сдвинул его ногой под окно между койками и пошёл узнать: как там эти девчонки-попутчицы.
– Ну, вот!.. копуши, – проворчал Казанцев и вернулся в спальню. Они еще, видите ли, не готовы.
На подоконник снаружи, между распахнутых створок окна, примостилась пернатая парочка. Голубь, похожий на сизаря, закружился перед подружкой, и ну азартно ворковать ей…что-то неразборчивое, но ладное. Воробьи на ветках тополя хорохорились, тоже радовались жизни. Прохлада испарялась…
– Хорошо!.. – подумалось ему, – мир да любовь – жизнь. Сборы всегда будоражили, волновали Женьку.
Казанцев присел на заправленную по-солдатски кровать и вдруг вспомнил про ножичек!.. Ловкий такой. Его, конечно же, стоило взять с собой – поход предстоял не короткий: семнадцать километров до Саргатки (районного центра) и семь, или даже десять, до самой Степановки. Так что не раз придется отдохнуть и перекусить, может, и надо будет отрезать хлеба, или даже колбаски!..
Полюбовавшись и проверив остроту самодельного, привезённого из Боголюбовки детдома, ножичка, Женька вставил его в кожаные ножны и приторочил на ремешок под подол куртки. С левой стороны, а с правой, – солдатскую баклажку, не свою, дяди Мишину, наполненную водой. Подумал – не забыл ли чего. Тут же вспомнил и решил, что нелишне будет прихватить с собой огниво (в полном комплекте, конечно, тоже из боголюбовского детдома.) И рассовал по карманам своё богатство: огниво («стальную, закалённую! – сырой-то сталью искру не высечешь») пластинку и баночку с пережжённой ватой. Присел на постель, помедлил.
Во дворе бродили куры, искали что-то в пыли. Некоторые из них, сидя в свежеобразованных тёпленьких лунках из навоза и праха, уже миросозерцали.
Вот и попутчицы, Вика и Аська. У каждой из них – по узлу приличных размеров… – Что это вы так вырядились? – Мы же в гости, поди! – парировала Вика. – Так до гостей-то – киселя хлебать, двадцать семь километров!.. – Да и чо?.. – поддержала подружку Ася. «Вот и то, – подумал Женька, в общих чертах представив предстоящее нелёгкое путешествие, – что с них возьмёшь… девчонки и есть девчонки.»
Решительно поднялись на профиль (тракт) «Омск – Болшеречье» и – пошагали.
И куры покинули свои лунки. На обочине два петуха выясняли отношения. Забрехали собаки.
«Ну, мёртвая! – крикнул малюточка басом и быстрей зашага, – продекламировал про себя парнишка, пришедшие ни к селу, ни к городу на ум слова некрасовского стихотворенья. Вольному – воля.
Почин сделан – впереди Казанцев, подружки на два шага сзади. А то и все трое шеренгой во всю ширину шляха.
Женька озирался на ходу, размахивал руками. Он оказался в более выгодном положении, чем Ася и Вика – поклажа за его спиной не связывала. Правую руку засунул в карман и сжал огниво…
Небольшая, но мрачная туча прикрыла лобастое солнце. Бледненькая луна оседала за горизонт. Незначительный ветерок. Лоза да осина на обочине затрепетали…
Вышли за деревню. Дорогу Казанцев знал на зубок, изучил, как свои пять пальцев – прошлый год каждый учебный день, с тряпичной сумкой за спиной хаживал на лыжах в Калачовскую школу, когда в ней учился. Да летом-то нет смысла её и помнить – тракт сам доведёт. Вот зимой – другое дело: буран, пурга, да вьюга. Переметала и этот, хотя и простенький, но всё-таки тракт! «Профиль» по-здешнему.
Обернулся. Приостановился. Девчонки, приближаясь, о чём-то тараторили, перекладывая свои узлы с одной руки в другую. В небе чинно, но вроде как сонно, заводил свой утрешний круг обзора, мотался коршун-силовик:
– Ищу Пищу…
«Ничего, скоро замолчите» – усмехнулся Женька. Доволен… и вдруг вспомнил иллюстрацию, рисунок такой жизнерадостный в тоненьком томике лирических стихов Никитина – куда-то шагающий босой деревенский парнишка с узелком через плечо на палке…
– Ася, Вика, подождите меня, я слажу сейчас… – они сочувственно потупились, а Женька, недоговорив фразу, сбежал с профиля и скрылся в суковатом кустарнике. – Вот вам, – сказал возвратившийся Казанцев, подавая одной и другой по палочке с рогатинкой на конце и засовывая ножичек в ножны. Девчонки оказались и впрямь смышлёными – продели палочки в прорехи узлов и закинули их за плечи, благодарно стрельнув глазками. – Ну, вот, теперь другое дело, – сказал Женька.
Из тучки, что прикрыла солнышко, вдруг как-то мазками хлынул, завис… и перестал слепой дождь. В след его трепетно так засияла радуга!.. Всё Мирозданье предстало перед глазами Женьки неописуемо я-т-н-ы-м и объемным!!..
До Калачовки дошагали махом, не заметили как, за разговорами, в которые всё-таки втянулся и Женька. Нашлись общие темы, хотя в Увало-Битиинском детдоме он плоховато знал его обитателей-воспитанников, потому, что весь день на пролёт работал на скотном дворе, помогал дяде Мише. И только в столовой, мельком в коридорах здания, да на вечерней поверке перекрещивались их интересы. Но неразлучных коротковолосых тараторок Вику и Аську из остальных как-то выделил. Откуда-то знал, что девчонки – Степановские, ладные, что перешли они в шестой класс…
Деревня встретила, их лаем собак. Время было суровое хозяева охотней держали злых, да большущих… и чаще на цепи. Но, случалось, мотались по улице и непривязанные… Босые подружки инстинктивно стали прижиматься к Казанцеву – всё-таки мужчина, защитник.
Подходя к дому хозяев, у которых он квартировал, перед школой-семилеткой, где Казанцеву довелось учиться в прошлом году, парень замедлил шаг, свернул на обочину. Конотоп-травка была по щиколотку. Тупорылый боров-однолетка, лежащий возле забора, поморгал, прищурился, смежив белёсые ресницы, спокойно поглядел на Казанцева и уронил свою голову на травянистый бугорок.
– Девочки, вы потихоньку идите, а я, хоть на минутку забегу к бабе Уле-игрушечнице, – вспугнув стайку воробьёв, громко произнёс Женька, – это моя бывшая хозяйка, хоть поздороваюсь. С прошлого года не виделись. И, не дожидаясь ответа, побежал к воротам знакомого неказистого, рубленого дома с лупастыми окнами, и с бурого цвета штакетником палисадника…
Дивен мир!.. Его ещё и одарили! Женька на ходу рассовал подарок – две поделки-свистульки – по карманам. Догнал попутчиц, похвалился, тряся перед ними небольшой узелок: – Вот!.. – гостинцы от бабы Ули! – Здесь нам – по шанежке – только что из печи, да по куриному яичку!!.. Перед Марьяновкой пообедаем…
Шли деревней молча, побаиваясь псов, посматривая то направо, то налево. С горькой усмешкой, вспомнив про все мытарства, глянул Казанцев на здание школы с выцветшим прошлогодним плакатом над двустворчатыми дверьми — «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ» и глубоко вздохнул.
Калачовка в одну, длинную-предлинную улицу, если не считать коротышек-переулков, – километра два с половиной, не прямая, с загибом, наконец-то кончилась. «Такая большая и почему-то не село, а деревня», – подумалось Казанцеву.
Молчали девчонки, молчал и Женька.
Протопав километра два, сошли с профиля. Передохнули в низине около леса. И – дальше, надо было поторапливаться, ещё шагать да шагать. – Хоть бы тебе подвода какая попутная!.. – захныкала Вика. Но вокруг – ни подводы, ни живой души. – Колхозники, знать, на лугу. Страдная пора. Сенокос. Перед самой Саргаткой, сильно устав, расположились на обед. Слева, средираскидистых плакучих берёз облюбовавали подходящую лужайку.
Где-то поблизости в траве странник-скороход коростель, азартно, раз от раза, что-то диктовал… Две сороки – передразнивали… Любопытный, с весёлой мордашкой суслик привставал на задние лапки, вытягивая шею. Жаворонок метался в вышине ниши небесной, осуществлял полёт на месте. Женька не выдержал: мигом выдернул из кармана глиняную поделку и свистнул! Суслик откликнулся.
Ну вот, наконец… Казанцев стряхнул со спины припотевший было вещмешок на разнотравье, распустил двойной узел матерчатой лямки, вынул и раздал бабы Улино угощение девчонкам, отложив и себе тоже, углубился в околок… Вернулся с охапкой мелкого сушняка, да надранной серебристой берестой, да зажатым в кулак пучком пахучего лука-слезуна. Не так уж это было необходимо, но захотелось блеснуть перед девчонками своим умением разводить костры!.. Не обращая внимания на попутчиц, определился возле роскошного ивового куста, притоптал траву, наломал в образовавшуюся лунку хворосту, набодрил его кучкой и, встав на колени, подсунул пучочек бересты. Даже вспотел от усердия. Достал из карманов: огниво, вкладыш от зубца сенокоски, гальку и с обугленной ватой баночку из-под вазелина, которую тут же открыл. Стал кресать, высекать из твёрдого камушка огнивом искры. И они посыпались небольшим веером.
По тракту прогромыхала пятитонка. Неподалёку пастух гнал стадо коров к речке на водопой. «Потянул ветерок…», – всплмнил Женька Никитинский опьяняющий стих. От благодатного шума ветвей и листьев деревьев радостно стало. Правда, комары донимали, сладу не было. Одна, или, может, две искорки попали на недожженную вату, и она затлелась. Казанцев осторожненько подставил к расширяющемуся тлению клочок газеты, и бумага загорелась!.. Ну, а дальше уже и ежу понятно – сушняк запылал. Казанцев подложил хворостинок потолще. Вынул ножичек…
Возвратились девчонки с охапками хвороста. – Куда столько, мы же не надолго! – прокашливаясь от едкого дыма, оговорил Женька и стал ошкуривать и заострять только что срезанный таловый прутик, прожёвывая очищенный стебелёк, попутно сорванной медунки.
– Ну, вот теперь будем обедать, – сказал Казанцев и подумал: «Жалко, Вовки нет». Выставил на вид, но в тень, баклажку с водой. Достал довесок хлеба (горбушку). Нарезал колбаски. Три кругляшка насадил на шампур-самоделку и в костёр его, стал покручивать лёгкими касаниями к языкастому пламени.
Заскворчало!.. Духмяный аромат распространился…
– Женя, и мы хотим так!!.. – попросила Ася. Казанцев охотно согласился, выстрогал шампурок и колбаску насадил, и к огню было, но Аська заявила: – Я сама!..
Пообедав, выпили всю воду из баклажки. Пришлось сбегать к маленькой речке, обросшей камышом да рогозой…
В отдалении, на противоположном берегу, напротив стада коров, бабы размахивали косами. Откуда-то сверху, отзываясь на птичий гам, каркнула недовольная чем-то норовистая ворона. Полдень. Жарко, но пора собираться.
Ужав выжженное местечко, прихлопав всполохи костра лохматыми прутьями, Казанцев залил его водой, а сам ещё раз сбегал к речке и наполнил баклажку, впрок на дорогу.
Впереди половина пути, а уже подустали. В лесу раздавались «рубайи»… кукушки. Перед селом Саргатка, с левой стороны от основной дороги, возле берёзового леса решили отдохнуть по просьбе рыжеголовой Вики. – Ася, Женя, давайте передохнём, ноги уже – как пудовые гири! Не идут, – взмолилась она… – То ли соловьи щебечут?.. Волосы её после карантина, похоже, на какой-то вершок отросли.
Отдыхали недолго, надо было поторапливаться – солнце пошло на закат, а ещё топать не меньше чем тринадцать километров!
«Ну, хоть бы тебе одна подвода попутная!..» – подумал Казанцев. – Какое число-то сегодня? – капризно спросила Аська (губки бантиком). Устала, видно. – Да пятнадцатое с утра было, – наморщив веснушчатый лоб, ответила ей Вика.
По шоссе растяпа-трактор «НАТИК» затарахтел… затараторила телега. Да всё это встречно, не попутно.
Но вот и Саргатка!.. Спустились с профиля на просёлочную дорогу, и пошли по ней, слева, как бы в обход районного центра. Ничем не отличающиеся, такие же убогие домишки, как в деревнях. Большие, в пятнадцать – двадцать соток огороды, с протяпанной картошкой, удобренные перегноем, обнесённые заплотами в три, а где так и в две жерди…
Дошагали до сворота под прямым углом влево (менее приметной, но тоже просёлочной дороги, полынью да лопухом окаймлённой). Казанцев направился было по ней, но его придержала за рукав Аська: – Это не к нам, Женя, эта – на Уросово. Наша подальше. И, отдаляясь от строений и огородов, вдруг, устало но с трепетной радостью, подтвердила: – А вот , теперь – наша, родимая!..
Будто приглашая, крапчатый суслик на обочине, подле норы, у ивового куста пронзительно, свистнул. Засияло Солнце. Зной. Девчонки повеселели, прибавили ходу. Слепой дождь, из ниоткуда взявшийся, покрапал и ушёл под радугу. С левой стороны от дороги – густой берёзовый лес. И Женьке представилось: будто со степановскими братками, да сестрицами, снаряжёнными бабой Лизой, они пошли за грибами. Сочинил:
Дождь слепой И много лоску. Босы. Жмём Стежку-полоску… А вот и солнце!..
Шли гораздо медленнее, чем до Саргатки. Девчонки то и дело перекидывали поклажу с одного плеча на другое.
Лесная досужая сорока следила за пилигримами, перелетая с ветки на ветку; приотставая, или обгоняя ребятишек, оглашала пространство громкими весёлыми, шалыми репликами на своём языке. Две вороны молча, то ходили, то скакали, краешком леса, разгребали прошлогоднюю листву – видимо искали червей-козявок для голодающего потомства. Казанцеву с поклажей было проще – как ровно влип за спиной в трошне его вещмешок заплечный, в котором был уложен новенький костюмчик, тот самый диагоналевый, защитного цвета.
Подул тёплый встречный ветер.
Вдалеке, справа, на безлесной гриве размахалась своими длинными рукавами-крыльями мельница – чертила каждым сучком на лопастях невидимые окружности… Женька приостановился и залюбовался этим бесхитростным, хорошо вписывающимся в природу, рубленым из кругляшей, сооружением. Созерцал. И пошагал себе широкими шагами, ускоряясь, припоминая, как четыре года тому назад, в средине июня, практически в это же время, его доставлял в Омск на полуторке шофёр, его родной дядя Гриша. По этой же дороге. После года проживания в семействе Зотовых. – Два брата со своими детьми, да жёнами ютились в одном, правда, в хорошем, рубленом в замок, доме. Они заселились в него при Женьке, под осень 1941-го года. Леса кругом, да озёра, сенокосы рядом!.. удобно. С ними проживала и баба Лиза – их не родная мама, сумевшая заслужить полное доверие у ребятни. А забот-хлопот было немало!.. Славная такая, вышла замуж на пятерых детей, мал-мала меньше, ещё во времена НЭПа за Зотова Парфёна Ильича. Шила, чинила, мыла, стирала… Арестовало Ильича НКВД в тридцатом году – и он уже не вернувшемуся. Одна из приёмных дочерей – Оня, как её звали в той семье, была Женькиной мамой.
Девчонки шагали, шагали… Женька ещё раз обернулся на мельницу… Полюбовавшись, рысцой догнал попутчиц. И пошли они развёрнутой шеренгой во всю ширину просёлочной дороги. Босоногие, уставшие.
– Вот уже и наши леса!.. – обрадовалась Вика. И, правда хороши: раскидистые вековые берёзы с обеих сторон просёлка… Ветви свисали почти… до чернозёма. Лес богатырский!… – Но ещё киселя-то хлебать!.. до Степановки четыре километра! – урезонила её Ася.
И вдруг!.. Все разом оглянулись. Их догоняла пароконная подвода!.. Вселилась надежда. Женька непроизвольно поднял руку. Девчонки нехотя сместились к обочине.
На подстеленном сене спереди брички, сидел дюжий мужик средних лет с давно не бритым лицом. Левой рукой он придержал вожжи, в правой – черен ременного кнута.
– Дяденька! Подвезите хотя бы вещи, устали сильно… – взмолилась Вика. – Вы в Степановку, што ли? Я вижу… – пробасил мужик, притормаживая коней. – В Степановку… Мы из Увало-Битиинского детдома в гости к родственникам! – наскоро объяснила Ася. – Ну, так сбрасывайте узлы, да что там ещё у вас, в бричку, довезу, жалко, што ли.…
Осчастливленные Ася, Вика и Женька, тотчас, не раздумывая, закинули свои надоевшие за долгую дорогу поклажи. Хотели было и сами закарабкаться поочерёдно в повозку, но… неожиданно мужик стал нахлёстывать коней кнутом… и они понеслись во весь опор!!.. А злодей неловко, привстал, оперся на колено, взмахивая кнутом, развеивая из-под себя сено… Дубасил… словно вмазывая хлыст в крупы коней,
Ребята опешили, остолбенели, не поверив своим глазам. Секунд пять погодя, первым очнулся Казанцев. Ринулся догонять удаляющуюся телегу. Бегать он умел хорошо, но разве с конями сравнишься!.. Однако, уверенный в своей правоте, от шока несправедливости, Женька вдруг почувствовал прилив силы. Пришло второе дыхание. Бричка, подрыгивая на рытвинах, стала приближаться…
– Догоню, всё равно догоню!.. – настырно наставлял себя Женька. Вот-вот… и уже …он хотел схватиться руками за перекладину, или стащить узел… Но оскалившийся бородатый замахнулся кнутом!.. И тут мелькнула в голове Казанцева незваная мысль: «Ведь, пришибёт, если полезу!.. Сбавил скорость… Повозка скрылась за крутым поворотом дороги.
– Эх, я, – вдруг вспомнил про остро отточенный ножечек Женька. Заголил… схватился за рукоятку… Фляжка выбилась с боку из-под подола толстовки. Но… было уже поздно. – «Если бы вспомнил про ножичек раньше, как пить дать, отбил бы у этого типа, зверюги, наши поклажи!..» – журил себя Женька.
Тучи прикрыли солнце. Коршун, выпустил «шасси» с цепкими когтями, совершая в небе круги над чистиной.
– Кто бы мог подумать… Это не наш, не степановский!! – заливаясь слезами, открестились от негодяя девчонки. Впрочем, что им было плакать-переживать – разве, что пожалели продукты?.. платьица-то новенькие нарядные были на них!.. «А вот мой новенький костюмчик укатил!..» – с досадой, горше, чем хина, – думает Женька.
Божий промысел.
«А всего жальче-то Никитина томик стихотворений!..» – вздохнул Казанцев, снова подумав об этом.
И тут вдруг Женьку озарило!.. он образно представил… – видение такое: когда-то, ещё до войны, отец вспоминал… Да слышал и пересуды по этому поводу родственников, городских и деревенских, то ли по материнской, то ли по Казанцевской линии. Случай был с женихом Андреем, будущим Женькиным отцом. «Наверно, на этом же самом участке дороги!..» – подумал Женька.
Но это уже следующая глава-новелла.
А на этот раз, до самой деревни Степановки, больше приключений не было. …Вот и Степановка. Налегке-то махом доскочили. Девчонкам надо – вправо. И Казанцеву можно было бы, если – к тёте Нюре, но он решил остановиться сначала в доме Зотовых. И пошёл по узнаваемой улице. Перед домом родственников, из подворотни выбрался Шарик, обыкновенная дворняжка небольшого роста, черная такая и неуверенно, осторожненько так… а потом, гляди-ка ты, прыжками, – узнал, значит!.. подскочил к Женьке и ластиться стал… с повизгиванием.
Колька, двоюродный брат-одногодок Женьки, увидел его, шмыгнул в калитку, и во всё горло заорал: «Женя пришёл!!..»
На скоблёном пороге его заключили в объятья баба Лиза, чуток постаревшая… а потом и тётя Пана!.. всё такая же молодая с гордо посаженной головой и толстенной светлой косой ниже пояса. – Сиротинушка ты наш!.. – баба Лиза. И Женька заплакал.
Впервые… после Боголюбовки.
ЗА ПОРОГОМ ДЕТДОМА
СЛУЖБА
Недели за полторы до Дня Победы вскрылся Кан, скатывающийся с гор Саянских. На этой реке, как говорят в обиходе, стоит наш город Зеленогорск – «Потаёжный» (закрытый). Вечером, накануне дня Победы, я по телефону поздравил с праздником фронтовика Тимофея Дмитриевича Новичкова, человека в городе известного, – члена Союза писателей СССР, пишущего для детей стихи. Мастера крохотного рассказа … добрейшего человека. Он меня на пять лет старше.
Утро следующего дня выдалось вёдренное, под-Солнечное.
Гремели марши. После немногочисленного парада ветеранов-фронтовиков, зрелища – не из приятных, я решил прогуляться. Поднялся на сопку до телевышки по размытой заброшенной дороге от музыкальной школы и спустился к реке в районе стелы – памятника в честь погибших воинов. Местных жителей. Горел «вечный огонь». Стоял караул. Возле стелы, чем-то напоминающей современнейший линкор, среди прочих возлагающих цветы, был и Тимофей Дмитриевич.
Мы обнялись.
Придя домой, включил компьютер. Создал новый файл: «ЗА ПОРОГОМ ДЕТДОМА» и окунулся в то далёкое суровое прошлое.
Сразу после ВОВ отец подал рапорт, командир части разрешил папка забрал меня из детдома. Меня обмундировали и поставили на довольствие. Только погоны были, почему-то «не положены».
И вот мы с отцом возвращаемся из подразделения на квартиру: офицеры были размещены по городу (Луцку). Западная Украина. Уже поздно. Темно. То там, то тут – пули трассирующие все посвистывают, но слышны те, которые пролетают близко. Если погода ясная – сверкают звёзды. Постреливают. (Из ночи в ночь). Необходимо пересечь Стырь. Реку. По мосту, естественно. А мы из опыта знаем, что по утрам настил моста, как правило, усеян использованными пистолетными и винтовочными гильзами. Подходим к реке. Отец, придерживая кобуру левой, правой рукой достаёт пистолет ТТ. Передёргивает подвижную часть (с рубчиками) и, приотставая приказывает мне идти вперёд. Я прибавляю шаг. Ступаем. Отец – следом за мной шагов на семь сзади. Со взведённым ТТ.
Ранним утром возвращаемся в часть. Развиднелось. На горбу моста валяются отстрелянные гильзы патронов разных калибров. Бендеровцы не спят по ночам. Госпиталь не пустует. Мне надо позавтракать в офицерской столовой и успеть на занятие в 7 класс. Благо, школа расположена неподалёку от части, где служит отец. Он военфельдшер. По званию – младший лейтенант. Ещё утро. Танкетки и мощные грузовые машины, в кузовах которых наши солдаты, одна за другой выезжают из ворот. Для прочёсывания близлежащих к Луцку окрестностей. Стволы винтовок – торчком в небо.
А вот ещё: Опять шагаю рядом с отцом. В ногу же. Стараюсь. Сумерки. Идем на окраину города. В «ПАХ» (Полевой Армейский Хлеб). Военфельдшеру положено проверить замесы в больших чанах (дёжах) и «снять пробу» последней выпечки…. И мне тоже перепадало отведать с пыла духмяного солдатского хлебушка! Тогда там я с удивлением увидел, что жестяные формы для «кирпичей», чтобы не допустить пригара, изнутри смазывают мазутом!.. А этого добра хватало – дивизион был танковый.
Стырь-река Угрей избыток. Нет — сом-рыба, окунь – прыток. Эту сторону и ту… – я мальчишка на мосту. Запад. Черепица зданий. Вода плещет под мостами годы в Луцке. Речка Стырь. Допотопные мосты.
Отца демобилизовали через девять месяцев после окончания войны.
А ШМЕЛЬ ЖУЖЖИТ, ЖУЖЖИТ…
НАД БОЛОТОМ МОРЕ КОМАРОВ
«За болотом» – кости предков. Скрыл их Мох седой: так не глубоко рыли. Не тревожу, верьте, иль не верьте, Бог судья контекста круговерти.
Где… потом… – «Колхозное правленье» – Вот мой дом родной. А вот – деревня! …За и нет, но конь бежит, а вожжи Исчезают, если не тревожить.
Евгений Казанцев
Помнится, были зимние каникулы. Мы с отцом сидели за столом с угощениями по случаю моего приезда. Вернее – прихода, т.к. от станции Каргат до деревни Алексеевка пришлось идти пешком в метель по бездорожью, ориентируясь на покосившиеся телеграфные столбы. Невысокие: от сугроба до фарфоровых изоляторов – рукой подать!!..
Ищу: где дорога… А уже луна-ворожея. Место заболоченное. И надо переходить по наморози речку Барлак. Полугорную, местами незамерзающую. Не скрою: струхнул я. Да, Бог ведущий. Обошлось.
В СЕЛО НА ПОБЫВКУ
Погода вечером сломалась. Пришлось идти вперед спиной Шальной оборванной струной свистя, поземка извивалась. Не оставляя и следов, Сугробными крутыми лбами Вздымаюсь, вплоть до проводов! Меж телеграфными столбами... Рванулся пес меня встречать, Солдату радуясь и веря, И долго, прежде чем стучать, Вдвоем откапываем двери. Смеюсь, что, не включив огонь, Отец к стеклу лицо приставил И смотрит долго под ладонь, Как мой начальник на заставе.
…И вот что в тот вечер, в средине шестидесятых, рассказал мне мой отец, работавший учителем школы захолустного поселка Новосибирской области. Я уже знал эту историю, слышал о ней от родственников, у которых нам с братом Володей подолгу приходилось жить в детстве, но как-то всё фрагментарно слышал, не обстоятельно, можно сказать – голый факт, но… притворился несведущим. Мне было интересно. Папка пожаловался, что после контузии у него в районе затылка не переставал нудить звук, похожий на жужжание летящего шмеля и начал…
– Это случилось ещё тогда, когда процветала НЭП. Перед «сплошной коллективизацией». Мы жили единолично, своим хозяйством, теперь смешно подумать. Правда, поубавившимся хозяйством, после отдела, по случаю женитьбы, старшего из живых брата Бориса. После выдачи, с достойными приданными, замуж сестёр Марии и Арины.
Отец вылез из-за стола и надел пимы. В избе было прохладно. Стояли «морозы с ветром».
– И, наконец, отсеявшись, не лодыри были!.. – продолжал, Андрей Александрович. – После переезда в свой дом уже семейного брата Макара, который в 1925 году решился вести своё хозяйство самостоятельно, мы, то есть наш, отец, мать и я, да девчонка-домработница, остались жить, естественно, в родовом, рубленом крестовом доме. Александр Моисеевич ШКМ-ов не кончал, да и начальных школ в деревнях Сибири не было. Учился у ссыльных народников, последователей Н. Г. Чернышевского грамоте и… убеждениям, уму-разуму. Почти не употреблял спиртное, не курил, не бранился и не сквернословил. Бедняков в Сибирских деревнях практически не было. Земли хватало. Законы во времена НЭП были щадящие. На золоте не едали, но жили в достатке. Сильно сократилось хозяйство. Бережно разошлись, по хорошему. Да, всё же тятя, по праву старшего, не смотря на доброжелательную зависть отделившихся сыновей, оставил, жеребца, таки, при своём дворе. Красавца-иноходца. Не конь, а чёрный лебедь! Не бегал, а летал!.. сибирской, халзанской породы с густым нависом (гривой и хвостом) тёмной масти с белой лысиной… Как сейчас его вижу.
– Андрюша, соловей ты наш, пойдём, голубок, в горницу, я тебе что покажу!.. – Загадочно и вроде даже торжественно, словно мёд певучим голосом, позвала его мать, женщина преклонного возраста, Василиса Ефимовна, с туго повязанным на голове платком тёмно-голубого цвета с отливом, муаровым, из-под которого спереди были видны чёрные, как смоль густые, но приглаженные, волосы, слегка подёрнутые проседью. – Ты меня слышишь, Андрюша, снова обратилась она к своему сыну-последышу «пестуну», ещё не женатому. Андрей, наконец-то, заканчивал учёбу в Саргатской ШКМ, и приехал на короткое время перед прохождением последней практики в Сиб. Саргатской артели «Коммунар» по специальности «помощник ассистента молочного животноводства». Осенью получит свидетельство об окончании, а дальше – вольная птица!.. Юный, да ладный.
Зашли в светлую, просторную комнату, в которой главенствовали настенные маятниковые часы с боем. Родовой сундук с «добром», вместительный дубовый, окованный «в клеточку» бронзовыми жестяными полосками. Трюмо в рост человека, да широченная деревянная кровать с пуховой периной под голубым покрывалом. Взбодренные в её изголовье подушки (в белых накрахмаленных наволочках, от больших, до самых маленьких, соответствующих своему назначению – «под ушко», сложенные высокой «тучной» стопой) чуть ли не в потолок упирались.
Взяв с подоконника латунный ключ, формой и размерами напоминающий маузер, времён… отшалившей гражданской войны, мать Андрея открыла сундук. Вернула ключ на место, вынула лежащие сверху новые, тёмно-синего цвета, шаровары и уложила их на постель. Извлекла белую, как первый снег, мужскую рубаху из тонкого льняного полотна, самотканного. И развернула её перед любимчиком-сыном, объясняя, с расстановкой, ласково глядя ему в глаза: – Ты, Андрюша, вчера за ужином объявил и отцу и мне, что решил жениться. Мы рады такому известию. Наконец-то и последний наш сынок определился по жизни. Невестку Анисью и сам Александр, и я видели. Знакомы с ней с твоего отрочества: когда отец твой перед революцией волостным старостой служил, то писарем у него был брат отца твоей зазнобы Иван Ильич Зотов. Да, знаешь, наверно. Что это я! А недавно совсем, невеста твоя, опять же со своим отцом приезжали к родственникам, нашим соседям, в Аксёново. Они, по старому знакомству к нам в гости приходили. Славная девица, ничего не скажешь. И всё при ней. Да только зачем состригла косу-то? Но, ить, мода пошла такая, што поделаешь. Ба, да, што это я разболталась, – осекла себя Василиса Ефимовна и, снова развернув рубаху, склонилась к ней, как бы заглядывая и смотря на эту обновку, глазами сына, со стороны…
За окошками, над утрешней зарёй возвышалось солнце.
Андрей, сбежал с высокого крашеного крыльца в просторный двор. Жених был обут в хромовые сапоги с голенищами «гармошкой», начищенные до блеска. Одет – в новые шаровары и расшитую (в основном – петухи, красными нитками, да соловьи…) рубаху-косоворотку из льняной ткани, отбеленной на морозе. Подпоясан кушаком. Широким, тоже расшитым. Парень – что надо: жизнерадостный черноволосый, «цыганистый». Вслед ему на крыльцо и мать вышла, в длинном, почти до пят, платье, при запоне… – Я, тятя, поди, верхом на Халзане съезжу в сельсовет. Оформлю документ, как мне объяснили, необходимый… Ладно? Александр Моисеевич, крепкого сложения, с черной густой, окладистой бородой, прозванный в деревне Карлом Марксом, задавал корм скотине. Он согласно кивнул и промолвил: – Я тебе, Андрей, теперь не ревизор. Ты теперь взрослый.
Уже оперившиеся цыплята беззаботно трепыхались в конотопке вокруг наседки.
– Сёмка Зубов скоро придёт. Мы с ним договорились. Вернусь – запряжём Халзана в ходок и, как решили – в Степановку. Ты к моему приезду «Будь готов!», тятя, – пошутил сын.
Андрей вывел под уздцы застоявшегося коня. Зуд у жеребца такой – хоть лети!.. И, вскочив на его спину, выехал за ворота, предупредительно распахнутые отцом. В доме напротив, сын-подросток Николай старшего брата Бориса раскрывал ставни окон и… рот, увидев братка на коне! Удивляется. Махнул рукой в знак приветствия. Вспугнул вышагивающих рядом кур. Андрей повернул коня направо и помчался необычным аллюром вдоль по деревне. Колька с завистью посмотрел ему вслед и, успокаиваясь, пробурчал: «Делов-то».
Можно было бы и пешком дойти, до сельсовета – рукой подать, да уж больно хотелось Казанцеву «людей посмотреть, да себя показать». Правда, улица-то пустовала. Крестьяне, видно, были на своих покосах.
Мир не сер. Он дивен, ятный!.. – Такой бес в ребро комсомольцу парню Андрею. Такая… дурость неженатому…
Корова, не пошедшая в стадо по какой-то причине, мычала. Воробьиха следила за одним из своих птенцов, покинувших гнездо …. Неразумного борова угораздило улечься в ещё невысохшую лужицу, прошедшего намедни грибного дождичка. Жулан-мясник вспорхнул с подоконника дома на ветку бузины.
Андрей заинтересованно смотрел по сторонам. Миновал по накатному мосту между двух прудов речку Саргатку. Ниже этого мостка, за прудом «Большим», где теперь гать, в своё время, трепетно крутились-силились, важкие жернова водяной мельницы крестьянина Аксёнова. Она была построена в царствование Екатерины второй. Вот, слева по ходу, дом сестры Марии, теперь – Заковряжиной. А вот и Сельсовет. Справа. Обыкновенный крестьянский дом-пятистенок. Правда, под железной красной крышей. С «подхалимом», как его прозвали деревенские остряки, на коньке. – Этот самодельный флюгерок исправно исполнял обязанности: держал «перо» по ветру беспокойно, озирался, улавливая направление потока воздуха.
Черный кот выскочил из подворотни. Цепная собака дома, напротив, с деревянным петушком, шутовски широко раскрывшим клюв на коньке крыши, звонко залаяла. Заблеяли овцы….
Казанцев осадил иноходца-Халзана и спрыгнул на землю. Балаболка сорока на клене между окон вспорхнула на ветку выше. Следила. Над скрипучей калиткой – «серп и молот». Начищенной меди.
В первом помещении после сеней, то есть в бывшей избе, но без полатей, за покрытым зелёным сукном казённым столом, на месте кухонного, сидел мужичок. Перед ним в пол-оборота стоял рослый, крепко сбитый среднего возраста мужик, с желтоватыми («соловыми») волосами, подстриженными «под польку». Он что-то втолковывал первому, по-видимому, секретарю Прохору. – О, Андрей, каким ветром занесло тебя в наш край, к нам в Сельсовет и по какому вопросу? Да, смотри на него – разряженный, в ярко расшитой белой рубахе!.. ну, право-просто, жених и жених! – А я и есть жених, Кирилл Иванович. По этой причине и пришёл. – А, понятно, понятно. Ну, так, тогда проходи в кабинет. Присаживайся там. Я сейчас, – и повернулся к секретарю. – Да, это же, Прохор, проще пареной репы, ты репу парил?..
Андрей вошёл в бывшую горницу, переехавшего на жительство в Омск односельчанина.
В углу слева – красное знамя. Слегка развёрнутое. С золотистой эмблемой «серп и молот» в верхнем углу у древка. Напротив двери, над конторским столом, покрытым красным сукном – портрет Иосифа Виссарионовича Сталина. Усатого, с прищуренными глазами. Казанцев присел на один из ряда венских стульев возле окна перед столом председателя.
– Ну, так, быстренько выкладывай, первый парень по деревне, гармонист, мать твою, свою проблему. Некогда, вишь. Дела зарядили-замотали, не до песен, – произнёс баритоном председатель, усаживаясь в жёсткое кресло. – Ты же из нашей деревни самый грамотный. ШКМ, я считаю, закончил!..
Андрей Казанцев коротко изложил причину прихода.
– Так, понятно. Кто бы мог подумать, что малец Андрюшка женихом станет! Я рад. Открой дверь, Андрей, секретаря кликну.
И распорядился: – Прохор Васильевич, организуй Андрею Александровичу Казанцеву форменное свидетельство со штемпелем, в связи с изъявленным желанием парня жениться. Диво-право! Сам распишись и приноси ко мне. Заверю.
Андрей вышел следом за секретарём.
Вручая свидетельство, Кирилл Иванович придержал его, хмыкнул и… ухмыльнулся.
Уже за оградой, Казаецев не выдержал и развернул документ в 2/3 тетрадного листа размером, написанным густыми синими чернилами красивым заковыристым почерком с наклоном влево…
Р. Ф. С. Р. Сибирский Край АКСЁНОВСКИЙ
Сельсовет Саргатского Района Омского Округа
« 9 » Iюня 1929 г.
№ 570
Удостоверение
Сие выдано гражд дер. Аксёновой того-же с/совета Саргатского района Омского округа Казанцеву Андрею Александровичу в том, что он имеет от роду 21 год., холост. И желает вступить в 1й законный брак на гражданской девице пос. Степановскаю, Интенисовского с/сов. Саргатского района Омского округа Анисье Афонасьевне Зотовой скоторой никаких родственных отношений не имеет, что и удостоверяется.
Пред. с/ Храмцов
КРУГЛАЯ ПЕЧАТЬ
Секретарь (неразборчиво)
…Прочёл. Сунул в нашивной карман штанов.
Мрачная тучка у горизонта за деревней не затуманила настроения истца, не смутила.
Два зимних бычка с небольшими рожками силились, упруго бодались. Воробей шмыгнул под верхний резной наличник ставней соседнего дома. Парнишка растворял широкие полы ворот… Пропеллерок-«подхалим» продолжал чутко улавливать воздушные потоки. Прохладно. Лето.
Андрей счастливо засмеялся … вскочил на коня!.. и «…вихрем помчался». Надо было поторапливаться.
… Халзан – иноходец, щегольской конь, запряженный в ходок, блаженствовал: бежал быстрым аллюром, одновременно вынося вперёд или обе правые, или обе левые ноги, переваливаясь с боку набок. Быстрый бег ему был не в обузу. Впереди этой лёгкой телеги (ходка) в качестве кучера, сидел Семён Зубов. Следил за рысаком. Сёмка – одногодок Андрея. Друг детства. Рослый русоволосый парень. Смышлёный. Изобретатель от Бога. Чего только не смастерил он в детстве и отрочестве. … И скачущего коня, и самодельную карету на резиновом ходу. Купались «грели воду» поочерёдно на местечке с прогалиной в камышах «Твёрденьком»… Рыбачили. Играли в бабки, да в лапту и городки!.. Вместе учились в местной, тогда – приходской школе. Андрей – на «отлично», Сёмка – на «удовлетворительно». А когда выросли до женихов – ходили на вечёрки! Семён хорошо плясал, Андрей пел и на гармошке наяривал. Однажды ночью ворота дома, где жила некая Катька-девица, дёгтем выпачкали. Так их за это повезли, было, в саргатскую каталажку, да отпустили с полдороги. Вот ведь как случается.
Отец Андрея сидел в плетёном из ивовых прутьев коробе с левой стороны. Молчал себе. Он – отроду Аксёновский крестьянин. Чалдон. Сторожил. Почти не пьющий спиртного и не курящий, как было сказано. А у сына, жениха Андрея, расположившегося в коробе справа, в кармане шаровар – пачка городских папирос и коробочка серянок. На коленях – гармошка-хромка.
Дорога рядном стелилась…
Мигом проскочили мост… Возле начальной школы свернули вправо и помчались по Саргатской. Андрей оглянулся – бледненькая луна западала… Мотало… Мир ладом.
Вот уже – «Первый околок». Слева. Подальше – «Сёмочкин…». А вот и никчёмный «Поганый…». В конце его на опушке за рвом – скотомогильник. И собаки, да и волки, растаскивали кости по всему околку, вот и – «Поганый»… густо поросший высоченной крапивой, да репьём, да шипикой… – Как сон всё, – Подумал Андрей. Затем – «Грань» – примета значимая. За неё в детстве по весне гурьбой с лопатой ходили за длиннющими приторно-сладкими, с мизинец толщиной (поверхностными), корнями кустарника-солодки. Лакомство! Хотя и не бедствовали: сахар в домах водился. Зорили гнёзда грачей…
Семён придерживал азартного Халзана.
Андрей разместил гармошку поудобнее на коленях и стал перебирать, прислушиваясь к звучанию, пальцами клавиши ладов и басов… от избытка чувств, от предстоящего мероприятия. Волновался. Хотя всё было оговорено. Ведь родители – дружили семьями. Хорошо знали жениха и невесту… но по нарождающейся традиции (вместо венчания в церкви) нужно было жениху и невесте в присутствии близких родственников, друга жениха и подруги невесты выразить словами свои чувства и заявить, что по любви согласны вступить в брачные отношения. А дальше уж официальное в Волостном Совете «бракосочетание». А потом уж и свадьба. «Канитель, в общем», – подумал Андрей.
Молчали. О чём говорить…
Вдруг, когда дорога приблизилась к речке Саргатке, и пошла параллельно ей слева, он увидел на стрежне, за камышом и рогозой, парочку гусей, пёстрых казарок!!.. и запел, выводя на гармошке мелодию:
На ре-ечке, на ре-ечке, на том береже-ечке Мыла Маару-сенька белы-ые ноги. Мыла Марусенька белые ноги, Белые ноги лазоревы зори.
Пел Андрей с малых лет. Хорошо, заливисто…
Мыла Марусенька белые ноги, Плыли к Марусеньке белых два гуся. Плыли к Марусеньке белых два гуся. – Кыш, вы, плывитя, воды не мутитя!..
Туман возвышался. Рысак навострил уши…
Кыш, вы, плывитя, воды не мутитя, – Свёкор Марусеньку будя бронитя. Свёкор Марусеньку будя бронитя. Свёкор бронитя, свекровка журитя:
Просёлок стелилась лугом… под колёса. Гулко звучала песня, нарушая тишину. Будоражила чувства…
Где-е ты Маару-у-сенька долго гуляла, Долго гуляла кого поджидала?!.. Где ты Марусенька долго гуляла, Долго гуляла кого поджидала
Когда подъезжали к устью речки Саргатки, впадающий в Иртыш, Андрей затянул другую русскую народную сибирскую песню:
Реве-ла буря, дождь шу-мел. Во мраке молнии блиста-али И бес-пре-ры-вно гром греме-ел, И ве-етры в дебрях бу-ше-ваали.
Александр Моисеевич, не выдержал, на какое то время поддержал сына…
Ко славе страстию дыша, В стране суровой и угрюмой На диком бреге Иртыша Сидел Ермак объятый думой
Товарищи его трудов, Побед и громкозвучной славы Среди раскинутых шатров Беспечно спали средь дубравы
Андрей замолчал было. И пережив проигрышами несколько куплетов, выразительно, громко снова запел:
Кучум презренный царь Сибири Прокрался тайною тропою… И пала грозная в боях Не обнажив мечей дружина.
Нахлынувшее на парня видение Ермака в кольчуге (царского подарка) посредине Иртыша, холодной волной окатила его с ног до головы…
А между тем ехали уже по просёлочной дороге от райцентра Саргатка в деревню Степановку. Полем околосившейся пшеницы. – С песнями-то дело спорится, и время летит… не мямлит.
Колокольчик под дугой, как жаворонок в небе, звенел!..
И, чтобы избавится от сурового наваждения, жених лихо заиграл и разухабисто запел тоже русскую, народную – «коробейника»:
Располным-полна коробочка, Есть там ситец и парча. Пожалей душа моя зазнобушка, Молодецкого плеча.
…Расстегнул верхнюю пуговку косоворотки…
Выйду, выйду в рожь высокую, Там до ночки погожу, А завижу черноокую – Все товары разложу.
Подул тёплый ретивый встречный ветер.
Вдалеке справа на безлесной гриве размахалась своими длинными рукавами-крыльями мельница – каждым сучком на лопастях чертила в пространстве невидимые окружности… Андрей застопорил гармошку и залюбовался этим бесхитростным, хорошо вписывающимся в природу, деревянным, рубленым из кругляшей, сооружением. Густые волосы жениха взлохматились копной. Сёмка Зубов правил, слушал. Ёкала селезёнка жеребца Холзана.
Пропев эти куплеты, Андрей, по какой-то неясной причине, два следующие исполнил опять же проигрышами. И запел снова, ещё более выразительно:
Катя бережно торгуется, Всё боится передать Парень с девицей целуется, Просит цену набавлять.
Дорога стелилась, стелилась…
– Вот уже и степановские леса!.. – объявил Андрей. Хороши: раскидистые вековые берёзы с обеих сторон просёлка! Ветви свисали почти до чернозёма. Лес богатырский!…
Слева и справа – лес, гуще и гуще. Мокрица-сволочь лезла. Глаза слезились… Сорока обогнала телегу и села на сук дерева впереди. Поджидала… Рысак не сбавлял скорости.
Вспомнились парубку отголоски деревенских вечёрок, и страшно захотелось курить. А при отце Андрей ещё ни разу не пробовал… Стеснялся. И вдруг ему, как это всегда бывает при сильном желании, пришла на ум спасительная мысль!.. Он глянул на отца. Тот подрёмывал. – Вот, хорошо-то, – подумал, – и Халзан в шорах, не видит. – Сёма, перелазь на моё место, И дай-ка мне вожжи! – тронув его рукой, негромко попросил Андрей и, поднося к губам указательный и средний палец, жестом объяснил причину.
Мотало, словно в шторм лодку.
Утвердившись в роли кучера, Андрей на ходу закурил. Затянулся, зажмурив глаза от удовольствия. Встал во весь рост и замахнулся концом вожжей на Халзана. И больше не стал тревожить рысака. Тот мчал во всю мочь… а галопом иноходец не умел.
Тучи прикрыли солнце. Коршун выпустил «шасси» с цепкими когтями, совершая в небе круги над чистиной.
Тут же налетел шквальный ветер с завихрениями и айда — сквозняком по просеке!.. Папироса «сорить» стала!..
Подол рубахи неожиданно вспыхнул от посыпавшихся искр и опавшего торца… Пока впопыхах, с выпученными глазами Андрей расстёгивал ворот рубашки, пламя разрослось во всё пузо… и руки стало обжигать. Парень самопроизвольно развернулся лицом к отцу. Александр очнулся, мгновенно оценив ситуацию, рванул вниз и в стороны обеими руками изо всей силы и содрал распашонку с Андрея!..
… «Как же я предстану перед Анисьей и её родителями»! – тяжёлая, как холодный свинец досада терзала сердце Казанцева Андрея. Он невольно уронил голову на грудь…
– …Такой вот случай, такая примета, – мой отец помолчал и продолжил: – С тех пор и взвинтилось всё по бездорожью кувырком. Потчевала жизнь без меры… чёрным хлебом с полынью. Горьким.
В селе Горькое и Оня умерла.
Да нет, первые-то года четыре мы жили с Анисьей всем на загляденье, на славу. Юнцы были же, – отец усмехнулся чему-то своему, из далёкого прошлого, – ты рос шустрым, да смышлёным… Вовка-пузан появился на свет. Семья!.. слышь, брат!.. Да, через три месяца … Всё, Гордеев узел, – папка смахнул непрошенную слезу припухшей, раненой в запястье левой рукой, – умерла моя любимая жёнушка. Да ладно б… вы остались без родной матери. Эх, что там, судьба не спросила…– дальше больше, того тошней: лишение избирательных прав тяти.
И затянул, было, песню лирическую:
Когда-а б имел златые горы и ре-еки полные ви-ина…
– Нет, теперь не поётся, – горько заключил. – Сено с полынью, видишь ли… понимай, как знаешь. И что интересно: тот же человек, преподобный Храмцов Кирилла Иванович, помнишь, дал мне «добро» на женитьбу и… лишение избирательных прав тяти и матери. Со всеми вытекающими из этого последствиями: … раскулачивание с конфискацией имущества и высылка родителей за Васюганские болота, исключение меня из комсомола… ты бы знал. И сколько же нужно быть хладнокровными, или бессердечными, Женька, чтобы Александра Моисеевича Казанцева, моего пятидесятисемилетнего отца, после приговора в Омской тюрьме к раскулачиванию и высылке его с семьёй на север Сибири, этапировать в одно место. А следом выслать мою мать родненькую, женщину шестидесяти двух лет, с больными ногами, тоже на север, теперь Томской области, но в другое!.. Страшно подумать. Я ведь у родителей был поздний.
А потом… Отечественная война, фронт… Да, война, война, – отец тяжело вздохнул, – сидел в обороне под Ленинградом в сырых окопах. Прочувствовал. Знаю, что значат «Ель, сосна, да мох седой», – как писал великий русский поэт Александр Сергеевич Пушкин. Ранение… Я тогда, грешным делом, думал, что фашисты победят нас, мы проиграем. Сам посуди: командир батареи командует: «Параллельный огонь!!..» – а руки на животе скрещивает. Да и вида огня такого вроде бы не было. Команды такой. Запутался командир в терминах. Стыд. Баллистика. В штыковую ходили. И от взрывов глох. Эх, война ты кровавая!.. – взволнованно повторил отец. Да что там… вы в детдоме… ранение, контузия, опять же эта проклятая. Женитьбы… сечёт жизнь шашкой направо и налево. – Папка опустил высокий лоб с глубокими залысинами на растопыренные пальцы здоровой руки, заплакал.
– Давай, выпьем, Евгений. Ты теперь взрослый. – любовно посмотрев на меня, как-то трепетно произнёс он, порядком уже захмелевший. Долил в мою рюмку «Столичной» и свой наполнил, как говорят, со стогом.
Слёзы накатывались. Глаза мои часто моргали…
Чокнулись. Поднося к губам дрожащей рукой этот тонкостенный, круглый стограммовый стаканчик, перед тем, как залить жгучую влагу в свой рот, отец заявил: – После моих похорон, Женька, станете устанавливать памятник на моей могилке, не забудьте, позаботьтесь высечь на нём, или написать несмывающейся краской крупным шрифтом:
«ПОКОЙНЫЙ ВОДОЧКУ ЛЮБИЛ».
… Выпил. Поморщился и, и стал как-то неловко, суетливо поддевать вилкой кусочек петушатины и кругляшки лука из своей мелкой фарфоровой тарелки, возобновляя попытки ловить ртом… – Что это ты, папа, на тот свет собрался? – Да, нет, – отреагировал он, и опять, подцепив вилкой кусочек мяса, закончил, предложение, обращаясь к своей теперешней жене, ожидая подтверждения: – Правда, Евдокия?!.. – Правда-правда, – ответила она, только что возвратившаяся к столу после хлопот по хозяйству. Оперлась о плечо мужа и стала добавлять в его тарелку мелко насеченной картошки жареной и ножку петуха, зарубленного в честь гостя, то есть меня.
Отец пьянел на глазах…
Я вышел во двор. На луну выл пёс Верный. Блистали звёзды.
ПОСЛЕСЛОВИЕ: Роясь в документах отца, оставшихся после его смерти, извлечённых мной из кирзовой полевой сумки младшего лейтенанта медицинской службы Андрея Александровича Казанцева, (добротно сработанной в годы Великой Отечественной) я извлёк из неё тоненький блокнотик с пластиковыми корочками подержанно-голубого цвета. Судя по размытым, написанным фиолетовыми чернилами строкам, книжечка попадала в сырость – в ней, среди записей куплетов песен и адресов было:
ПАМЯТИ МАТЕРИ. Из «книга лирики» поэта
ПОСЛЕСЛОВИЕ:
Ты любим изустно.
* – невеста. См. Дл.
|
|
РУССКИЙ ЛИТЕРАТУРНЫЙ ЖУРНАЛ |
|
Гл. редактор журнала "МОЛОКО"Лидия Сычева
WEB-редактор Вячеслав Румянцев |
